Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 12 : Марк Олден

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу




Глава 12

Было уже около полудня, когда Бен Дюмас открыл своими ключами дом Кена Ёкои в Гринвич Виллидж. Позади него стоял Оскар, он обнюхивал поношенный атташе-кейс Дюмаса и вилял коротким, почти безволосым хвостом. Среди прочего, в кейсе лежала коробка собачьих бисквитов с мятой — любимая пища Оскара, предел желаний.

А ещё в атташе-кейсе лежало триста миллиграммов экспериментального лекарства — аэрозоля пентамидина. Лекарство это, выпускавшееся в виде порошка, который следовало разводить стерильной водой, предназначалось для борьбы со смертельной пневмонией, сопровождающей последнюю стадию СПИДа.

Официального утверждения этого лекарства ещё не было, оно ожидалось в начале следующего года. Д-р Пауло да Се, семидесятилетний бразилец, лечивший Кена Ёкои неутверждённым препаратом, рекомендовал не меньше трёх доз в месяц. Без этого лечения Ёкои умер бы сразу же.

Дюмас покупал лекарство на чёрном рынке, платил много. Само лекарство плюс врач и ингаляторное устройство обходились в тысячи долларов. Деньги были защитой Дюмаса от одиночества.

До заболевания СПИДом Ёкои, японец лет сорока с чем-нибудь, невысокий, с большой квадратной головой и сонными глазами, был харизматическим человеком, чья жизненная энергия сметала всё на своём пути. Работал психиатром, вёл частный приём в своём доме, где также выращивал призовые розы. А ещё он находил время поддерживать в прекрасной форме тело, занимаясь бодибилдингом и кендо — это традиционное японское искусство фехтования.

Они понравились друг другу с первого взгляда: Дюмас отреагировал на интеллект Ёкои, а тот — на первобытную силу Дюмаса. Оба были гомосексуалами, во всём любили порядок, однако же нуждались в постоянных радостных эмоциях, которые, в общем, находить удавалось. Во гневе любой из них мог уничтожить кого-нибудь, ни секунды не мучаясь потом угрызениями. Больше всего в японском психиатре Дюмасу нравилась его способность управлять другими — у Дюмаса это тоже неплохо получалось.

В фойе дома, обшитом красным деревом, он снял пальто и шляпу, повесил их в огромный стенной шкаф. Несколько мгновений рассматривал прекрасный цветочный узор на плетёном столике. Узор был сезонный, очень популярный в Азии. Он назывался «Зимнее обещание» и состоял из веточек толокнянки, азалий, фиалок и листьев чертополоха — это сочетание символизирует близкий приход весны. У Дюмаса это был самый лучший узор из всех что он делал.

Икебана стала его хобби не столь уж давно. Кен Ёкои предложил это занятие как разгрузку от полицейской работы. До знакомства с психиатром Дюмасу и в голову не приходило, что у него может быть талант к чему-то эстетическому. Оказалось — есть, и он творил прекрасные узоры из натуральных и шёлковых цветов.

Всё так же с атташе-кейсом в руке, Дюмас прошёл через гостиную и обеденную зоны, они были связаны симметричным убранством из ротанга и китайского стиля мебели времён Регентства, ориентальными коврами и таиландскими столиками. В обеих комнатах были книжные шкафы от пола до потолка, камин, полы из выбеленного дерева и японские складные ширмы, разрисованные сценами сезонов года.

В кухне приготовил Оскару бисквиты на тарелке, смочил водой, вынес собачий ленч в задний дворик. Пока трёхногий пёс ел, Дюмас, присев рядом с ним на корточки, невидящими глазами смотрел на оранжерею. Ещё в начале их знакомства Ёкои сказал Дюмасу: «Ты превосходишь большинство людей — ты умнее, правдивее, более разрушителен. Следовательно, ты должен быть и более творческой личностью. Ты достаточно несчастен, чтобы творить».

«Несчастен? Определённо», — согласился Дюмас. Годы работы с подонками любого полицейского могут сделать несчастным. Но творческой личностью Дюмас не был. Не то чтобы глупый, нет: читал «Нью-Йорк Таймс», ходил в оперу… собирал книги о путешествиях, это хобби появилось у него на флоте, куда он поступил в пятнадцать лет, преувеличив свой возраст. А творческая личность… нет, это не о нём.

С другой стороны, возиться в маленькой теплице Ёкои ему нравилось. Благоухание и красота цветов создавали какой-то новый чудесный мир, Дюмас полностью в нём растворялся — нечто новое в его жизни. Нисколько не похожее на зашмарзанную квартирку в Бронксе, где он жил с вдовым отцом и дядей; оба насиловали его, пока он в четырнадцать лет не убежал из дома.

Ёкои понимал: оранжерея затронула в Дюмасе что-то очень глубокое, такое, о чём он и говорить не мог. Это «нечто» находилось в основании стены, которую он воздвиг для защиты от общества, презрительно относящегося к полицейским и педерастам.

"Многое о себе ты уже знаешь, — сказал ему Ёкои. — «Сейчас прими и другого Дюмаса, у которого таится красота внутри».

"Если другой я существую, — возразил Дюмас. — «Мне нельзя этому поддаваться. Если размякну, не смогу выжить на улицах».

Ёкои взял его за руку. "Окончательно убедившись, что мы гомосексуалы, мы начинаем жить с пустотой внутри. Не будучи ни больными, ни уродами, мы всё же оказываемся как бы лишними для общества, не находим себе места в общей схеме вещей. Мы притворяемся, что их неодобрение ничего для нас не значит. Это не так. Поэтому ты должен принять себя целиком. Иначе будешь жить как птица с одним крылом. Полное одобрение себя. Вот что тебе нужно. Вот что нужно нам всем.

Под влиянием Ёкои у Дюмаса проявился интерес к классической музыке, азиатской культуре и, конечно, икебане. Он даже стал одеваться лучше. Быстрый ум позволял ему мгновенно схватывать новые идеи и понятия. Но только любовь, связавшая его с Ёкои, сделала процесс обучения волнующим и радостным. Дюмас находился в психологической зависимости у японца, такого с ним раньше не случалось.

Что же до Ёкои, то его захватила чувственность и непредсказуемость полицейского. Ни один любовник не приносил ему столько радости, как этот человек, которого он называл «мой благородный дикарь».

Из-за огромного сексуального аппетита Дюмас редко оставался верным одному любовнику. Трёхлетняя связь с изысканным Кеном Ёкои была отдельной главой в его жизни. А близость -не только физической, но и духовной. Поэтому Дюмас не изменял Ёкои, он даже никогда не злился на него. Впервые в жизни он встретил человека, которому полностью доверял.

Они познакомились тем вечером, когда Дюмас убил Индию Сабогаль, тридцатидвухлетнюю пуэрториканку с большой грудью, жену своего партнёра детектива Луиса Сабогаля. Индия требовала развода, ей надоели бесконечные измены мужа.

Хуже того, она грозила пойти во Отдел Внутренних Расследований и всё рассказать, если он не выплатит ей при разводе крупную сумму. К этому заявлению нельзя было относиться легкомысленно. Индия Сабогаль много знала о муже и Дюмасе — лет на тридцать тюрьмы.

Она знала, что они отнимают у торговцев наркотиками товар и деньги, берут дань с манхэттенских ночных клубов, предоставляют торговцам наркотиками информацию об ордерах на обыск, продают оружие, «уоки-токи» и полицейские значки доминиканским и чёрным бандам.

Она знала, что педерасты-проститутки платили Дюмасу своими услугами за наркотики и деньги, взятые им из полицейского хранилища вещдоков, что Дюмас и Луис Сабогаль утопили торговца наркотиками в его ванне и потом унесли чемодан, в котором было пятьдесят пять тысяч долларов и два кило кокаина.

Луис Сабогаль пожаловался Дюмасу:

— Эта сука хочет двести пятьдесят тысяч наличными, без налогов, иначе сдаст меня.

— Нас. Она сдаст нас, — поправил его тот.

— У меня нет таких денег, а если б и были, я бы ей не дал. Эта женщина должна уйти. И как можно быстрее. Но сам я её сделать не могу. Она моя жена. Кого-нибудь другого, пожалуйста. А Индию не могу.

Дюмас вздохнул.

— Наверно, ты хочешь поручить это мне, амиго. Я просто в восторге. Да, я от восторга сейчас в штаны намочу.

— Послушай, я же не виноват, — взмолился Сабогаль. — Клянусь могилой матери, я ей не всё рассказывал. Ну, кое-что говорил, да. Она же моя жена. А остальное она сама высчитала. Индия очень даже не дура.

— Давай поговорим о том, когда и где это сделать. Я хочу знать, занимается ли Индия джоггингом, ходит ли в церковь, навещает ли когда-нибудь родственников. Хочу знать, как у неё с наркотиками. Мне нужны все детали, партнёр.

На половине рассказа Сабогаля о жене — в частности, он упомянул, что она «снежная птица»: нюхает кокаин — Дюмас остановил его, подняв руку.

— Бал. Там это и произойдёт. Там ты получишь мгновенный развод.

— Ты свихнулся. У тебя получается, что ты подойдёшь к моей жене и замочишь её, когда рядом будет тридцать-сорок человек. К тому же она тебя знает в лицо. Иисусе, опомнись. Я бывал на этих балах, знаю, сколько там народу собирается.

— Но так ещё интереснее, ты согласен?

Сабогаль закатил глаза, думая: а ведь он это сделает. Пять лет партнёрства с этим психом, пора бы его знать. Он сделает.

Через три дня Индия Сабогаль и её брат Дэнни будут присутствовать на балу в Доме моды, где собираются «королевы» [В данном случае — мужчины-педерасты, одевающиеся в женскую одежду].

На этих балах, которые проводятся с 1920-х годов, участники демонстрируют под музыку разработанные ими модели одежды. Ближайший такой бал назначен на канун Дня всех святых. Идеально, подумал Деккер. Идеально.

Королевы на этих балах выступали как дом, как одна команда. В гомосексуальной субкультуре с её особыми правилами, языком и культурой, брат Индии, Дэнни, считался суперзвездой, выступал он под именем мисс Флёрет. Он был популярным певцом-танцором в гомосексуальных барах, и хотя они никогда не встречались, Дюмас о нём знал понаслышке. Индия Сабогаль брата очень любила и была для него менеджером, шофёром и защитником. А ещё она разрабатывала модели для него и Дома моды.

— Теперь Индия — моя проблема, — заявил Дюмас. — Ты же только постарайся в тот день быть на людях, скажем, с десяти вечера до часу ночи. И расскажи мне об этом бале, особенно о закулисных помещениях или где там королевы одеваются.

— Тебе может понадобиться приглашение. Индия обычно держит дома несколько штук для родственников и друзей. Когда выступает её прекрасный Дэнни, она любит видеть полный зал. А он, тьфу, эдакий маленький козлик, всё время занимает у нас деньги.

Дюмас помотал головой.

— Никаких приглашений. Войду я не в парадную дверь.

Канун Дня всех святых. В одиннадцать двадцать две вечера, непривычно тёплого вечера для этого времени года, Дюмас приближался к Дому моды на Нижнем Ист-Сайде. Не самый лучший район, подумал он мрачно.

Жили здесь в основном латиноамериканцы, китайцы и чёрные, попадались пожилые евреи, сбежавшие от погромов в России и Восточной Европе. Многие дома стояли заброшенные, придавая улице пустынный и зловещий вид.

Дюмас был в чёрном парике, тёмных очках и поношенном пальто, которое купил у старьёвщика. Кроме того, на переносицу он прилепил повязку, а между дёснами и верхней губой засунул вату. Через правую руку у него было перекинуто элегантное вечернее платье из шёлка ручной окраски. За поясом пистолет с глушителем, серийный номер спилен.

Убить Индию в окружении людей будет не просто, но Дюмасу как раз это и нравилось. Чем сложнее дело, тем большее он получал удовлетворение. Кризис давал ему ощущение счастья. Намеренно подвергая себя риску, он как бы самообновлялся.

Впереди Дюмаса двигалась группа людей с ярко раскрашенными «могиканскими» волосами, в кожаных масках, с цепями и шипами, в резиновых платьях. Совсем рядом ориентальный мужчина в юбке-саронге курил сигарету с марихуаной. Слева бородатый белый мужчина в юбке-обруче держался за руки с худым негром в мини-юбке. Дюмас мысленно вздохнул: цирк, что ли?

Он посмотрел на небо. Полная луна. Но и при луне освещение было тусклое. Уличные фонари давно порастащили или побили. Однако Дюмаса эта полутьма устраивала. Труднее будет его узнать.

Под ногами хрустели пустые ампулы от наркотиков. Из окон чёрные и латиноамериканские юноши выкрикивали непристойные ругательства. Один из маленьких поганцев бросил что-то тяжёлое, чуть не попал в двух тощих женщин в одинаковых белых костюмах и с шипастыми ошейниками на шее.

Женщины ускорили шаг. Остальные, включая Дюмаса, поспешили за ними. Он-то не боялся, напротив. Однако нельзя привлекать внимание, выделяясь смелостью из толпы.

Дверь охранял латиноамериканец лет тридцати в комбинезоне парашютиста и с рычащим ротвейлером на цепи. Вид у собаки был устрашающий.

Дюмас, отделившись от остальных, прошёл к задней стене зала, минуя сгорбившихся под окнами наркоманов и бездомных. Бал начнётся в полночь, на что же глазеют эти отбросы? Тут из зала донеслись звуки сальсы, приветственные возгласы и аплодисменты. А, они скрашивают себе жизнь, наблюдая выступления танцоров, это как бы разминка в зале перед главным событием. На несколько минут дерьмовый мир вокруг перестаёт существовать…

Дюмас наблюдал, как трое латиноамериканских королев спускаются по маленькой лесенке и скрываются внутри здания. Все трое курили сигареты с марихуаной.

Он огляделся по сторонам. Никого рядом не было, никто на него не смотрел. Вытащив пистолет из-под пальто, он спрятал его под платьем, перекинутым через руку. Он был совершенно спокоен и улыбался вполне естественной улыбкой.

По короткой железной лестнице он спустился к заднему входу в зал. Здесь дверь охраняли чёрный бодибилдер в свитере, зелёных шортах и белых ковбойских сапогах, и тощий доминиканец с оранжевыми волосами и кольцом в носу. С шеи у него свисала сложенная опасная бритва на тонкой золотой цепочке.

За их спинами Дюмас видел коридор с низким потолком, по нему озабоченно бегали туда-сюда люди. Луис предупреждал, что во всём здании будет хаос. Но так даже лучше.

Дюмас очень спокойно протянул бодибилдеру платье и сказал:

— Это для Дэнни де ла Вега.

Под платьем он целился из пистолета негру в пупок. Автоматизм, ничего больше. Если не удастся войти мирно, Дюмас вовсе не собирался убивать негра. Уйдёт и попробует в другой раз.

Доминиканец жадно уставился на платье, а бодибилдер — он был в зеркальных очках от солнца — дёрнул головой в сторону коридора, показывая, что Дюмас может войти.

Коридор напомнил Дюмасу поезд подземки в час пик. Похожий на туннель, он был забит людьми. Некоторые, прислонившись к стенам, пили дешёвое вино из бумажных стаканчиков. Другие угощали себя разнообразными наркотиками. Вот где можно было произвести массу арестов…

Участники шоу позировали фотографам, кого-то нервного успокаивали перед выступлением, куда-то тащили платья разных фасонов и туфли. Дюмас наступил на что-то вроде маленькой собачки — оказалось, что длинный чёрный парик. Две королевы плакали, обнявшись, косметика бежала ручьями. Всё это показалось Дюмасу забавным.

Не понравились ему запахи — пота и мочи, не понравилась жара и чересчур влажный воздух. Поскорее бы покончить с Индией Сабогаль и снять пальто. И под париком начало чесаться — тоже проблема.

Музыка из громкоговорителей вырывалась такая, что нервы натягивались и могли вот-вот порваться. Дюмас отправился искать Индию, платье он придерживал: могли выхватить и убежать.

В одной из комнат для переодевания он её и нашёл. Индия стояла у чуланчика уборщицы, он служил ей временным гардеробом. Сегодня пухленькая полногрудая Индия была в ярко-розовом комбинезоне, чёрных сатиновых туфлях и с фальшивым шиньоном. Дюмас наблюдал, как она помогает подгонять платье из голубого шёлка самой красивой королеве, какую он когда-либо видел. Наверное, это и был Дэнни, а если так, он действительно роскошен. Фигурка, конский хвостик на голове, руки изящные и титьки ничего — их обеспечили инъекции гормонов и силикон. У Дюмаса даже эрекция появилась.

Не меньше двух человек здесь могли опознать Дюмаса, одна из них — Индия Сабогаль. Второй — молодой блондин тяжеловес, бармен из педобара на Джейн-стрит.

Блондин был раньше любовником Дюмаса, кончилась эта связь шесть месяцев назад, когда Дюмас из ревности сломал парню обе руки. Сейчас блондин у дальней стены держался за руки с молодым латиносом в зелёном тюрбане и халате, сшитом из серых занавесок. Они, как и все остальные здесь, не обращали никакого внимания на Дюмаса.

Индия Сабогаль стояла к Дюмасу спиной, и он смог приблизиться. Пробираться сквозь толпу было нелегко. Платье чуть не вырвалось у него из рук, задев за шипастый кожаный браслет у какого-то парня.

Дюмас был уже от Индии в двух шагах, когда она вдруг всплеснула руками и отошла. Её помощники возбуждённо тыкали пальцами в подол у Дэнни. Очевидно, с ним возникла проблема.

Дэнни, тем временем, жил в своём мире. Вытянув одну руку над головой, он рассматривал поддельный бриллиантовый браслет, который надел поверх длинной голубой перчатки вечернего стиля. Он ещё любовался своими стекляшками, когда Индия вошла в чуланчик — искала что-то. Ругаясь на испанском, оба её помощника увлечённо щупали подол. Дюмас улыбнулся. Самое время пробить его сестрице билетик.

Он двинулся вперёд, прошёл совсем рядом с Дэнни, учуял его духи, в глаза бросились прыщики на голой спине.

Ещё четыре шага, и Дюмас оказался у чуланчика, где Индия стояла на коленях спиной к комнате. Он смотрел, как она раздражённо роется в чемодане, полном обрывков ткани. С испанских ругательств она вдруг перешла на английские.

Дюмас огляделся. Никто не смотрит. Пора.

Не вынимая пистолет с глушителем из-под платья, он прижал его к фальшивому шиньону Индии и два раза выстрелил. Она упала вперёд, на чемодан, половина тела оказалась в чулане, половине снаружи. Мясистая рука с кольцами опрокинула стоявшие рядом туфли на высоком каблуке.

Уронив платье на труп Индии, Дюмас убрал пистолет под пальто и пиджак, за пояс. Всего лишь ещё одно убийство, связанное с наркотиками. Индия была кокаинистка, не надо об этом забывать.

Повернувшись, он спокойно прошёл сквозь бурливую толпу, не спешил, чувствовал себя спокойнее, чем за весь день. Чистый прихлоп в комнате, полной людей, и он не попадётся. Ради такого кайфа Дюмас был готов рисковать жизнью каждый день.

Выйдя из здания, он сразу нырнул в пустое фойе соседнего дома и снял там пальто. Удостоверившись, что карманы пусты, он убрал парик, вату и тёмные очки, засунул их в карман пиджака. Затем свинтил с пистолета глушитель, то и другое положил в противоположный карман пиджака. Позже разберёт пистолет и вместе с глушителем бросит в воду.

Насвистывая что-то латинское, он пошёл прочь — и думал о том, что Дэнни теперь, наверное, потребуется утешитель. Дюмас всегда может его найти и предложить это самое утешение…

Примерно в квартале, на Второй авеню, он положил пальто на крышку переполненного мусорного бака. Через пять минут оно уже перейдёт в собственность какого-нибудь бродяги. Назовём это небольшим возмещением за жизнь Индии Сабогаль. А теперь Дюмасу хотелось есть.

Он повернул в сторону китайского ресторанчика, где, на его взгляд, кормили хорошо. По этому району вообще-то не следовало ходить пешком, но у Дюмаса было настроение прогуляться. А если кто-нибудь попробует его ограбить — ну что ж, никому не запретишь рисковать, а Дюмас готов к любой встрече.

Он думал, не сдёрнуть ли с Луиса плату за убийство Индии. Если б не Луис и его длинный язык, эта дурацкая ситуация просто не возникла бы. Так, может, Луис и заплатит партнёру за услугу? Дюмас ещё рассматривал эту идею, когда увидел…

Да. Осложнения и неприятности. Строго говоря, ничего такого ему бы не надо сейчас, когда он покидает место убийства, в котором выполнял роль фигуры первого плана.

Дюмас свернул налево и остановился, сливаясь с тенями, которые отбрасывали пустые фасады магазинов. Прищурившись, смотрел вперёд. В конце квартала четверо парней — молодые латиносы — вышли из-за потрёпанного голубого «Форда», стоявшего боком, передние колёса на тротуаре, задние на мостовой. Стоя плечом к плечу, они поджидали двоих мужчин и женщину, которые пересекали улицу.

Дюмас подумал: какого же чёрта я буду сейчас делать? Латиносы сейчас возьмут за жабры этих граждан. У одного была цепь в руке, у другого нож или отвёртка, Дюмас не мог разглядеть. Третий держал мачете на плече, будто это винтовка.

Не замечая опасности, хорошо одетые граждане продолжали оживлённо разговаривать, они вели себя как туристы на природе. Один мужчина — невысокий, европейские черты лица, пышные седые волосы и серый костюм, очень дорогой на вид. Рядом с ним высокая блондинка в твидовой юбке, голубой куртке и сапожках. Третьей потенциальной жертвой был совсем невысокий азиат с выразительными руками, в очках. Да эти барашки сами напрашиваются, презрительно подумал Дюмас.

Лучше всего было бы отойти, не мешать ограблению. Иначе придётся объяснять начальству, как он оказался в этом районе, где в это же время вышибли мозги жене его партнёра.

Пусть этих идиотов разденут. Следующий раз подумают дважды, прежде чем забредать в такую дыру. Если останутся живы, конечно.

Но, при всех этих мыслях, Дюмас вдруг обнаружил, что бесшумно идёт вперёд, туда, где латиноамериканцы припёрли этих троих к угловому фонарю. В таких ситуациях к нему возвращались дурные воспоминания, связанные с издевательствами, которые он перенёс в детстве. Каждый раз, когда он избивал какого-нибудь гада, Дюмас в каком-то смысле мстил отцу и дяде. Вот почему он и стал полицейским.

Дюмас держался левой стороны, теней, осторожно переступал через пустые бутылки и пивные банки, старался обходить шприцы, оставленные наркоманами. Подобравшись почти вплотную к латиносам, он вытащил из кобуры служебный «Смит-и-Вессон» и переложил его в левую руку.

Для правой руки предназначалась хранившаяся в заднем кармане короткая дубинка — кожаная, в форме морковки, со свинцовой сердцевиной. Такая хорошо ломает кости, ей можно убить. Дубинка хорошо легла в руку, он натянул петлю на запястье. В голове чуть зашумело — он любил эту лихорадку перед боем.

Прихлопнул Индию Сабогаль он не без удовольствия. Какой-либо враждебности к ней он не чувствовал. Ей необходимо было уйти, он это сделал, вот и всё. А вот развлечение с четырьмя латиносами — совсем другое дело. Назовём это чем-то личным. Дюмас тоже был когда-то жертвой.

Держа руки за спиной, он ступил под свет уличного фонаря. Струйка слюны текла у него из уголка рта. Холодные глаза не моргали. Лихорадка в крови сделала его немного сумасшедшим. Сейчас хотелось только уничтожать.

Как и любая волчья стая, эта хотела не только денег, но и проявить власть. Высокая блондинка привлекла внимание плотного темнокожего доминиканца, он поигрывал кончиком мачете с ниткой жемчуга, свисавшей у неё на шее. Окаменевшая от страха, она старалась сохранить самообладание.

— Возьмите что хотите, — проговорила она с английским акцентом, — только, пожалуйста, не делайте нам ничего плохого.

Доминиканец провёл тыльной стороной ладони по её грудям. Она поморщилась, и он сказал:

— Может, мне нужно что-то другое. Может, я хочу взять тебя на крышу. Захватим вина, зелья. Всю ночь будем гулять. Тебе понравится. Я тебе понравлюсь.

Закрыв глаза, перепуганная женщина помотала головой.

Когда двое доминиканцев начали обыскивать мужчин, четвёртый из грабителей, высокий тинэйджер с оспинами на лице, вооружённый велосипедной цепью, почувствовал кого-то за своей спиной. Он повернулся, и Дюмас ударил его дубинкой по ключице — парень с воплем рухнул на мостовую.

Стройный смуглокожий латинос, который изучал бумажник своей жертвы, даже повернуться не успел. Дюмас ударил его сзади в правый локоть. Тот завизжал, хватаясь за разбитую руку, и бумажник взлетел в воздух. Быстро перебирая ногами, он споткнулся об обочину и упал на колени.

Парень с мачете от великого удивления замер. Посмотрев на своих лежащих товарищей, он несколько мгновений рассматривал Дюмаса, потом сказал:

— Ты псих, что ли? Я тебя убью, задница. Вот сейчас и убью. — Он сделал два шага к полицейскому, мачете по-прежнему лежало на плече.

Однако он остановился, увидев левую руку Дюмаса — с револьвером, который смотрел ему в лицо. Не только остановился, но и стал похож на статую. Рука его сильнее стиснула мачете.

— А не хочешь это бросить? — очень тихо молвил Дюмас.

Доминиканец заколебался, его глаза горели от ненависти. Дюмас ждал, револьвер оставался в прежнем положении. Наконец доминиканец разжал руку, мачете упало на тротуар. Дюмас быстро перевёл револьвер на последнего грабителя — маленького, пучеглазого, с гнилыми зубами. Но с этой стороны никакая опасность не грозила. Стоя между двумя мужчинами жертвами, он даже не шелохнулся, чтобы помочь своим. Или он испугался, или слишком доверял парню с мачете.

Лихорадка в крови у Дюмаса утихала.

— Повернись и встань в позу, — приказал он пучеглазому. Тот подчинился — повернувшись к фонарю, упёрся в него руками, ноги расставил.

А тот, у которого только что было мачете, боевой дух ещё не потерял.

— Я чую дерьмо, — заявил он. — Наверно, где-то здесь легавый. Вонючий легаш. — Он плюнул, чуть не попав Дюмасу на ботинок. — Если б у меня был мой ствол при себе, ты бы уже лёг. Грохнулся бы на свою полицейскую задницу.

Улыбаясь, Дюмас ответил:

— Всему своё время и место, Чико. — Он пнул латиноса в пах. Согнувшись пополам, тот со свистом втянул воздух и схватился за разбитую мошонку. Дюмас вздохнул и убрал револьвер в кобуру, а потом, будто вдруг вспомнив, резко ударил парня по голове дубинкой — доминиканец потерял сознание.

Дюмас посмотрел на «жертв», думая: ну, давайте послушаем. Полицейская жестокость, нарушение гражданских прав, расизм по отношению к национальным меньшинствам — весь обычный набор, которым пользуются либералы… Сюрприз. Ни слова от этого трио. Ни звука негодования по поводу бесчеловечного обращения с нашими латинскими братьями.

Более того, блондинка одобрительно кивала. Азиат, он оказался японцем, взирал на Дюмаса с живейшим интересом. От него исходили при этом какие-то сексуальные волны…

Дюмас быстро прохлопал пучеглазого. У маленького поганца нашлась заточенная отвёртка за поясом, другого оружия не было. Дюмас обнаружил также дешёвый пластиковый бумажник с долларовой банкнотой, два жетона для подземки, монетки и единственный презерватив. И, наконец, три ампулки с крэком, которые тут же раздавил каблуком — пучеглазый чуть не заплакал.

Теперь самое сложное. Нужно обезопасить себя, сделать так, чтобы эта маленькая стычка не связала его с убийством Индии Сабогаль.

Японец, у которого была крупная голова и сонный взгляд, выступил вперёд, явно собираясь говорить за всех. Сильно волнуясь, он взял правую руку Дюмаса обеими своими.

— Вы спасли нам жизнь. Не могу даже выразить, как мы благодарны. — Руки у него оказались необычайно мягкие, он не сводил глаз с лица Дюмаса.

Англичанка — вблизи она не выглядела столь молодой — поддержала его.

— Если бы вы не появились, страшно даже подумать, что могло произойти. Меня зовут Ровена Олленбиттл. Боже милостивый, я ещё дрожу. Ничего подобного в моей жизни никогда не случалось. Вы были великолепны. И восхитительны.

Дюмас зажёг сигарету, чтобы скрыть своё раздражение: из-за глупости этого трио сейчас под угрозой он сам. Тем не менее, ему нравилось слушать эту Ровену как-там-её. У неё был красивый английский акцент, так говорят высшие классы, раньше он слышал эту речь только в кино или по ТВ. О да, если б Ровена представилась троюродной кузиной английской королевы, он бы ей поверил.

Из них троих невысокий мужчина с седыми волосами казался самым напуганным. Вытирая пот со лба красным шёлковым платком, он шептал про себя на французском, будто ещё не верил, что худшее уже позади. Дюмасу не понравилась улыбка этого человека. Слишком широкая. Широко улыбаются испуганные люди, а пугаются люди слабые, им нельзя доверять.

Протянув руку, Седой назвал себя: Жан-Луи Николаи. Спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам. Очень признателен, мсье, очень, очень признателен.

— Таким как вы, здесь не место, — сухо проговорил Дюмас. — Вы же буквально напрашивались, чтобы вас ограбили.

Широкая нервная улыбка француза стала ещё шире.

— Ах, мсье, мы шли на костюмированное шоу. Да, костюмированное шоу. Поужинали в ресторане, совсем неподалёку отсюда. Я подумываю, не купить ли его. Видите ли, я занимаюсь ресторанным бизнесом. А потом я подумал — можно дойти пешком. Здесь же недалеко. Ничего с нами не случится.

— Неправильно подумали, — буркнул Дюмас. Хорошо бы эти клоуны ушли поскорее и не мешали ему заниматься своими делами.

Он обдумывал свой следующий ход, когда вдруг заметил нечто странное. Эти трое переглядывались как люди, которым есть что скрывать. Работая в полиции, Дюмас давно научился видеть такие вещи. Что они скрывают?

Японец с сонными глазами пристально смотрел на Дюмаса, и тот наконец понял. Он гомосексуал, и теперь он возбудился, насмотревшись, как Дюмас расправляется с доминиканцами. Ну, ничего удивительного. Тут японец опять заговорил:

— Прав ли я, предполагая, что вы полицейский?

Дюмас подумал: сыграем в поддавки. Он верно уловил, когда эти трое стали переглядываться и вести безмолвный разговор. По какой-то причине они не хотели, чтобы полиция лезла в их жизнь.

Дюмас улыбнулся.

— Я работаю в полиции, да. Желаете предъявить обвинения этой преступной группе? — Ну, ну.

Опять у них переглядки. Беззвучные сигналы перелетали от одного к другому. Дюмас с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться. Наконец японец продолжил свою мысль.

— Нет необходимости затягивать эту историю. Никто из нас не пострадал — благодаря вам. Так что мы лучше не станем предъявлять обвинения.

Дюмас уронил свою сигарету на мостовую и наступил каблуком.

— Как скажете.

Японец показал на доминиканцев.

— А с ними что?

Дюмас улыбнулся.

— Похоже, они глубоко задумались. Оставим их в покое.

Закинув голову назад, англичанка разразилась смехом.

— Чудесно. Я торчу. Мне нравится этот мужчина.

Глядя на мачете, лежавшее у её ног, она проговорила:

— Можем мы отсюда уйти? Лично я потеряла всякий интерес к этому королевину шоу. Меньше всего мне сейчас хочется смотреть на какого-нибудь мужика в бельишке его бабушки. Сейчас бы джина с тоником…

Кокетливо улыбаясь, она взяла Дюмаса под руку.

— А вы, сэр рыцарь, или Клинт Иствуд, или кто вы, не знаю, присоединитесь ко мне.

Француз взглянул на японца — что думает он?

— Может быть, обойдёмся без этого шоу, — предложил японец. Он мягко положил руку Дюмасу на бицепс. — Пожалуйста, извините, я не представился. Меня зовут Кен Ёкои. Доктор Кен Ёкои.


Декабрь, Вашингтон-сквер

Когда Дюмас вошёл в спальню Ёкои, толстая медсестра, негритянка с Ямайки, налаживала Кену капельницу. Очень концентрированный питательный раствор — его вводят больным СПИДом, которые сами уже не могут есть.

Прикованный к постели, исхудавший и облысевший от химиотерапии, Кен Ёкои держался на кислородной и других поддерживающих жизнь трубках. Он ослабел настолько, что позволял навещать себя только Дюмасу.

Когда сестра оставила их наедине, Дюмас поцеловал Ёкои в лоб, погладил по щеке.

— Принести тебе что-нибудь, бэйб?

Медленно качая головой, Ёкои прошептал:

— Где Оскар?

— На заднем дворе, у него грандиозная встреча с мятными бисквитами. Наверно, он первый в мире трёхногий гурман.

— Ровена?

Дюмас осторожно взял Ёкои за руку.

— Она прилетает из Лондона завтра вечером. Я встречу её в Кеннеди, оттуда едем прямо в Асторию, в наш дом. Аукцион начнётся в ту же минуту, как только она туда приедет. Рабов я проверил прошлым вечером. Они вполне готовы. Как обычно, я на это время усилил охрану дома.

— А наш друг Пак Сон?

— Смехотун появляется завтра. Или послезавтра. Ты его знаешь. Он считает себя очень хитрым. Назовёт время приезда, а в последнюю минуту передумает, чтобы ты дёргался. Но он явится. Он уже загорелся этой светленькой девчонкой, которую мы для него держим. И ещё ему надо продать побольше нарисованных денег, чтобы собрать тридцать миллионов долларов для полковника Ёнсама. Ровена уже получила мою последнюю информацию о покупателях, с которыми он хочет встретиться. Думаю, теперь этот отчёт у него. Если никаких сообщений нет, значит, всё в порядке и он едет сюда.

Ёкои сделал глубокий вдох.

— Он очень странный человек. Женщин долго не держит, трахает и убивает.

— Ты говоришь как феминист.

— А ты гомосексуал, что ли?

Держась за руки, они одновременно засмеялись. После нескольких секунд молчания Ёкои спросил о клиентах, которые собираются посетить завтра вечером аукцион сексуальных рабов у Ровены Дартиг.

Дюмас покачал головой.

— Просто удивляюсь, как они все сделали на это стойку. С двумя я говорил вчера. Ждут не дождутся. Один — Остерос, колумбийский банкир, он балдеет от рыженьких девочек с маленькими титьками. И ещё шведский лётчик, он похож на Керка Дугласа. Этот по-прежнему любит двенадцатилетних чёрных мальчиков.

Дюмас хохотнул.

— Каких только вкусов нет. Кстати, Ровена говорит, что Смехотуну не терпится схватить Тоуни Да-Силва.

Ёкои задумался.

— Тоуни. Тоуни. Она была моей пациенткой? Так трудно вспомнить. Так трудно.

Дюмас, у которого сразу защемило сердце, поцеловал ему руку, думая: это ужас — наблюдать, как любимый тобою человек умирает от СПИДа. И никакая религия, никакая философия тут не поможет. Дюмас давно не чувствовал себя таким беспомощным.

У Кена случались дни, когда его ум работал с прежней ясностью. Но в другие дни было до боли очевидно, что вирус всё больше и больше поражает его мозг. Ничего странного, если Кену показалось, будто он лечил Тоуни Да-Силва. Именно Кен выбрал немало сексуальных рабов среди своих пациентов, рабами становились самые неустойчивые и самые привлекательные. Других же находила Ровена Дартиг в своей благотворительной организации. Иногда и Жан-Луи Николаи приводил кого-нибудь, он отбирал живой материал на оргиях, которые посещал часто и с большим удовольствием. Работал же с умами рабов всегда Кен, убеждал их признать, что им природой уготовано быть в подчинении, что они — сексуальные животные, рождённые повиноваться своим хозяевам.

Ровена Дартиг платила за терапию, содержание рабов и дом в Астории, район Квинс, где они жили до продажи на аукционе. Если не считать редких продаж в Лондоне особо доверенному клиенту, аукционы всегда проводились за пределами Англии. По этому поводу Ровена однажды сказала Дюмасу: «Нравится мне ваша американская поговорка: где жрут, там не срут».

Она и покупателей находила по всему миру, это было как бы побочной продукцией механизма отмывания денег. Как сказал Кен Дюмасу, у Ровены Дартиг талант — эксплуатировать твои потребности, какими бы они ни были.

При помощи своего детективного агентства Дюмас проверял рабов — нет ли у них родственников или друзей, которые могут устроить неприятности. Агентство также обеспечивало охрану дома в Квинсе. Но при всём при том самым для операции важным Дюмас считал Кена. До самого последнего времени Кен, пока не обострились расстройства дыхания, занимался больными лёжа в постели, исхудание скрывал чёрным сатиновым халатом и перчатками, маска на лице прятала гнойники.

Дюмас наклонился ближе к Кену.

— Тоуни не была твоей пациенткой, бэйб. На неё меня навёл Николаи, она приходила в его ресторан с матерью.

Ёкои закрыл глаза.

— Теперь помню. Ты её ко мне приводил. Красивый ребёнок. Она сделает Пака Сона счастливым, даже если он и не склонен к длительным связям.

— Это верно, — согласился Дюмас. Тоуни Да-Силва довольно скоро умрёт, а всё потому, что Николаи купил этот ресторанчик, после ужина в котором Дюмас его уберёг от латиносов. На эту покупку Николаи занял у Кена Ёкои сто пятьдесят тысяч долларов под десять процентов — очень даже выгодный заём.

Однако француз не сумел удержать своего шеф-повара и ресторан рухнул через три месяца после открытия. Тогда Николаи как бы забыл о своём долге Кену, что нисколько не удивило Дюмаса. По просьбе Ёкои — к сожалению, уже после того как заём был выдан — Дюмас пропустил лягушатника через компьютер.

Оказалось, что у Николаи весьма необычные сексуальные вкусы, а рестораны он держал уже в разных местах — Ницце, Танжере, Сайгоне. Он занимался также контрабандой оружия, сводничеством и подделкой денег. Удача, политические связи и своевременное исчезновение свидетелей всё это время позволяли Николаи не попасть в тюрьму.

Ровену и Кена свёл он. Николаи и Кен познакомились в манхэттенском секс-клубе, где еженощно бывали оргии. С Ровеной Дартиг француз столкнулся в процессе отмывания денег через её благотворительный фонд. Такой человек вполне мог «забыть» о своём долге.

Заболев СПИДом, Кен стал отчаянно нуждаться в деньгах. Дюмас в финансовом отношении сделал всё что мог, затем потребовал, чтобы Николаи вернул всё, что он задолжал. Француз вручил ему пятьдесят тысяч долларов и заявил, что теперь он нищий. Он перестраивает кухню в ресторане на Восточной 64-й улице. У него налоговые неприятности, а профсоюзы загоняют в гроб. Но ему нужно лишь немного времени, и он вернёт остальное.

Дюмас заподозрил, что Николаи специально тянет, ждёт, когда смерть Кена аннулирует долг. Вот расчётливое дерьмо, с отвращением подумал Дюмас. И вскоре избавил его от ложного убеждения, что платить Кену Ёкои не придётся.

Без предупреждения он явился на квартиру к французу, а в конце разговора плачущий Николаи, глядя вниз, на приставленный к его паху швейцарский армейский нож, поклялся вернуть остальные деньги в течение недели. Вот почему на следующий день, в воскресенье, он пригласил Дюмаса в ресторан «Бугиваль» и посадил за три столика от миловидной девочки, которая пришла на ранний ленч с матерью и стройной рыжеволосой женщиной. Показав на девочку, Николаи сказал: «Её зовут Тоуни Да-Силва, и я думаю, что она может сделать нас обоих богатыми. Позвони Ровене, узнай, что она думает». У француза так сильно дрожали руки, что он с трудом зажёг сигарету.

Кен Ёкои у себя в спальне печально взглянул на капельницу и опять перевёл глаза на Дюмаса.

— Этот аукцион будет первым, который я пропущу. Ты уж мне расскажи все новости… Что не в порядке? У тебя злой вид. Что?

— Манни Деккер, — неохотно ответил Дюмас. — Он подбирается всё ближе, и меня это беспокоит. След Тоуни приведёт его прямо ко мне. Я решил, что если убить её родителей, он не выйдет на Рассела Форта и меня. А Деккер вчера вечером пошёл в ресторан Жан-Луи, у него там была встреча с подругой матери Тоуни — и увидел, как Жан-Луи и Ким Шин уютно беседуют в соседнем зале.

Дюмас вздохнул.

— Деккер и телохранитель Шина сцепились. Так этот Деккер не только его избил, а ещё и Шину выдал. А у Шина дипломатический паспорт, поэтому в деле участвует департамент полиции, корейская миссия и американское правительство.

— В чём же проблема? — спросил Ёкои.

— Проблема в том, что Рассел Форт забирает бумагу Пака Сона и передаёт мне и Жан-Луи. Мы затем передаём её Киму Шину в миссии Республики Корея, а уже он — Сону. Теперь предположим, что Деккер начнёт интересоваться, почему Шин и Жан-Луи такие приятели. Предположим, он как-то свяжет Жан-Луи со мной. А всё из-за того, что Деккер ищет мисс Тоуни, как называет её Ровена.

— Форт ещё в Вашингтоне? — осведомился Ёкои.

— Должен уже ехать обратно с дополнительной бумагой, которую потребовал Сон. Ким Шин ругался, что мы тянем с бумагой. Наверно, полковник Ёнсам поджаривает Сону пятки, а тот дышит огнём на всех остальных. Жан-Луи как раз пытался успокоить Кима Шина, когда появился Деккер. Я бы и сам мог там оказаться, если бы не поехал в Асторию готовить всё для Ровены.

Дюмас поднял два пальца.

— Моя вторая проблема — Деккер. Пару дней назад он пошёл в эту контору по наркотикам и взял профильные листы, которые представили двое полицейских, убитые наркомафией. Я получил по пятьдесят тысяч за каждого — показал на них, они работали под прикрытием. И никаких сожалений, бэйб. Нам нужны деньги, вот и всё. Но я не знаю, сможет ли Деккер высчитать, что сдала-то ребят баба Форта, Сюзен Скаддер. Вдруг…

Ёкои улыбнулся.

— Этот Деккер — он как летняя простуда. От него не избавишься.

— Деккера я знаю. Он не отстанет, но делать всё будет очень мягко и гладко. Рано или поздно раскопает, что Жан-Луи был знаком с Кимом Шином и Смехотуном в Сайгоне. Может надавить на Жан-Луи, а лягушатник выдаст меня. Кстати, как раз в Сайгоне у Деккера было столкновение с Шином и Паком Соном.

Кен Ёкои медленно поднял указательный палец.

— А ты или кто-нибудь из психопатов, которые у тебя работают, исследовал Деккера а своём верном компьютере?

Дюмас кивнул.

— Он чистый до скрипа. Или, может, надо сказать, что просто ещё не попался. По-крупному занимается боевыми искусствами. Его считают сильным. Одна вещь: несколько лет назад он ушёл из полиции и поступил в частную охранную фирму. Потом, когда двоих парней в компании убили при загадочных обстоятельствах, Деккер оттуда уволился и опять стал полицейским.

Ёкои задумался, прикрыв глаза.

— И о чём это тебе говорит?

— Тогда болтали о мести, что Деккер, мол, специально туда устроился, хотел прихлопнуть ребят. Его ни в чём не обвинили. До сих пор никто не знает, кто их замочил.

— Думаешь, убил Деккер?

— У него бывают настроения.

Ёкои с улыбкой открыл глаза.

— Не смеши меня. Игла может выскочить. — Он поднёс палец к губам в знак молчания: думал. Дюмас ждал, не торопил его. — Не убивай Деккера. — Ещё одна пауза. — Пока не нужно. Пока я не скажу.

— Ладно, понял.

Ёкои опять поднял палец.

— Выясни, какая у него, так сказать, система поддержки. Жена, подружка, партнёр. Это его самые слабые места.

— Сделаю.

— Заставь его обороняться на нескольких фронтах, — продолжал Ёкои. — Если не будешь осторожен и пойдёшь на него прямо, это может плохо кончиться, ты погибнешь. Я знаю, что перспектива погибнуть в чём-то тебя даже устраивает, но, пожалуйста, ради меня оставь это на самый крайний случай. Спланируй всё так, чтобы взять его врасплох. Ты помог колумбийцам убить полицейских — это одно. Но убийство Деккера — это уже будет совершенно другое, разве что речь пойдёт о жизни или смерти, тогда можно. Тогда убей. А пока ты должен перехитрить Деккера, мало просто реагировать на его действия.

— Командуешь ты, бэйб.

— У Деккера неприятности. Он избил корейского дипломата, правильно? А это должно вызвать негативную реакцию обоих правительств. Для сержанта Деккера, я думаю, это означает новые проблемы.

Ёкои кашлянул два раза и умолк. Дюмас повернулся к двери, за которой сидела медсестра.

— Нет, нет, — остановил его Ёкои. — Всё о'кей. О'кей. А эти маленькие игры продлевают мне жизнь. Я их люблю. Что же до Деккера, то наиболее очевидной слабостью представляется мне его чувство вины. Я читал записи разговоров с телефона Да-Силва и могу сказать: Деккера мучает чувство вины, потому что он не женился на матери Тоуни. Из-за этого он так хочет найти Тоуни и тех, кто убил её родителей.

Дюмас тряхнул головой.

— Я должен был это сделать, бэйб. Один из моих сидел на прослушивании, и когда я его сменил, оказалось, что они рассказывают Деккеру о каком-то чернокожем, который ходит за мужем. Они бы опознали Форта, а этот сукин сын — меня.

— Ты правильно поступил, милый. И не сомневайся ни минуты. А сейчас давай поговорим о Деккере. Чувство вины. Вот что им движет. Оставь его живым, по крайней мере, пока. Но не забывай, что я сказал о его поддерживающей системе. Будь готов использовать её против него. Сделай так, чтобы чувство вины ещё увеличилось. Прикинь, как играть с его головой.

Дюмас потрепал Ёкои по руке.

— Ты сказал мне, когда уйти из полиции. Посоветовал открыть своё агентство, взяв только провинившихся полицейских. Прекрасная идея. У меня работают восемь профессионалов, они готовы на всё, включая убийство. Благодаря тебе существует дискотека, ты познакомил меня с людьми, которые продали мне бар на Бэнк-стрит, и ты же ввёл меня в структуру Ровены. Если б не ты, у меня и горшка своего бы не было.

Дюмас опустил голову, задумавшись, потом вскинул глаза на Ёкои.

— Я должен знать, бэйб. Рассел Форт и Жан-Луи. Кто из них может навредить мне больше?

— Форт. Деккер уже интересуется его подружкой. Вот где опасность, вот где ты можешь пустить кровь.

— А Жан-Луи?

— Как это у вас говорят? Он знает правила. Ему достаточно не раскрывать рта, все разговоры предоставить адвокату, потом выйти под залог и сбежать за границу. Он знает также, что ты и Смехотун можете с ним сделать. Уж если это не заставит его молчать, то ничто не заставит. Хотя всякое бывает…

Он остановился перевести дыхание.

— Форт и Сюзен Скаддер. Советую заделать эту течь, пока не поздно. Мисс Скаддер уже знает, что с её помощью ты убил двоих полицейских. И ещё она знает, что Деккер ищет убийцу. Я знаю, что ты нагнал страху божьего на мистера Форта, но если у мисс Скаддер появятся угрызения совести или сомнения в своей безопасности, она полицейских предавать больше не будет.

Ёкои опять помолчал.

— Страсть мистера Форта к игре навсегда останется слабым местом. Ни один игрок не умеет остановиться. Без игры жизнь кажется им скучной, а скучать никто не любит. Как ты уже заметил, жалкая попытка мистера Форта вытянуть деньги у Да-Силва вывела Деккера в опасную близость к тебе и Тоуни. Ты можешь угрожать Форту, пока реки не пересохнут, но из-за его игры ты никогда не сможешь ему доверять. Как и его подружке. Форт и мисс Скаддер могут тебя погубить.

Дюмас вздохнул.

— Если бы Форт не был нужен мне в связи с бумагой для Смехотуна, я б уже серьёзно подумал, не отправить ли его на эту большую арбузную бахчу в небе…

— А почему бы тебе не договориться прямо с источником? Устранить посредника всегда выгодно.

Дюмас улыбнулся.

— Ну почему же я об этом сам не подумал?

Он собирался сказать что-то ещё, когда увидел, что Кен перевёл свои ввалившиеся глаза на дверь. Дюмас даже не обернулся. Всё ясно — двадцать минут, которые дала ему медсестра, истекли. Она сейчас продолжит свою работу, а ему лучше не путаться у неё под ногами.

Ёкои слабо хихикнул.

— По-моему, у неё усы гуще твоих.

— Скоро вернусь, — прошептал ему Дюмас, улыбаясь. — Надо взглянуть на Тоуни.

— Ты умеешь с ней обращаться?

Не обращая внимания на гнойники, покрывавшие его лицо, Дюмас поцеловал Кена.

— У меня был самый лучший учитель.

Через четыре с половиной минуты Дюмас, со своим потрёпанным атташе-кейсом в руке, вышел из маленького частного лифта в тёплый подвал дома Ёкои. Включив свет, он проверил дверь в небольшой винный погреб — повернул ручку и осмотрел замок, который установил сам.

Винный погреб никто как будто не пытался взломать. Дёрнув последний раз за ручку, Дюмас посмотрел на термостат бойлера. При этом вспомнил: надо заказать топливо на декабрь. Кен умирает от СПИДа. Не хватало ему ещё и мёрзнуть.

Дюмас пошёл дальше, к дальнему концу подвала и лампочке над зелёной металлической дверью. Он едва миновал стиральную машину и картотечные ящики с историями болезни — архив Ёкои — когда металлическая дверь медленно отворилась.

Изнутри появился приземистый кореец с детским лицом, он держал автомат «Узи». Чёрные, длинные до плеч волосы падали на свитер «Микки Маус», серые в цвет ему брюки были стянуты ремнём и удерживались ещё подтяжками. Увидев Дюмаса, кореец расслабился.

Дюмас вошёл в узкую бетонную комнату, освещённую флуоресцентной лампой, там стояла койка, металлический складной стул и карточный столик. Раздражённо поморщился от запаха — чеснок, сигаретный дым и литры кишечных газов. На полу валялись корейские газеты, журналы с голыми женщинами, пустые коробки от пиццы и пакеты из «Макдональдс». На экране маленького чёрно-белого телевизора шёл фильм «Пески Иводзимы» с Джоном Уэйном. Но самым главным здесь был запах. Он буквально валил с ног.

Продолжая морщиться, он пересёк комнату, остановился у второй металлической двери и заглянул через стеклянную панель.

— Всё о'кей? — спросил он у корейца.

Тот кивнул, широко улыбаясь.

— Всё о'кей.

— Прикоснёшься к ней, и ты мёртвый. Если тебя не убьёт Пак Сон, то убью я.

Улыбка на детском лице ничуть не изменилась.

— Всё о'кей.

— Смотри мне.

Сняв ключ с кольца у входа, Дюмас отпер дверь и вошёл во вторую бетонную комнату, дверь за собой сразу запер. Чуть больше первой, она тоже освещалась флуоресцентной лампой, там были такие же складные стулья, койка, карточный столик. В отличие от первой комнаты, здесь был отдельный туалет. С потолка смотрела камера. Под камерой лежала на койке лицом к стене Тоуни Да-Силва.

Услышав, что открывается дверь, она оглянулась через плечо, лицо её почти скрывали длинные светлые волосы. Одета она была в ту же кремовую блузку с длинными рукавами, голубую юбку в полоску и белые сапожки, которые были на ней, когда Дюмас её похитил пять дней назад. Через несколько мгновений она села, рукой убрала волосы и обратила к Дюмасу взгляд покрасневших глаз. Он удивился. Девочка, конечно же, жила в постоянном страхе, но она смогла выдержать его взгляд. Характер.

— Я хочу домой, — сказала она. Прошлый раз, когда он сюда заглядывал, Тоуни произнесла эти же слова. Говорила она тихо, но твёрдо. Прилагала усилия, чтобы остаться спокойной, не развалиться. Дюмасу это очень понравилось. Многие мужчины уже сломались бы в таких обстоятельствах. Необычайный ребёнок.

Дюмас уселся на складной стул и раскрыл атташе-кейс — крышкой к девочке. Под прикрытием крышки включил микрокассетный магнитофон, который унёс из квартиры Да-Силва в тот вечер, когда убил родителей Тоуни. Он зажёг сигарету, глубоко затянулся, выдохнул дым в сторону камеры.

После нескольких секунд молчания он показал на пищу, лежавшую на карточном столике.

— Не нравятся чизбургеры, Тоуни? Я думал, их все дети любят. Ты должна что-нибудь съесть, обязательно.

Позже Дюмас проиграет эту запись Кену, он также просмотрел киноленты и даст свои рекомендации Паку Сону. Сон будет опираться на них, делая из девочки идеальную любовницу. Что бы она ни сказала, что бы ни сделала в ближайшие минуты, её малейшие реакции — всё это очень многое раскроет Кену. А Пак Сон советы Кена очень ценил.

Тоуни Да-Силва гневно проговорила:

— Почему вы меня здесь держите? Почему я не могу увидеть мою маму? Вы не полицейский. Вы говорите, что да, но это же не так.

Он улыбнулся. Умненькая девчонка. Дюмас показал свой старый полицейский значок, чтобы остановить её на улице. В квартиру её родителей он вошёл тоже с помощью этого значка.

Тоуни вытерла рукавом слёзы.

— Я не хочу здесь оставаться. Я хочу домой.

Почувствовав кого-то позади, Дюмас оглянулся через плечо. Ну, ну. Корейцу, наверное, прискучило смотреть, как Джон Уэйн выигрывает войну на Тихом океане, и он потихоньку открыл дверь — полюбоваться представлением. Дюмас пристально смотрел на него, пока кореец не убрался. Надоел Уэйн, пусть переключит каналы.

Кореец был одним из людей Шина, тот брал их в миссии Республики Корея или набирал среди местных. Люди Дюмаса были заняты, в частности, охраной дома, где готовился аукцион, и Сон попросил помочь Шина. Официально Ким Шин считался вице-консулом в корейской миссии, но фактически работал на КЦРУ.

Подвал Кена, в котором и раньше держали кандидатов на аукцион, сочли весьма подходящим местом для Тоуни. Лучше прятать её, чем перевести в дом аукционов: постоянные клиенты могут расстроиться, узнав, что Тоуни уже продана.

Кен также позволил Смехотуну использовать свой дом для любых дел, связанных с подделкой денег. Сейчас кореец при желании мог бы завершить и ту и другую сделки одновременно. Он заслужил немалые привилегии, согласившись заплатить за Тоуни четверть миллиона.

Дюмас продолжал обрабатывать девочку.

— Я тебе вот что скажу, Тоуни. Давай-ка позвоним твоей матери, узнаем, что она обо всём этом думает. Ты ведь здесь из-за неё, могу тебе сообщить.

Тоуни опять вытерла глаза.

— Я не понимаю.

— Она поручила нам опекунство над тобою. Полное опекунство.

Стиснув кулачки, Тоуни поднялась с кровати.

— Вы лжёте. Не знаю почему, но я знаю, что вы лжёте.

Ну, вот это да, подумал Дюмас. Пять дней в этой крысиной норе, а ты ещё можешь сопротивляться. Детка, ты действительно особенная.

— Тоуни, это правда. Она тебя уже не хочет. Отдала тебя нам. Правда.

— Она бы никогда так не сделала. Вы грязный лжец… Вы лжёте, лжёте, лжёте! — У Смехотуна будет с ней много хлопот, подумал Дюмас. Она строптивая. И очень привязана к матери.

Дюмас достал из кейса радиотелефон, вытянул антенну и набрал номер. Потом поднёс телефон к уху, прислушиваясь. Когда записанный на ленту женский голос начал читать прогноз погоды на остаток дня, он проговорил:

— Миссис Да-Силва? Бен Дюмас. Хорошо, а вы? Прекрасно, прекрасно. Рад это слышать. Миссис Да-Силва, Тоуни сейчас со мной, и я просто хотел бы подтвердить нашу договорённость. Да, я ей сказал, но она не верит.

Пока он произносил всё это, Дюмас изучал девочку. Она не спускала с него глаз. Волосы спутаны, глаза припухшие, а всё равно красивая. Удивительно. И сильная. В дюйме от срыва, но держится. Держится и не отводит глаз. Дюмас чуть не моргнул. Чуть.

— Да, мы так договорились, — произнёс он в телефон. — Вам заплачено, и теперь мы официальные опекуны Тоуни. По вашим словам, вы давно хотели сделать, и…

— Мама! Я хочу поговорить с моей мамой! Дайте мне с ней поговорить.

Не боится перечить старшим. Берегись, Смехотун.

Тоуни бросилась к Дюмасу, а тот быстро закончил:

— Благодарю вас, миссис Да-Силва. Поговорим позже. — Он выключил телефон и убрал антенну.

Кричащая и плачущая Тоуни хватала его за руки, пыталась вырвать телефон.

— Я вам не верю, я вам не верю.

Дюмас легко и с улыбкой от неё отбился, думая: ну вот, всё получилось так, как и предсказывал Кен. Но разве Кен когда-либо ошибался? И как же им быть, когда его не станет?

Опустив руки, Тоуни вернулась к своей койке и села. Она рыдала в голос. Дюмас тем временем закрыл свой кейс и поднялся. Никакого сочувствия к девочке он не испытывал. Ни ненависти к ней, ни любви. Кен — важен, она — нет. Кен важнее, чем тысяча Тоуни.

Дюмас пошёл к двери. Когда он обернулся последний раз взглянуть на Тоуни, она уже не плакала, а сидела замерев, в пугающем спокойствии. Тут уж он моргнул. Что же это за ребёнок такой? Она сидела прямо — так, наверное, учила мать, и пальцами вытирала глаза. Потом, сложенные руки положив на колени, очень тихо проговорила:

— Вы с ней не говорили. Я знаю.


Содержание:
 0  Женщины для развлечений : Марк Олден  1  Глава 2 : Марк Олден
 2  Глава 3 : Марк Олден  3  Глава 4 : Марк Олден
 4  Глава 5 : Марк Олден  5  Глава 6 : Марк Олден
 6  Глава 7 : Марк Олден  7  Глава 8 : Марк Олден
 8  Глава 9 : Марк Олден  9  Глава 10 : Марк Олден
 10  Глава 11 : Марк Олден  11  вы читаете: Глава 12 : Марк Олден
 12  Глава 13 : Марк Олден  13  Глава 14 : Марк Олден
 14  Глава 15 : Марк Олден  15  Глава 16 : Марк Олден
 16  Глава 17 : Марк Олден  17  Глава 18 : Марк Олден
 18  Глава 19 : Марк Олден  19  Глава 20 : Марк Олден
 20  Глава 21 : Марк Олден  21  Глава 22 : Марк Олден
 22  Глава 23 : Марк Олден  23  Глава 24 : Марк Олден



 




sitemap