Детективы и Триллеры : Триллер : Рок И его проблемы-2 : Владимир Орешкин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу




Захватывающий приключенческий триллер, в центре которого ничем не примечательный с виду человек становится по воле рока могущественной личностью, ответственной не только за себя, но и за судьбы других людей.

Вторая книга.

«Иисус, подняв глаза и увидев, что к ним приближается много людей, спросил: — Где бы нам купить хлеба, чтобы накормить их?.. — Нужно работать целый месяц, чтобы накормить их всех, — сказал Филипп. Другой ученик Иисуса, Андрей, брат Симона-Петра, сказал: — Здесь неподалеку мальчик, он продает пять буханок ячменного хлеба и две сушеных рыбы… Но что это значит для стольких людей?! Иисус сказал: — Попросите их сесть… В том месте была густая трава, люди сели в эту траву, — их было больше пяти тысяч. Иисус взял хлеб и, разломив, раздал сидящим. С рыбой он сделал то же самое, дав каждому столько рыбы, сколько тому хотелось. Когда люди наелись, Иисус сказал ученикам: — Соберите то, что осталось… Набралось двенадцать корзин хлеба, — хотя вначале было пять буханок. Увидев, какое чудо он совершил, люди стали говорить: — Этот человек действительно тот царь, которого мы все так ждем… Иисус, поняв, что они собираются прийти за ним, чтобы провозгласить царем, в печали покинул всех и поднялся на гору… На следующий день, увидев, что его нигде нет, люди стали искать его, и когда нашли на противоположном берегу озера, спросили: — Господи, как Ты оказался здесь?.. Иисус сказал им: — Говорю истину: Ты ищешь меня не потому, что понял значение чуда, а потому, что ел хлеб и насытился» Евангелие перпендикулярного мира

Глава Первая

«Иисус, подняв глаза и увидев, что к ним приближается много людей, спросил:

— Где бы нам купить хлеба, чтобы накормить их?..

— Нужно работать целый месяц, чтобы накормить их всех, — сказал Филипп.

Другой ученик Иисуса, Андрей, брат Симона-Петра, сказал:

— Здесь неподалеку мальчик, он продает пять буханок ячменного хлеба и две сушеных рыбы… Но что это значит для стольких людей?!

Иисус сказал:

— Попросите их сесть…

В том месте была густая трава, люди сели в эту траву, — их было больше пяти тысяч.

Иисус взял хлеб и, разломив, раздал сидящим. С рыбой он сделал то же самое, дав каждому столько рыбы, сколько тому хотелось.

Когда люди наелись, Иисус сказал ученикам:

— Соберите то, что осталось…

Набралось двенадцать корзин хлеба, — хотя вначале было пять буханок.

Увидев, какое чудо он совершил, люди стали говорить:

— Этот человек действительно тот царь, которого мы все так ждем…

Иисус, поняв, что они собираются прийти за ним, чтобы провозгласить царем, в печали покинул всех и поднялся на гору…

На следующий день, увидев, что его нигде нет, люди стали искать его, и когда нашли на противоположном берегу озера, спросили:

— Господи, как Ты оказался здесь?..

Иисус сказал им:

— Говорю истину: Ты ищешь меня не потому, что понял значение чуда, а потому, что ел хлеб и насытился»

Евангелие перпендикулярного мира
1

Когда звонит бывший сослуживец, которого четыре года, кажется, не видел, и приглашает поужинать, — это всегда хорошо. Со всех сторон… И потому, что о тебе кто-то помнит, и потому, что впереди приятный вечер, полный ни к чему не обязывающих воспоминаний, и потому, что просто так ничего не бывает, — значит, скорее всего, возникает возможность немного подзаработать.

После целой недели нервотрепки справедливо в пятницу получить небольшой подарок, — хоть немного расслабиться.

Самое паршивое в их профессии, просто до тихой злости, — когда выходишь на финишную прямую, после беззаветной работы, бессонных ночей, гениальных открытий и разных других потрясающих выводов, когда выходишь на виновника торжества, из-за которого пахал, и вот он, вот, никуда ему не деться, любезному, он на тарелочке, еще не знает об этом, — и когда начальство, в этот сладостный момент триумфа, вместо команды «фас», командует по-другому: «фу»…

Как на этой неделе…

В прошлом месяце некий доброжелатель позвонил в милицию и «сдал» им грузовик с оружием. Те решили прославиться сами и выслали группу захвата, но та попала на серьезных ребят, — началась пальба, покойники… Оружие и четыреста килограммов героина. И никаких концов, потому что их омоновцы, рассерженные за убиенных товарищей, в живых из этих серьезных ребят не оставили никого.

Целый месяц гениальных прозрений, и горы чернового труда, без которого ни одно гениальное прозрение не обходится. Не говоря уже о нарушенном сне и еде в сухомятку… И вот, — адресат. Вот он, дядя, в дачном гараже которого должен был пришвартоваться груз. Вот он, родной, — президент фонда социальных исследований, вот его контакты за последнюю декаду, вот доказательства, вот записи с сотового, вот кадры встреч с президентом другого фонда, вот распечатка их разговора, полного самой искренней озабоченности происходящим. Но «фу»…

Значит, это досье.

Значит, — компромат, который ляжет кому нужно в стол, во мгновенье ока превратившись из уголовного фактора — в политический. Значит, — так нужно.

Все доказательства по следствию: бумаги, пленки, пакетики с разной вещественной ерундой, — Гвидонов опечатал и еще утром передал начальству, чтобы никогда больше этого дядю не вспоминать. Пусть себе травит население на здоровье, — значит, не шестерка. А не шестерка, так не его собачье дело…

На часах пятнадцать минут седьмого, с Григорием договорились на семь, — можно, как человеку деловому, минут на пять опоздать, так получится даже посолидней. Итого, минут через десять выходить.

Но какое все-таки паскудство, — такая жизнь. Когда постоянно нужно помнить о своем месте, — и хорошо знать его. Гав-гав…

Ресторанов в Москве, — чертова уйма. И один хуже другого.

Но каждый с претензией на оригинальность. Каждый, в попытке изобразить из себя — собственное лицо. Какие только лица не встречаешь, когда открываешь дверь очередного: под морское дно, под библиотеку конгресса, под разухабистую вольную «малину», под столовую короля, под автомастерскую, под бордель из вестерна, под охотничьи угодья, под Третьяковскую галерею, под уцелевший отсек затонувшей подводной лодки…

Разные лица, разные, — куда уж тут денешься. Но что одно на всех, что у них совершенно общее, — так это все остальное… Особенно, внимательность в подсчете посуды, — как бы долгожданный любимый гость не разбил тонкого стекла фужер, или, не дай бог, не утащил его с собой на память.

Поэтому в каждом, — общий азарт наблюдательности. Подносишь ко рту рюмашку с водкой, и ощущаешь, как за твоим движением наблюдает пара заинтересованных глаз, озабоченных целостностью сервиза.

Такой вот симбиоз радушнейшего гостеприимства и самой черной подозрительности. Но они так гармонично уживаются друг с другом, — что любо-дорого повариться во всем этом. Особенно, если так поставлен, что ни одно движение халдеев не остается без объяснения.

Испорченное впечатление от очередной трапезы, — издержки его специальности. Плата за профессионализм.

Тут уж ничего не поделаешь…

С Григорием договорились встретиться на улице, у входа в «Сафари», — в этом заключалось некое приготовление. По-приятельски, Гвидонов должен был зайти, разглядеть знакомца за столиком, и присоединиться к нему, — чтобы быть не особенно точным со временем. Здесь, — у входа. Уже возникает некая интрига, связанная, естественно, с халтурой по его части.

Вот в такие моменты, которые иногда, к счастью, происходят с ним, становится спокойно за себя. Потому что, чувствуешь почву под ногами, — с ремеслом, которое при любых общественных катаклизмах не даст умереть от голода.

— Сколько зим… — распахнул объятья раздобревший Григорий, и они троекратно поцеловались. — Наверное, полковник?.. Рад, рад…

— Да рано еще, нос не дорос. Не спеши… Но должность полковничья, так что шансы сохраняются… Как ты?

— Администратор, хозяйствующий червяк, дебет-кредет, регистр-реестр, — давно забыл с какого конца к пушке подходить.

— Врешь, — улыбнулся Гвидонов, — наверное, как раньше, десять из десяти, с двадцати пяти метров.

— Есть такой грех… — рассмеялся Григорий. — По телефону не стал говорить, но у нас здесь небольшая компания…

Гвидонов кивнул.

— Эх, жизнь, — развел толстеющими руками Григорий, — бросает, кого куда, в разные стороны… Вспоминаешь о старых друзьях, когда возникает нужда. Да ты, наверное, все уже понял… Нет, чтоб просто так встретиться, поднять чарку — другую за прошлые годы, за дело, которому служим, — но текучка, все время откладываешь на потом.

— Брось ты, Гриша, — таково устройство мироздания. Как ты говоришь, жизнь…

— Тогда, без обид… Пошли.

На этот раз, отдельный кабинет, — но с тем же «лица необщим выражением». Подвальные кирпичи очистили от раствора, помыли, покрыли лаком, понавешали тигриных шкур, поставили камин, где горели настоящие дрова, и еще небольшая поленица была невдалеке, в запасе, соорудили общий, шире обыкновенного, стол, приставили к нему тяжелые стулья. Ничего так…

За столом сидело три человека. Две женщины и мужчина, — все одинаковых лет, в районе пятидесяти.

Ни у одного из них, в отличие от него, Гвидонова, аппетита не было. Поскольку холодное подали, а блюда стояли нетронутыми. Значит, прижало сильно, — дело обещало стать прибыльным.

— Позвольте представить, — сказал Григорий, — Владимир Ильич Гвидонов… Володя, познакомься, Матвей Иванович…

— Очень приятно, — приподнялся мужчина навстречу и протянул руку, — мы о вас слышали много хорошего…

Конечно, перед тем, как устраивать вечерню, навели же справки, кого приглашать, и не от Григория, Григорий — это подход. В других местах.

— Моя жена, Нина…

— Здравствуйте, — сказала одна из женщин.

— Моя сестра, Надя…

— Очень приятно, — сказала та, но ничего приятного, судя по ее трагическому виду, она не испытывала.

— Мы захотели встретиться с вами из-за проблемы, которая появилась в нашей семье. Но вы с работы, устали, так что перед тем, как поговорить, давайте выпьем и перекусим. Присаживайтесь. Вот здесь вам будет удобно.

Минут пятнадцать или двадцать над столом витало гробовое молчание, которое прерывалось лишь два раза, когда Матвей Иванович поднимал тост, «за знакомство».

Это было по научному, перед серьезным разговором выпить не один раз, не три, — а два… Потому что, чтобы «между первой и второй — пуля не просвистела». Три — уже много.

— У нас беда, — прервал затянувшееся молчание Матвей Иванович, и присутствующие, разом оторвавшись от салата «Цезарь», посмотрели на Гвидонова. — Пропала дочь моей сестры.

Гвидонов положил вилку на стол и посмотрел на Григория.

Тот кивнул:

— Здесь все чисто, Матвей Иванович один из акционеров ресторана, — никаких жучков, ничего другого постороннего здесь нет. Я ручаюсь.

Тогда Гвидонов снова повернулся к Матвею Ивановичу.

На женщин эта небольшая сценка произвела благоприятное впечатление. Словно подтверждала положительную информацию о Гвидонове, которую они от кого-то получили. Так, детская игра, — но и момент имиджа, который отразится на конечной цене.

— Это странная история… Даже не знаю, с чего начать…

Женщины смотрели теперь на Матвея Ивановича. Словно бы спасение их ребенка зависело теперь от него.

— Она с детства была с небольшими отклонениями, знаете, что-то с психикой, так сразу не объяснишь. Есть история болезни, — вы, когда захотите, сможете познакомиться с ней… Поэтому жила последнее время несколько изолированно. Под медицинским присмотром… Мы люди не из бедных, для Марины ничего не пожалели… Лучшие медики, которые только есть, уход, сами понимаете, мы даже построили ей дом, увидите, — чтобы ей понравился, как она сама захотела…

— Сколько ей лет? — спросил Гвидонов негромко.

Так и тянуло сказать: «сколько ей было лет?», чтобы прибавить еще немного к своему имиджу, но это был бы некий перебор. Все хорошо в меру.

— Двадцать один… Она просто исчезла. Две недели назад, двенадцатого ноября… Вечером… Днем врач разговаривал с ней. В одиннадцать вечера, когда зашел снова, ее уже не было… Давайте, по одной, если вы не возражаете, мне так тяжело говорить…

Мужчины налили водки, и, не чокаясь, словно на поминках, выпили. Ну и немного закусили, конечно. Не без этого.

— У нее склонность к суициду. Последний раз это произошло в конце лета. Спасли Марину в самый последний момент, благодаря наблюдению через телекамеры, сотрудники увидели ее попытку и вовремя вызвали врачей… Уже была на том свете, в состоянии клинической смерти, еле отходили…

Женщины перекрестились, и выпрямились, сложив руки на коленях.

— Мы после этого приняли дополнительные меры… Ни один ее шаг не оставался без внимания, — охрана, забор, сигнализация, везде, где только можно… Она исчезла. На пленках, — вот она есть, а вот, ее нет. Сами увидите, словно бы кто-то их стер. Это невозможно. Там все дублируется.

— Интересно, — сказал Гвидонов. Таким тоном, как-будто уже начал что-то подозревать, и наметилась предварительная версия. Ох уж, этот имидж.

— У меня собственная служба безопасности. Руководство, — из вашей конторы, те, кто ушел в отставку… Понимаете, профессионалы, лучше не бывает. Но они понять ничего не могут. Никаких концов, — была, и нет… Все в один голос рекомендовали вас, — говорят, если вы не поможете, то уже никто другой не сможет.

На вопрос, кого вы считаете самым великим сыщиком на свете, положено отвечать скромно: собственно говоря, нас несколько…

— Ее друзья, знакомые? — спросил Гвидонов.

— У нее, конечно, были знакомые. Она выглядит довольно эффектно, вот фотографии, посмотрите… Поэтому, до того, как она стала покушаться на свою жизнь, у нее появлялись знакомые, — но она всех отпугивала… Как пример, как-то при мне разговор зашел в компании о напитках, кто что предпочитает. Одни, — ром, другие, — текилу, третьи, — виски с содовой. Ну, вы понимаете. Так она сказала: я бы с удовольствием попробовала сейчас, какова на вкус человеческая кровь. И — ушла… Посреди веселья… В общем, ее знакомые отлетали от нее, словно ошпаренные… В ней всегда было, я говорил, что-то ненормальное, так, Надя?..

— Скорее, своеобразное, — поправила Матвея Ивановича сестра.

— Да, своеобразное, — согласился тот. — Григорий Сергеевич, вы говорили, у вас дела? Мы вас не задерживаем. Спасибо, за все…

— Разрешите откланяться, — встал Григорий, и кивнул мне…

Все без обид, дело, есть дело.

— Мы, на всякий случай, составили список тех, — продолжал Матвей Иванович, — кто вхож в наш дом, и мог входить в число ее знакомых… Дело в том, уважаемый Владимир Ильич, что есть одна тонкость… Меньше всего нам хочется говорить об этом, но, скорее всего, эта тонкость играет решающую роль во всей этой истории… Так что мы надеемся на вашу порядочность и умение, как профессионала, хранить чужие секреты…

Секреты, так секреты, — ему к чужим секретам не привыкать. К тому же, они хорошо сказываются на конечной оплате труда.

— У Марины есть хобби, увлечение, которому она отдает довольно много времени… Она играет на бирже. Сейчас, в век информационных технологий, это довольно просто, достаточно иметь хороший компьютер, Интернет, и договор с биржей… Она занимается этим довольно много, и не без успехов, — да, скажем прямо, у нее это довольно неплохо получается.

— То есть, она сама зарабатывает деньги, — я так понимаю? — спросил Гвидонов.

— Да. Довольно большие деньги… Поэтому, мотив ее похищения, а мы ни сколько не сомневаемся, что это похищение, совершенно ясен. Нам не звонили, не требовали выкуп… Это как раз тот случай, когда выкуп совершенно не нужен. Достаточно посадить ее где-нибудь под надзором, дать компьютер, — и она начнет приносить деньги… Как курица, которая несет золотые яйца.

Послышались всхлипывания. Не выдержала супруга Матвея Ивановича. Другая женщина, Надя, подносила ей стакан с апельсиновым соком.

— Два вопроса, — сказал, поглядывая на супругу, которая уже сморкалась в белый вышитый платочек, Матвей Иванович. — Кто и как?.. Дальше мы разберемся сами… По домашнему… Кто и как…

2

Кто и как.

Вот в чем вопрос.

Вопрос горюющего семейства… Есть еще его вопрос, — как быстро он справится с халтурой, и какой гонорар за это получит?

Тот, и другой, по большому счету, — навевает скуку… Но только по большому, по Гамбургскому.

Гвидонов помнил эту историю, историю Гамбургского счета… Еще до революции, Великой Октябрьской, в незапамятные времена, бродило, по бескрайним просторам России и прочей Европы, множество передвижных цирков. Чуть ли не единственное средство развлечения народных масс, передовой отряд тогдашней массовой культуры.

В каждом из них был свой чемпионат мира по борьбе. И свои чемпионы… Борьба — была гвоздем программы любого цирка, когда на арену выходили молодые сильные мужчины, и выясняли между собой отношения по строгим правилам классического состязания. Победитель определялся к концу представления. Увенчанный лаврами, под гром аплодисментов, он становился апофеозом циркового вечера.

Каждый такой вечер, раз за разом, заканчивался преотлично: хозяин подсчитывал прибыль, а народ, в полной мере получал за свои кровные ту массу удовольствия, которую только мог получить.

Но люди, есть люди, даже цирковые борцы, для которых условность их гладиаторских сражений стала ремеслом, — и у них были слабости. Гордыня, например, или тщеславие, или зависть, или высокомерие… или, или, или… чего только разного не понапихано в человеке.

Поэтому раз в два года, такие, страдающие комплексами, чемпионы, собирались в городе Гамбурге, и за закрытыми дверьми, при отсутствии не то чтобы посторонних, вообще даже единственного лишнего человека, — потея, выкладываясь по последнему, изо-всех сил, по-настоящему, — выясняли между собой отношения. По тем же бесстрастным классическим правилам.

Победитель не получал венков и медалей. Вообще, его имя знали только сами участники соревнований, — ни на одном из будущих представлений новый титул этого человека никогда не звучал… Все, по-прежнему, оставались чемпионами мира, все… Как всегда.

Но это и назывался: «Гамбургский счет».

Гвидонов сидел, с закрытыми глазами, слушая неспешный ход своих кабинетных часов.

Перед ним лежал альбом с фотографиями похищенной девушки. Нужно было открыть его, — и приступить к процессу. После обеда осмотр места, откуда ее умыкнули, вечером — наметить план мероприятий на завтра. И — понеслась…

Но первый шаг — должен быть трудным.

Для начала, — выкинуть из головы горе несчастных родственников, потом — будущий гонорар. Все это — ярмо на шее, и суета, и тлен…

Ничего нельзя начинать, — с этим…

Он позвонил, теперь стоит на пороге, в праздничном костюме и с шляпой в руке, ждет, когда ему откроют. Ему откроет немного странная девушка, двадцати одного года, поэтому у него с собой белая роза… Ему сорок шесть, сам еще почти жених, — поэтому первый взгляд на нее, будет взглядом мужчины на незнакомку.

Потому что, и она — посмотрит на него. С этих первых двух взглядов уже станет ясно, как у них сложится. Станут они друзьями, — или нет.

Выбор за ней, — она должна решить, на какую полочку его поставить, что он из себя представляет. Достоин ли он ее внимания, и станет ли интересен ей.

Если она почувствует, что он тот, кто есть на самом деле, халтурщик в погонах подполковника, желающий залезть к ней в душу, чтобы выкрасть оттуда не принадлежащие ему секреты, а потом с ее секретами побежать к дяде, чтобы получить вознаграждение, — им не понять друг друга… А значит, ему никогда не увидеть дороги, ведущей к ней.

Время шло, Гвидонов сидел, закрыв глаза, и ждал спокойствия, которое вот-вот должно было прийти к нему. Спокойствие принесет ему непредвзятость, непредвзятость — способность быть справедливым судьей…

Потому что сейчас нужно быть справедливым, — а предавать и закладывать, можно будет потом. Поскольку при известной тренировке, одно другому не мешает. Даже наоборот, помогает гармонично развиваться личности…

Девушка за компьютером, она оглянулась на объектив камеры, когда ее окликнули… Она же смотрит телевизор, с пультом в руках, она же, — во время семейного застолья, здесь же дядя с женой, и ее мама… Она — в теннисной юбочке и с ракеткой в руках, она — в бассейне, она — читает, она — за компьютером, на экране которого какой-то график…

Она, она, она…

Все фотографии сняты в последнее время, наверное, за год или за два.

Здравствуй.

Здравствуйте, Марина…

Фотографии имеют свойство — врать. Вернее, — приукрашивать… Вернее, внушать иллюзии.

Фотография, лишь взгляд того, кто держит в этот момент камеру, — и объект фотографии, это, прежде всего, взгляд фотографа.

Эти фотографы — врали…

Они хотели, чтобы девушка эта, Марина, предстала хорошенькой девушкой из обеспеченной семьи, похожей на многих других девушек, — с теми представлениями о достойной жизни, которые у других, с теми же повадками, которые внушает другим мнение их общества. Хотели, чтобы девушка эта выглядела своей.

Эти невинные старания ни к чему не привели… Прежде всего, потому, что Марина не замечала камеры. Вернее, не обращала на нее внимания. А еще точнее, — не на нее, а на того, в чьих руках она находилась.

Словно бы ее пытались извлечь таким способом из мира, в котором она была, — и не могли. Взгляд ее на всех фотографиях никогда не был направлен на объектив, всегда она смотрела выше куда-то, а если и в сторону объектива, то не видела его.

Женщина всегда замечает, когда на нее смотрят. И всегда знает, зачем на нее смотрят… На то она и женщина, чтобы понимать взгляды мужчин.

Фотокамера, это концентрированный мужчина, — кто бы не держал ее в руках… Его — аллегория.

Реакция на объектив, — рефлекс. Она, эта реакция, значила много.

Марина не обращала на объектив внимания. Рефлекса никакого не было…

Она на них была занята другим, чем-то своим, куда и его, Гвидонова, не пустила.

Не заметила белой розы, протянутой ей.

Так что Гвидонов старался напрасно…

На месте событий Гвидонов был в два часа, как и договаривались. Пришлось ехать на «Форде», хотя Гвидонов и не любил разъезжать по служебным делам на своей машине.

Но в Управлении подают транспорт вместе с водителями, а иметь водителя в качестве свидетеля, он не хотел…

У проходной Реабилитационного Центра его ждала целая делегация. Во главе с самим Матвеем Ивановичем.

Он, должно быть, вставил всем дрозда, — так что народ вокруг него выглядел до предела смирно. Смирно и напугано.

Сам же Матвей Иванович походил на хозяйствующего начальника прошлых лет, который только что выпустил пар на нерадивых подчиненных, — был он толст, красен от не прошедшего еще гнева, и весь в каком-то нетерпении.

Он первый подошел к машине Гвидонова, и первый обратился к нему, как к старому знакомому:

— Ну, наконец-то… Не знаю, что делать, тупик какой-то. Можно, я сам вам все покажу. Эти умники опять что-нибудь напортачат… Ничего не знают, ничего не слышали, ничего не видели, только и умеют, что репы чесать.

Мороз был градусов пятнадцать, не меньше. Вдобавок, — мело. Хотя он приехал точно, они уже какое-то время ждали его у проходной. Так что немного замерзли. Откуда, после всего этого, взяться оптимизму.

— Как вы хотите? — спросил Матвей Иванович. — С чего начать?

— Посмотрю место происшествия, потом пленки, если не возражаете.

— С медициной беседовать будете?

— Пока нет.

— Тогда я ее отпускаю?

— Да, конечно.

— Медики, свободны!.. — крикнул Матвей Иванович через плечо.

Несколько человек из группы сопровождения тут же испарились.

— Начальник охраны?

— Да.

— Обслуживание: уборщицы, санитары, повара?..

— Пока нет.

Опять последовала команда, — группа уменьшилась наполовину…

В результате, остался неприметный на вид мужчина, — «начальник отдела кадров», здоровый бугай, с выправкой старшины штурмового отряда, — «местная охрана», и, укутанная в дубленку с капюшоном, дама, — «горничная».

Ничто в этом мире не исчезает бесследно, никто не может взять и просто так испариться, ни с того, ни с сего улетучиться. В этом мире все может происходить только по законам этого мира, — ни как иначе.

Вот аксиома, — кирпич, от которого, как от печки нужно плясать дальше… Чем незаметней, таинственней и загадочней произошло преступление, тем больше профессионализма, таланта, времени и денег потратили на него те, кто его готовил.

Это та же аксиома, но ставшая чуть-чуть пошире.

Из этого следует, что таинственность, — это или случайность, или результат качества подготовки того, что свершилось.

И еще: человека похищать можно двумя способами — грубо или незаметно… Грубо, это налет, стрельба, — на дом, на машину, на место службы, на ресторан, короче, — силовая акция. Незаметно, — как в данном случае.

К силе прибегают те, кому все равно, как к этому потом отнесутся. Или те, кого невозможно будет потом найти. В уголовном мирке на подобное склонны «гастролеры», они прикатили со своего Кавказа, и укатят, в случае чего, туда же. Или дилетанты, или полупрофессионалы, у которых нет хорошей информации, и нет времени, а следовательно, — нет денег.

От силовой акции попахивает чем-то первобытным, примитивным, — она недалеко ушла от разбоя или бандитизма, — даже, можно сказать, — их родная сестра.

Гвидонову поэтому и не нравилось иметь дело с силовым похищением людей, поскольку путь к похитителям был такой же убогий, как их мозги. А финале этого пути поджидало общение с людьми, которые кроме пистолета и ножа, ничем больше хорошо работать не могли.

Ничего, кроме брезгливости, «силовики» в Гвидонове не вызывали. Он них попахивало животным, Гвидонов и относился к ним, как неким существам, недалеко ушедшим от обезьяны…

Незаметное похищение, — другое дело.

Не только потому, что оно значительно дороже первого варианта, — оно предполагало работу ума, — а что есть милее сердцу и приятней, чем встреча двух разумов, чем их тайное противоборство.

Оно предполагает, что главный похититель, «заказчик», — из ближайшего окружения несчастного, или что главный наводчик, — из ближайшего окружения. В общем, что преступление совершено, — по знакомству…

Есть еще третий вариант, — когда жертва похищает себя сама.

Тогда приходится иметь дело с работой ума самой жертвы, — и искать тех, в ее окружении, кому она безусловно доверяет.

Но в принципе, разницы между вторым вариантом и третьим, — не было никакой.

Хоромы Марины произвели на Гвидонова впечатление. Он молча походил по комнатам, заглянул в спальную комнату, в туалет, в ванную, осмотрел подсобные глухие комнатки, проверил по схеме обзор телекамер, прошелся по внутреннему двору, потрогал в нескольких местах кирпич забора, затем вышел на внешнюю часть ограждения, и прошел вокруг него, по контрольной полосе, свободной от деревьев.

Группу сопровождения он попросил остаться в гостиной, и пока они там баловались кофе, целый час ходил один по морозу, чувствуя, как его ботинки становятся все холодней, передавая ногам зимнюю стужу.

Прекрасную золотую клетку отгрохали для девочки, и дверца в нее надежно запиралась.

Именно такой домик в Греции, на берегу Средиземного моря, он возведет и себе когда-нибудь, с точно таким непробиваемым ничем забором, с точно такой проходной, — чтобы остаться там навсегда, одному, чтобы никто посторонний не смог его побеспокоить, — никогда.

Только для него это будет не клетка, — крепость.

Но для того, чтобы эта мечта осуществилась, став реальностью, нужно много и упорно работать, — как утверждали когда-то престарелые идеологи, возводившие коммунистическое завтра.

Но, сколько ни вкалывай, — с грустью понимал Гвидонов, — таких денег не заработаешь никогда…

Пленки смотрели все вместе, по телевизору в полстены… В теплой гостиной, где можно было пить горячий кофе и сидеть, вытянув ноги. Чувствуя, как холод в них постепенно отступает, и к ступням возвращается их обычное состояние.

Исчезновение Марины, и в правду, выглядело весьма необычно.

Гвидонов попросил фрагментами, но воспроизвести весь день двенадцатого ноября с утра…

Вот Марина просыпается, вот идет умываться, вот чистит зубы… Вот к ней приходит доктор, в очках и с аккуратной бородкой, вот они о чем-то довольно мирно разговаривают, вместе завтракают и пьют чай… Вот она долго сидит за компьютером, на экране которого, как на одной из фотографий, какие-то графики, вот подходит к бельевому шкафу и долго выбирает платье…

За компьютером она сидела до обеда, была одета в джинсы и серый свитер, рукава которого подняла до локтей. А после того, как горничная позвала ее за стол на кухне, и Марина пообедала, — ушла к этому бельевому шкафу и долго выбирала себе платье, — пока не остановилась на черном…

Не хорошо подглядывать.

Но есть особенное скотство, когда делаешь это не один, а в коллективе… Сейчас их было пятеро, подглядывающих за девушкой. Наблюдающих ее стриптиз: как та раздевается, снимает свитер, потом джинсы, потом рассматривает себя в высоком зеркале, а потом одевает на себя черное упавшее по ее фигуре, платье.

Но, может быть, они, — пятеро, — что-то типа медиков, которым все можно, — подглядывать, в том числе. Если, для пользы здоровья… Если медики, тогда все нормально, — да еще при склонности девушки к суициду. Как здесь обойтись без камер?

Интересно, знала ли Марина о наблюдателях?.. Естественно, знала.

Раз умеет сидеть за компьютером.

А раз знала… Ей было все равно, смотрят ли на нее каждую секунду, желая в любую из них принести ей добро, — или нет.

Но каково жить кутузке, пусть такой шикарной, когда знаешь, что любое твое движение никогда не останется без внимания заботливых глаз…

Гвидонова даже передернуло в своем кресле… Не из-за сочувствия к незнакомой девушке. Не из-за высоких нравственных принципов. А из-за того, что он хорошо знал по себе, — какая это тяжесть, все время ощущать рядом заботливые глаза и уши… Особенно, когда от них никуда нельзя деться.

Каково ей было жить здесь и, скорее всего, раньше. Когда единственное место, где можешь остаться наедине с собой, — то самое. От которого ее изо-всех сил пытались уберечь…

Вечером, — на экране в левом нижнем углу отсчитывалось время, — ровно в восемнадцать часов, сорок восемь минут четырнадцать секунд с экрана телевизора она исчезла.

— Вот! — воскликнул с придыханием Матвей Иванович. — Вот то самое место!

Прокрутили это место еще раз, потом еще, и еще раз… Каждый раз было одно и тоже.

Девушка сидит за компьютером, потом выключает его, встает… и в этот момент пропадает. Вернее, немного по-другому: она пропадает, так что секунды четыре или пять, видна пустая комната и выключенный компьютер, а затем исчезает все изображение, — на экране возникает ровная рябь, как всегда бывает, когда идет пустая пленка.

— Охрана? — спросил Гвидонов.

— Вся охрана, и ее начальник — готовы к разговору… Только в другом месте, — в голосе Матвея Ивановича послышалась предельная жесткость.

Оно и понятно, ему было не до шуток.

— Представьте, Владимир Ильич, эти говнюки божатся, что ничего не знают, исправно несли службу, и видели только то, что сейчас увидели мы… Больше ничего.

— А вы? — повернулся к начальнику охраны Гвидонов.

— Это новый человек, — пояснил Матвей Иванович, — сын моего школьного приятеля. Ему можно доверять.

— Вы? — спросил Гвидонов другого.

— Меня здесь в тот момент не было, — сказал «отдел кадров», — здесь наше подразделение и, по-сути, командовал им здешний главный врач.

— Вы? — спросил Гвидонов горничную.

— Я после обеда езжу по магазинам, делаю покупки, — сказала, с заметным акцентом, она.

— Главный врач? — переспросил Гвидонов.

— Что? — спросил мстительно Матвей Иванович. — Вы думаете?.. Но у него, алиби. Мы проверяли… Хотите с ним поговорить?

«Отдел кадров» и «новый» приподнялись со своих мест.

— Нет, — сказал Гвидонов, — ничего я не думаю… И сейчас не хочу. Нас пишут?

— Ни в коем случае, — сказал Матвей Иванович. — Можете не беспокоиться, исключено.

— Вот что, — сказал Гвидонов, — давайте сделаем так. Вы с этого главного врача возьмите, на всякий случай, подписку о невыезде. Ну, что-то в этом роде, чтобы можно было с любой момент с ним побеседовать. Хорошо?

— Выполняйте!.. — бросил Матвей Иванович. — Самого не трогать?

— Зачем обижать человека лишним подозрением… Пусть работает. Но переведите его на казарменное положение, что бы он со своей территории — ни ногой. Ну, приставьте к нему кого-нибудь, чтобы контролировал.

— Может быть, попроще? — спросил «новый» — Сразу задержать?

— Нет, — сказал Гвидонов. — За что?

— Что будем делать дальше? — спросил Матвей Иванович, когда подчиненные его ушли.

— Поговорить с охраной, это раз… Где Марина жила до этого?

— У нас есть дом в Москве, — но она его не любила… Есть дом за городом, она там, в основном и проводила время… Правильно я говорю, мадам?

Горничная, у которой оказались покрасневшие глаза, посмотрела на Матвея Ивановича, и сказала, с довольно заметным акцентом:

— Да.

— Она англичанка… — пояснил он. — Мы ее выписали из Лондона три года назад, чтобы Марине было легче практиковаться в английском языке… Ее зовут Мэри, — она не совсем чисто еще говорит, но все понимает… Нам нужно туда, и охранники пока находятся там, так что убьем сразу всех зайцев.

— Хорошо, — согласился Гвидонов. — Тогда можно трогаться, здесь пока делать нечего.

— Спасибо вам, — сказал Матвей Иванович, — насчет главного врача… Ни за что бы не подумал. Такой интеллигентный человек.

Они шли через больничную территорию к общей проходной, англичанка отстала, и появилась возможность поговорить с глазу на глаз.

— Не совсем так, — осторожно сказал Гвидонов. — Вернее, не так просто… Так, слишком уж на поверхности… В принципе если, то нужно проверить. Но я сомневаюсь. Скорее всего, это сделал кто-то из ваших знакомых, но у вас знакомых, наверное, много?

— Многовато, — согласился Матвей Иванович.

— Скажите, — мягко спросил Гвидонов, — вот вы говорили, Марина зарабатывала немалые деньги. Какие?.. Это важно, от количества денег, которые она может заработать, зависит уровень похищения.

— Понимаю, — зло сказал дядя потерпевшей, — везде эти проклятые деньги. Никому они не дают покоя, — чужие деньги. Столько шакалов вокруг, не счесть… Бедная девочка.

— Я в трудном положении. Мне нужно на что-то ориентироваться. Если в год она могла заработать, к примеру, десять тысяч, — это одна картина. Если — сто тысяч, — совсем другая картина. Тогда и мыслить нужно совершенно иначе.

— Понимаю, — как-то отчаянно сказал Матвей Иванович, — чего мне вам врать, скажем так… — но ничего не сказал, и некоторое время они шли молча.

И, когда уже подходили к воротам, продолжил:

— Скажем так, в год она могла заработать не один миллион… Нет, ориентируйтесь лучше на десять миллионов, так будет точней.

— Десять?.. — не поверил Гвидонов.

— Вы о Соросе когда-нибудь слышали? — спросил Матвей Иванович. — Он любит светиться, везде соваться со своими прогнозами… Фонды всякие благотворительные организует, своего имени. Наверное, нагрешил за жизнь, будь здоров, раз ему фонды понадобились… Так вот, за одну свою финансовую операцию, протяженностью, скажем, в месяц, он может получить несколько миллиардов долларов… Это я так, в принципе. О возможностях рынка, на котором работает он, и работает Марина.

— Даже так, — сказал Гвидонов.

— Да, даже так, — не выдержал его спокойного тона Матвей Иванович. — Даже так… Вы теперь понимаете, почему мы от всех старались скрывать ее способности?.. Потому что подлецов вокруг, пруд пруди. Подлец на подлеце сидит, и подлецом погоняет… Как только мы ее не оберегали от них, как только не старались, — не уберегли… Виноват, это я, старый дурак, седой и дурной, виноват. Я — один, не усмотрел… Нужно было самому с ней, день и ночь, день и ночь, так нет же… Понадеялся на людишек… Кто, кто до такого кощунства додумался?!. Собственными руками придушу… Бедная, бедная девочка.

— Но существуют каналы выхода на этот рынок?.. Какая-то процедура… Если она уже на кого-то работает, можно это установить?

— Мы пытались, я как раз хотел об этом с вами поговорить… Дело в том, что, когда дело касается денег, с русскими банками никаких отношений иметь нельзя. А уж когда выходишь на финансовый рынок, — тем более… У нас по этому поводу большой и печальный опыт. Если ты в результате финансовой операции оказался в убытке, это всех устраивает. Поскольку, твои убытки — их доход. Но стоит тебе стабильно показывать прибыль, как начинается такая катавасия, что денег своих ты никогда не увидишь. Даю вам стопроцентную гарантию… Иметь дело можно только с уважаемыми зарубежными банками, чей авторитет не подлежит сомнению… Держать постоянную связь с ними можно или через Интернет или при помощи спутников. Интернет — дешевле… Мы работаем с «Чейз Манхеттен Бэнк» в Америке и с банком «Барклай» в Англии… У нас с ними договоры… Но на наши счета она не выходила. Это точно.

— Но как-то по-другому.

— Сколько угодно… Понимаете, это нельзя проследить. Никак… Что самое паскудное… Вот вы, к примеру, открываете депозит на свое имя. А операции под вашим именем может совершать, кто угодно. Хоть ваш комнатный Бобик. Достаточно знать пароль, а компьютеру все равно, кто там нажимает кнопки.

— Так просто.

— Проще не бывает… К сожалению.

К его сожалению, конечно.

3

«Вольво» Матвея Ивановича катил впереди, показывая дорогу, а Гвидонов на своем «форде» — за ним.

— Не скучно здесь? — спросил Гвидонов горничную, которая сидела рядом, — вдалеке от туманного Альбиона?

— Дома туманов столько же, как здесь. Это легенда… Сто лет назад Лондон отапливали углем, в каждом доме были печки, а Лондон и тогда был большим городом. Когда корабли причаливали, они видели смог от этих печек, и принимали его за туман.

— Значит, нам все наврали.

— Не наврали. Это легенда.

— Есть разница?

— Легенда, — красивая сказка. Это то же самое, что правда. Только ее придумали.

— Скучно без него?

— Уже нет… Скучно бывает первые два года, остальные тридцать скуки можно не замечать.

— У вас прекрасное чувство юмора.

— Английское. На моей родине так шутят.

— У вас прекрасное английское чувство юмора.

— Спасибо.

— Скажите, сколько вам платят? Говорят, в Англии это секрет, кто сколько получает. Но у нас особые обстоятельства.

— Понимаю… Я зарабатываю здесь, если в месяц, около шести тысяч фунтов, в долларах — десять тысяч. Кроме этого, если вам это интересно для дела, у меня бесплатная еда, проезд, бесплатное медицинское обслуживание и бесплатная форменная одежда.

— Форменная одежда? — спросил Гвидонов.

— Конечно… Я все время была при Марине и, скорее, для нее была не горничная, это так называется, а няня, — она совсем не приспособлена к жизни. Когда все время находишься при барышне, нужна одежда, какой-то гардероб, чтобы переодеваться, для разнообразия и по различным поводам.

— Вы три года каждый день были с Мариной?

— Три с половиной года. Минус два месячных отпуска.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два.

— Вы не замужем?

— А вы женаты?

— Был, когда-то… — сказал Гвидонов. — Я работаю следователем, когда-то на это место брали только женатых. Пришлось в свое время жениться. Потом у нас началась перестройка, вы знаете, можно стало развестись. Я развелся.

— У вас квартира?

— Да. Двухкомнатная… У меня хорошая квартира… Расскажите мне о Марине, кто она такая, что за человек… Расскажите, что хотите, что в голову придет. Ехать нам долго, ваш хозяин сказал, от часа до полутора, так что время у нас есть.

— Может быть вы хотите послушать обо мне? Я ничуть не хуже Марины, — сказала англичанка и посмотрела, улыбнувшись, на Гвидонова.

— Вас никто не украл, — сказал Гвидонов.

— Да, конечно… — ответила она, и задумалась. — Что можно сказать о барышне?.. Когда я впервые увидела ее, ей не было восемнадцати. Я совсем тогда не говорила по-русски, у меня был разговорник, я все время носила его с собой и листала… Опять о себе… Понимаю, что вас интересует. Она ни с кем не дружит. Но и не с кем. Ее очень оберегают. Вы знаете, чем она занималась, — у нее талант… Возможно, она гений… Но если Бог дает чего-нибудь одного много, он за это из других мест много отнимает. Он дал ей много, способность зарабатывать из воздуха деньги, буквально из ничего, — но много у нее за это взял… Она не любит людей, — она не понимает никого, не хочет понимать, от этого не любит, и поэтому не то, чтобы боится их, а все-время ждет от них какой-нибудь гадости… Ей двадцать один. А она даже не влюблялась ни разу. Ни в кого… Вы поверите?.. Ей хорошо со своими компьютерами, — они с ней приятели. Что еще сказать?

— В чем она не такая, как все? Она же, не совсем здорова, так?..

— Не здорова?.. Вот вы зачем живете на свете?

— Не понял, — сказал Гвидонов.

— Я вот приехала из дома, три года с лишним живу в России, мне здесь нравится, мне нравятся ваши люди, это хорошие люди, я полюбила русских. Но приехала из-за денег… Вы тоже работаете из-за денег, и за это расследование получите деньги. Если все обнаружите, — то много, если не сможете, — то меньше. Я правильно говорю?

— В общем-то, да.

— Ей деньги не нужны. Они вообще для нее не существуют. Как могут существовать деньги, когда они для нее — воздух. Которого ровно столько, сколько нужно для того, чтобы его никогда не замечать… Мы с вами замечаем, что денег у нас меньше, чем нам нужно. Для нее же, денег — нет… Тогда для чего стараться?.. Для чего тогда все?.. Чтобы вы стали делать, если бы у вас была в кармане печатная машинка, засунул руку и вытаскиваешь столько фунтов, сколько хочешь. Или рублей. Вчера, сегодня и завтра, — всегда… Скажите, что вы будете делать?

Гвидонов попытался представить такое состояние, — и не смог… Интересно, так просто смоделировать любую ситуацию, тем более, что он этим занимался постоянно, — моделированием… А здесь, — головокружение какое-то начиналась, настолько все выглядело фантастично. Казалось бы, так просто, — бездонный карман, и вытаскивай оттуда, и вытаскивай, — и такой бред.

— Не знаю, — сказал он, — представить не могу… Сказка какая-то, невозможно поверить.

— Она в ней живет, — сказала англичанка. — Для нее это так, по-другому быть не может. Для нее сказка, когда нужно лезть в кошелек и что-то там считать… Так здорова она или нет? Скажите теперь вы.

— Не знаю… При чем здесь ее работа. Больше денег, меньше денег, — какая здесь связь со здоровьем?

— Потому что вы не можете представить, — сказала горничная, — и я бы не смогла, если бы не прожила рядом с барышней так долго… Ее болезнь, если она есть, от нашей с вами ограниченности… Как это сказать поточней. От нашей с вами — ущербности, от вашей и моей.

— Но есть история болезни, — сказал Гвидонов.

Англичанка повернулась к Гвидонову и пристально посмотрела на него.

— Я ошиблась, — сказала она. — Когда вы вышли из машины, я подумала: вот идет умный человек. Он найдет барышню, обязательно. Потому что такой умный человек не может ее не найти.

— Есть история болезни, — повторил Гвидонов, ровно и без эмоций.

Зимой на дорогах меньше машин, чем летом. «Подснежники» прячут четырехколесных друзей в гаражах. Поскольку ждут весны, когда дорожных хлопот станет чуть меньше.

Но зимой — снег. Одно другого стоит, — нет «подснежников», есть снег, нет снега, есть «подснежники», — так что не поймешь, в какое время года лучше передвигаться по дорогам.

Гвидонов ровно держался за «Вольво», все время где-то метрах в ста, — как раз тот идеальный случай, когда идешь за кем-то в хвосте, и можно не обращать внимание на движение, это трудности ведущего. Ты сиди, и кури, — или думай.

После Мытищ, они вышли на кольцевую, проехали по ней километров с пятьдесят, и повернули от Москвы в сторону Можайска. Дальше уже пошли по «можайке», никуда не сворачивая…

Первое беспокойство Гвидонов почувствовал, когда «Вольво», перед развилкой на Дарьино, стал притормаживать, явно готовясь повернуть влево.

Влево, так влево, Матвей Иванович лучше знает, куда нужно сворачивать, но влево, как раз к тому лесу, где летом нашли фельдъегеря с прострелянной головой, и не нашли парнишку, который это сделал… Из-за которого чуть ли не началась третья мировая…

Интересное совпадение.

Но мир полон самых занимательных совпадений, которые могут никогда не объединятся в общую картину. Поскольку не имеют друг к другу никакого отношения.

Просто в природе, — Гвидонов не один раз это отмечал, — существует некое притяжение человека и события, к которому этот человек имеет отношение. Убийцу тянет на место, где он это убийство совершил, ветерана, в старости, тянет посетить места, где прошла его молодость, и его, Гвидонова, жизнь, устроена таким образом, что подобные встречи происходят само собой, без его сознательного вмешательства.

Однажды даже случилось, что по двум разным делам, не имеющим друг к другу никакого отношения, он побывал, — в разное время, конечно, — в одной и той же квартире. Кому рассказать, не поверят.

Но интересно взглянуть еще раз на лес, в котором рыбачил парнишка и валялся убитый фельдъегерь, на остановку, где они с Владиком питались пончиками, и вспомнить многих людей, связанных с этой безобидной историей. Пусть земля им будет пухом.

Машины мягко прошелестели по промерзшему мосту, и скоро из-за деревьев открылся самый настоящий замок…

Вот, оказывается, кто его хозяин.

Скорее подчиняясь неосознанному порыву, чем какой бы то ни было логике, Гвидонов спросил:

— Мэри, Марина никогда не пробовала убегать? От такой замечательной жизни?.. Ну, знаете, к каким-нибудь новым горизонтам?..

— Да, — не один раз… Она могла ходить куда угодно, но с охраной… Если без охраны, то считается за побег?

— Допустим.

— Тогда не один раз… Убежит куда-нибудь в магазин, чтобы никто не видел. Или пообедать в ресторан… Ей иногда нравилось обманывать охрану.

— А в этом году?

— Да, летом… Она сама добралась отсюда до московского дома, на велосипеде — до станции, там — на электричке, а от вокзала — опять на велосипеде… Скандал был чудовищный, — всю охрану потом поменяли.

— Вы не помните, когда это было?

— В июне, в середине… Да, в воскресенье, пятнадцатого… Разве такое забывается.

Гвидонов так стиснул руль, что заметно было, как побелели костяшки его пальцев.

— Интересно, — сказал он, — она с утра улизнула?

— Нет, ближе к вечеру… Но к двадцати двум, как примерная школьница, была уже в московском доме… Она, может, убежала бы куда-нибудь подальше, да куда, скажите, она может убежать?

«Вольво» свернул на аккуратно подметенную дорожку, обсаженную по краям серебристыми елями, проехал метров двести и замер перед рвом с замершей водой.

Гвидонов смотрел и не видел, как с легким скрипом цепей, но величественно, опускается со стены навесной мост.

Бывает, бывает охотничья лихорадка. Когда попадаешь вдруг на верную дорогу, и нутром чувствуешь: эта дорога — правильная.

Неважно, каких трудов стоило оказаться в этой точке, — чудовищных, когда перекапываешь ради частицы правды многие тонны бесполезной породы, или вообще ничего не стоило, а получаешь ее, эту точку, в качестве подарка. Как чей-то воздушный поцелуй.

Когда внутри что-то начинает рваться от нетерпения, и нос чувствует запах удачи, — это значило, что потерять верный след он уже не может. Ни разу за всю свою долгую карьеру шавки, бегущей по следу, ни разу он после этого след уже не терял.

Нетерпение в себе он усмирять умел, — это не сложно. Теперь необходимо решать, что делать?

Но, впрочем, времени для размышлений, навалом. Никто никого никуда не гонит.

Но это надо же!..

Будь его воля, он бы сказал: стоп, на сегодня все… Нажал бы на газ, через час был бы в конторе, сел бы за свой стол и, положив руки на колени, — выпрямился. И закрыл бы глаза.

Думай, думай, думай…

Так важно то, о чем предстояло поразмыслить.

Но уехать нет никакой возможности, антракт в действии наступал еще не скоро. Хотя, конечно, многое можно перестроить и на ходу.

Но завтра, — выходной. Он его заслужил. Весь день завтра он будет заниматься бездельем, — сидеть у себя в кабинете с закрытыми глазами.

Хотя, конечно, долго просидеть не дадут. Но, главное, пообещать, подарить себе такую возможность… Сладостное предчувствие ее.

Любая неудача бесила Гвидонова. Неудача раздирала на части, тыкая лицом в грязь, — утверждала: ты — ничто.

Тогда, летом, было обидно вдвойне: «Центр-Плюс» и «сорок второй размер», — ни одной подсказки, ни одного намека, — «вторая группа крови», — нечто ординарное вдруг возникло из небытия, — и растворилось в океане ординарности…

Так невозможно работать.

Он частенько потом, усмехаясь про себя, представлял антресоли того рыбачка. Где, должно быть, валяется заветная папочка, забитая не нужными тому бумажками, — сулящими миллионы.

Домик в Греции, вечерние закаты Средиземного моря, когда заходящее солнце прокладывает прощальные лучи по пене спокойных волн, сиртаки, пиво в глиняных кружках, мирное мычание коров, бредущих с пастбища домой, величественные развалины тысячелетних храмов, снежный Олимп, сверкающий в закате, и он, Гвидонов, с какой-нибудь греческой вдовушкой в обнимку, которая, к его величайшему счастью, ни слова не понимает по-русски.

И все это роскошество, — с рюкзаком и копеечными удочками, село в электричку, — и растворилось в бытие.

Не просто червяком себя чувствуешь от бессилия, — самым убогим червяком… Поскольку подобный шанс, или не случается никогда, или бывает один раз.

Не весело…

Внутри замок производил то же впечатление, что и снаружи, — что ты окончательно попал в Голливуд. И теперь нескоро отсюда выберешься…. Слуги в ливреях, дамочки в разнообразных придворных одеяниях, но все, как одна, напоминающие рабыню Изауру, ковровые дорожки, позолоченные скульптуры, фонтаны, лоснящийся мрамор лестниц, люстры, сверкающие бриллиантами, — чего здесь только не было. Даже свое таинственное подземелье, с закованными в цепи невольниками.

Именно там содержалась охрана дома, из которого была похищена барышня…

Они спускались вниз по темной винтовой лестнице, освещенной стилизованными средневековыми факелами, где вместо пламени горели хорошо подобранные электрические лампочки. Свет как-то по особенному мигал, так что создавалась полная иллюзия натурального огня… Конечно, где-то поблизости был лифт, но вычислить его невозможно, так хорошо он был замаскирован.

Тюремщик напоминал пирата, он вышагивал в ботфортах, его живот был обвязан длинным красным кушаком. Только вместо кинжала из него торчала рукоятка пистолета-пулемета.

— Не страшно? — хвастаясь перед гостем, невпопад спросил Матвей Иванович.

— Пули погуще — по оробелым.

В гущу бегущих грянь — парабеллум… — прочитал Гвидонов негромко, но с грустным каким-то чувством.

— Хорошо сказано, — на всякий случай, хотя и не поняв ответа, согласился Матвей Иванович.

Гвидонов сам не понял, почему его некстати потянуло на лирику, то ли от окружающего их бутафорского антуража, то ли от того, что он вышел на след того парнишки. От признательности Судьбе, за ее прекрасный воздушный подарок…

— У нас начнутся долгие разговоры, вам, наверное, будет не интересно, — сказал Гвидонов.

— Мне интересно все, — не согласился Матвей Иванович, — но раз так нужно, я вас покидаю. Здесь есть комната для допросов, располагайтесь, чувствуйте себя, как дома… Я похлопочу насчет ужина. Вы какой алкоголь предпочитаете?

— Никакой, — ответил Гвидонов, — я на работе.

— Ну и правильно… Но чем-нибудь вкусненьким я вас, все-таки побалую, — не обессудьте… У меня повар, — закачаешься.

Комната для допросов напоминала о временах инквизиции. Кроме дубового стола и таких же неподъемных стульев, здесь примостилась самая настоящая дыба и натуральная гильотина. Смех, и грех…

Матвей Иванович, должно быть, уже отдал распоряжения насчет ужина, и теперь удобно расположился в каком-нибудь царском кресле у своей воспроизводящей аппаратуры, чтобы быть в курсе и не задавать, в случае чего, лишних вопросов, — так что пора было начинать…

Это были тягучие, навевающие смертельную скуку, разговоры с насмерть перепуганными людьми, совсем недавно и не помышлявшими, что могут когда-нибудь оказаться в подобном положении. Но, как говориться, — от тюрьмы и от сумы…

Заточенные в подземелье были облачены в полосатую одежду приговоренных к смерти, на шее каждого было замкнутое на ключ кольцо, от которого начинались цепи, проходящие через руки, которые были тоже скованы кольцами, и заканчивающиеся на щиколотках ног, тоже на кольцах.

Они подобострастно ловили каждое слово Гвидонова и каждый его взор. Они настолько ничего не соображали, что если бы Гвидонов намекнул, что они марсианские шпионы, они с радостью подписались бы и под этим, — без всякой дыбы и гильотины.

Но Гвидонову нужно было другое… В связи с новыми, возникшими неожиданно обстоятельствами по этому делу…

Так что Матвей Иванович закимарил, — скорее всего, не снимая своих наушников.

Потому что Гвидонов изо всех сил нажимал на формальности. Которые исходили из педантичности, с которой он строил допрос. Говорил он не спеша, делал паузы, по нескольку раз переспрашивал одно и тоже. Узнав что-то, через какое-то время возвращался к этому же, словно за несколько минут успел основательно подзабыть, о чем у них только что шла речь.

В общем, старался по полной программе. Потому что было — не до шуток.

За последний месяц, кто только не побывал на охраняемой территории. Не объект получался особой важности, а проходной двор: жестянщики правили крышу, садовник несколько раз копался в насаждениях, каждый раз по полному рабочему дню, две уборщицы, — одна постоянная, и, когда та приболела, три дня подряд убиралась временная, сантехник, мастер по холодильникам, косметолог, парикмахер, агент от провайдера что-то регулировал с Интернетом… Не лечебное учреждение закрытого типа, а вокзал.

— Мы знали, что нельзя, — говорили Гвидонову охранники, — но Николай Федорович, — гипнотизер… Он внушал посторонним, чтобы они ничего не помнили. Они, на самом деле, ничего не помнили, мы проверяли… Приезжали, что-то делали на общей территории, — больше ничего не помнили.

— Есть ли гарантия, — ровно и скучно спрашивал дальше Гвидонов, — что он не внушил чего-нибудь вам?.. Тоже чего-нибудь не помнить?

Не было, не было такой гарантии…

Пострадавшие хватались за соломинку, им даже подсказывать ничего не нужно было, — они топили своего главного врача, как только могли… В их, искаженном подземельной сыростью, воображении, возникал злобный монстр, поломавший их судьбы, при помощи таинственного воздействия на их психику, необъясненного еще никем, загадочного дара внушения, — и они мстили, как могли. Любую безобидную мелочь в поведении главного врача, они превращали теперь в неоспоримое доказательство его чудовищных, порожденных запредельным коварством и жадностью, намерений.

Гвидонов старался, — он уходил от этой темы, как только мог, чтобы поболтать немного о другом, но ничего другого в умах его визави теперь не оставалось, — они докопались до центра зла…

Кинематографисты, на заре своего становления, весьма умело подметили особенность человеческого внимания, — держать его в напряжении можно не больше трех часов. Еще лучше, часа два, — это золотая середина.

За три с половиной часа Гвидонов поговорил с четверыми узниками, — этого было достаточно, он вполне заработал себе питательный и вкусный ужин.

За столом собралась небольшая компания: Матвей Иванович, его сестра, его жена, его начальник «отдела кадров», и Мэри.

Трапеза напоминала священнодействие, до того было тихо за столом и торжественно.

— Сейчас вы, уважаемый Владимир Ильич, попробуете то, чего не ели никогда в жизни, — сказал Матвей Иванович, и все посмотрели на Гвидонова, завидуя тому, что он впервые испытает нечто, что они, должно быть, не раз уже испытывали.

По тону хозяина Гвидонов догадался, допрос прошел удачно, Матвей Иванович в высшей степени доволен его работой. Значит, и отведать предстоит нечто совершенно необыкновенное.

Но вряд ли, к сожалению, Гвидонова можно было чем-нибудь удивить. Все, что способны изобрести ресторанные повара, он перепробовал, а изобрести что-нибудь новое в этой области, давно уже невозможно.

Поэтому он вежливо улыбнулся Матвею Ивановичу, но лицо его оставалось бесстрастным.

Два человека в белоснежной кулинарной форме внесли большое серебряное блюдо, накрытое такой же серебряной крышкой. Они водрузили его на середину стола, и отошли на шаг, замерев в ожидании.

— Это поросенок, — сказал Матвей Иванович. — С яблоками… Его кормили от рождения исключительно молоком и яблоками… Представляете, кроме яблок он ничего не ел. Но обещал я вам не это.

Тут он сильно хлопнул в ладоши.

На призывный звук показался толстый дядька, в такой же идеальной амуниции, но с поясом, на котором висело штук десять разнокалиберных ножей, и еще куча всяких других приспособлений, назначения которых Гвидонов не знал.

В руках у шеф-повара было хрустальное блюдо, накрытое хрустальной же крышкой.

— Вот, — сказал Матвей Иванович, — сначала нашему гостю.

«Шеф» подошел к Гвидонову и приподнял крышку, чтобы гость мог оценить содержимое.

В лохани была обыкновенная, мелко порезанная капуста, — и больше ничего.

Должно быть, на лице Гвидонова отразилось недоумение, потому что присутствующие засмеялись. Именно такой реакции от него ожидали.

— Попробуйте, — сказал Матвей Иванович.

Тут же состоялась процедура накладывания порции этой капусты в тарелку.

Когда Гвидонов, под взглядами собравшихся, отведал капусты, выражение его лица, должно быть, переменилось еще больше. Потому что, это была не капуста, вернее не обыкновенная капуста, — было что-то бесподобное, какая-то услада желудка, вкусовой восторг, то идеальное пищевое совершенство, которое только и возможно в природе. Но встретиться с которым перепадает не каждому… Не передать словами, ничего подобного Гвидонов не пробовал никогда за всю свою неслабую жизнь едока.

— Что это? — воскликнул он.

— Обыкновенная капуста, капуста… — ответили, смеясь, ему.

Гвидонов посмотрел вопросительно на повара, — тот, соглашаясь, кивнул.

— Фантастика! — воскликнул он. — Но как?..

Осторожно, словно боясь повредить нечто идеальное, он попробовал еще. Совершенство!

— Никто не понимает! — сказал Матвей Иванович. — Я специально ходил на кухню и наблюдал за процессом. Капуста, помидор, чеснок и соль. Это все… Сам пытался, делал то же самое параллельно. У меня получается — чушь, у него — сами видите…

* * *

— Уважаемый Владимир Ильич, я глубоко признателен за ту работу, которую вы сегодня проделали. Благодаря вам, довольно много стало проясняться в нашем деле… Бедная девочка. Только бы с ней ничего не случилось… Только бы ее не тронули эти нехристи…

После ужина они перешли в другие апартаменты, сидели теперь вдвоем в восточном зале, где пол был устлан коврами, курился из тлеющих дощечек какой-то сладко-горький, но приятный дым, а перед ними, под негромкое бряцанье скрытых в динамиках египетских народных инструментов, танцевали танец живота три дамочки. Дамочек, наряженных в восточное, включили на тихий ритм, они не спеша крутили бедрами, время от времени поворачиваясь и демонстрируя другие свои прелести. Так они могли создавать фон для их беседы очень долго, чем, собственно говоря, и занимались.

— Вы, как скромный человек и настоящий профессионал, не поднимали еще вопрос о гонораре, так что позвольте мне сделать это самому… Я думаю, после освобождения Марины, я смогу вручить вам, скажем, сто тысяч… Это нормально?

Гвидонов кивнул.

— Сейчас же небольшой аванс, — Матвей Иванович повернул ключик в инкрустированной бриллиантами шкатулке, стоявшей перед ним, и вытащил оттуда пачку долларов. — Кто бы мог подумать, такое коварство!.. Я считаю, ваша мысль насчет главного врача, — правильное направление.

Гвидонов взглянул непонимающе на Матвея Ивановича. Но тот продолжал:

— Через него мы сможем выйти на заказчика… А там уж посчитаемся, — мало тому не покажется… Будьте уверены. Каков план на завтра?

— Завтра, к сожалению, выходной. Дела на службе… — развел Гвидонов руками. — Если и успею что, так съездить еще раз на место происшествия, уточнить кое-какие детали, пересмотреть, может быть, видеозаписи… Определить систему размагничивания пленки, которая была использована. Возможно, проконсультироваться со специалистами. Ну и подумать нужно, как следует подумать… Давайте созвонимся ближе к вечеру.

Матвей Иванович протянул к нему обе руки, стиснул Гвидоновские пальцы и признательно заглянул в глаза:

— Еще раз, огромное спасибо. Как только вас вчера увидел, меня не покидает предощущение удачи… Я так вам признателен.

— Да что вы, не за что еще, — сказал в ответ Гвидонов. — Еще думать и думать…


Содержание:
 0  вы читаете: Рок И его проблемы-2 : Владимир Орешкин  1  Глава Вторая : Владимир Орешкин
 2  Глава Третья : Владимир Орешкин  3  Глава Четвертая : Владимир Орешкин
 4  Глава Пятая : Владимир Орешкин  5  Глава Шестая : Владимир Орешкин



 




sitemap