Детективы и Триллеры : Триллер : Кносское проклятие : Дмитрий Петров

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49

вы читаете книгу




Древняя минойская цивилизация на Крите…

О ней известно очень мало — после бурного расцвета она исчезла в XV веке до нашей эры.

До сих пор не раскрыт секрет письменности минойцев. Всех, кто оказался близок к расшифровке загадочных текстов, ждала мучительная смерть. На теле каждого убитого был вырезан «минойский топорик» — символ легендарного царства.

ПОЧЕМУ погибли эти люди?

КТО стоит на страже минойских тайн?

КАКАЯ угроза скрыта в древних текстах?

КОМУ под силу раскрыть череду преступлений и остановить зло?

Возлюбил проклятие, — оно и придет на него; не восхотел благословения, — оно и удалится от него; да облечется проклятием, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренности его и, как елей, в кости его. Псалом 108:17-18

Дмитрий Петров

Кносское проклятие

Возлюбил проклятие, — оно и придет на него; не восхотел благословения, — оно и удалится от него; да облечется проклятием, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренности его и, как елей, в кости его.

Псалом 108:17-18

Предисловие

Уже давно друзья и знакомые просят меня рассказать подробно об истории, героем которой я оказался. Дело в том, что средства массовой информации, восторженно и бестолково обсуждавшие все детали мировой сенсации, связанной с Кносским проклятием, несколько раз упомянули и мое скромное имя.

Долгое время я упорно отказывался от всех предложений изложить свою версию событий или хотя бы дать интервью. Мне казалось, что это не имеет смысла. Сейчас, когда Кносское проклятие перестало быть тайной и сделалось достоянием широкой общественности, когда по его поводу высказались все мировые знаменитости и светила науки, что могу добавить я — обычный человек, лишь волей случая сделавшийся участником этих легендарных событий?

Раскрытие тайны Кносского проклятия перевернуло наш мир, точнее, наши представления о мире, в котором мы живем. Наверное, все это заметили. Изменилась привычная философия мировой истории. Так что могут значить воспоминания обычного частного детектива из Петербурга, к тому же почти до самого финала бродившего в потемках, как слепой котенок?

Тем не менее я решил рассказать все как было — без прикрас, без утайки, — представить развитие событий, приведших к столь трагическим и знаменательным результатам, таким, каким я его видел.

Изложенная в газетах и телепередачах официальная версия показалась мне слишком сухой. Для меня эта история слишком много значит в личном плане: она потрясла меня и заставила жить по-иному. Ведь это я, невольно вступив в схватку с тысячелетним злом, несколько раз чуть было не погиб. Это я ужасался, приходил в отчаяние и бессильно наблюдал за гибелью достойных людей. Наконец, именно расследование Кносского проклятия подарило мне любовь…

Итак, приступаю и надеюсь, что мой сбивчивый рассказ будет принят благосклонно. Возвращаясь в мыслях к произошедшему, я до сих пор не могу справиться с волнением…

Олег Стрижаков, 1970 г. р., образование высшее, лицензия на охранную деятельность КР № 214/16

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

И еще допустим — просто так, курьеза ради, — что они решили нас уничтожить, как захватчиков, незваных гостей, и притом сделать это хитроумно, ловко, усыпив нашу бдительность.

Рэй Брэдбери. «Марсианские хроники»

Пролог

— Дорогу царю! Дайте дорогу царю!

Такие возгласы раздавались все время, пока царь Минос шел по лабиринту многочисленных комнат и узких переходов. Сидевшие на полу воины теснились, подбирали ноги, освобождая проход.

Как много здесь воинов! Никогда еще на памяти царя во дворце не скапливалось столько вооруженных людей.

Несмотря на открытые окна, во всех помещениях было душно: ночь стояла жаркая, а в комнатах сидели и лежали сотни людей. Солнце давно зашло, но ночная прохлада не наступила. Во дворе, как брошенные камни, неподвижно лежали многочисленные собаки.

Раб, шедший впереди с факелом в руке, громкими криками извещал о проходе царя, расчищая путь. С детства Минос ходил этой дорогой — еще с той поры, когда был просто одним из десяти царских сыновей и носил другое имя.

Выходить из дворца детям не разрешалось. Днем — потому что морские пираты могли выкрасть царского сына, а ночью — потому что в непроглядной темноте вокруг Дворца рыскали волки, оглашавшие воем окрестности. До моря было довольно далеко — полдня пути, но что это за расстояние для пиратов, задумавших разбогатеть на продаже в рабство одного из отпрысков кносского царского дома?

Поэтому мальчики часто пробирались через десятки комнат разного назначения, соединенных переходами, и выбирались на крышу самого большого здания дворца, откуда открывался вид на окрестные горы, покрытые лесом, на дорогу, ведшую к морю, и на высокое небо. Они рассматривали с крыши огромный мир, и сердце замирало от его размеров. После узких коридоров и тесных комнат дворца бескрайний, ничем не ограниченный простор заставлял их сердца сладко вздрагивать от восторга.

Мальчики сидели на крыше, прижавшись друг к другу, и молчали. Когда они вырастут, один из них станет царем, и ему будет принадлежать все это пространство, вселяющее ужас и благоговение. Он будет повелителем этого мира.

Кто из них станет повелителем? Никто не знал. Когда их отец-царь умрет, верховная жрица соберет всех сыновей царя и назовет только одно имя — того, кто и станет преемником, властителем Кносса. Тогда остальные мальчики, сыновья царя от других наложниц, всегдашние товарищи его детских игр, сразу же отойдут в сторону. Они больше не должны жить — у царя не может быть братьев. На другой день после решения верховной жрицы все они будут заколоты на алтаре, чтобы умилостивить богиню.

Но тогда, в детстве, никто не знал, кто именно будет назван царем. Мальчики старались об этом не думать. Судьбы людей знают только богиня Тини-ит и ее верховная жрица, носящая это же имя. Дети просто сидели на высокой крыше и жадно смотрели на запретный и такой прекрасный мир.

Дорога на крышу вела через комнаты наложниц, через комнаты, в которых спали рабы, через длинные переходы между помещениями, где хранились припасы, ткани для одежды и занавесей.

Сейчас Минос шел этим путем в последний раз — он это точно знал.

Завтра утром осаждающие дворец ахейцы пойдут на штурм, завяжется смертельный бой, и он погибнет.

Война идет уже несколько лет, с тех пор как ахейцы, взявшиеся неведомо откуда, начали прибывать на остров Крит. Эти полудикие люди приплывали на кораблях с материка, где прежде их тоже не было. Никто не знал, откуда они появились, а сами они не умели ничего рассказать. Известно было только, что они пришли с севера, перевалив через горы и постепенно захватив всю территорию. Свой первый город — громадное и неблагоустроенное становище — они назвали Микены. А захватив материк, двинулись дальше и, переплыв узкий пролив, оказались на Крите.

Одно за другим пали местные царства, и лишь самое сильное, Кносс, стояло до этого дня.

Минос поднялся по каменным ступенькам и выбрался на крышу. Раб с почти потухшим факелом молча застыл в стороне. Царь огляделся и потянул носом.

Пахло гарью. Удушливый дым от костров доносился со всех сторон и окутывал город-крепость. Эти костры были хорошо видны сверху, их было сотни, как мириады светлячков. Подошедшие к Кноссу вечером ахейцы отложили штурм до утра и развели костры.

Утром взойдет солнце, и они пойдут на штурм.

— Мы победим? — спросила у Миноса красавица Зар-шаа-ки, любимая, самая желанная наложница, мать его младшего сына. — Мы победим? Что с нами будет?

Увидев из окна клубы пыли со стороны моря и поняв, что это идут ахейцы, она прибежала к царю с этим вопросом. Голубые глаза ее были полны ужаса и наполнены слезами.

— Мы будем сражаться, — ответил Минос, отворачиваясь.

— Мы все погибнем. А что будет с тобой, с другими женщинами, с детьми?

Он пожал плечами. Кто же этого не знает?

— Вас продадут в рабство халдеям или филистимлянам. Или сирийцам. Не знаю, что с вами будет.

Он старался не смотреть на застывшую в страхе Зар-шаа-ки. К чему? Чтобы еще раз увидеть ее красоту? Чтобы испытать желание?

Теперь это не нужно. Утром он погибнет в бою, как воин и царь. Женщины и дети его больше не интересуют.

Царь подошел к краю крыши и всмотрелся в огни, обложившие его город. Самих ахейцев не было, но по количеству костров можно было точно сказать — врагов множество. Гораздо больше, чем защитников Кносса.

Запрокинув голову, царь взглянул на высокое черное небо с мерцающими звездами. Раньше ему казалось, что небо — это шатер, раскинутый над головой. Теперь оно показалось безмерно далеким, отрешенным и безразличным. Что-то чужое и недоступное. Может быть, эти огоньки в небе — лица бессмертных богов?

В ночной черноте оглушительно стрекотали цикады. Стоявший на крыше Минос вдруг отчетливо осознал и свое одиночество, и остроту момента. Тысячи лет его народ владел этой землей. Сколько поколений его предков жили на этом острове и считали его своим! Всегда и всем казалось, что это незыблемо.

А сейчас наступил конец. Под чириканье цикад, среди удушливого дыма костров проходила последняя ночь Кносского царства.

Завтра к вечеру на этом месте будет дымящееся пепелище — обугленные головешки и запах сгоревшей плоти. Кто вспомнит тогда о нем — Миносе, о его народе, обо всей их жизни? Чья память сохранит это?

Новый народ будет жить здесь. Ахейцы — люди, не имеющие памяти. Дикари, не осознающие даже самих себя…

— Царь, тебя зовет богиня, — высунулась снизу голова Гупа-ана, управляющего дворцом. — Богиня велела привести тебя к ней.

Богиня? Сейчас? Зачем царь понадобился великой и безжалостной Тини-ит?

По традиции верховная жрица не только носила имя самой богини, но и считалась ее воплощением. Если жрица говорит или делает что-то — это говорит и делает сама богиня Тини-ит.

Но не сейчас! Сейчас царь должен готовиться к бою!

— Все жрицы собрались в зале богов, — сказал Гупа-ан, вылезая на крышу и становясь рядом с царем, — тебя ждут.

В руке Гупа-ан держал горящий факел. Минос внимательно взглянул на управляющего. Осмотрел знакомое лицо и знакомую фигуру. Он знал этого человека с детства. Гупа-ан достался Миносу в наследство от отца — тоже Миноса. В последние годы своей жизни отец приблизил к себе стройного и красивого юношу, сделал его своим любимым наложником. Гупа-ан в юности был удивительно красив — высокий, с густыми светлыми волосами и пронзительным взглядом. Его атлетическое тело было создано не для тяжелого труда и не для боя. Оно, как истинное произведение искусства, предназначалось только для любви.

Старый Минос так долго наслаждался ласками Гупа-ана, что доверил ему сделать мужчинами своих сыновей.

Сделать из мальчика мужчину — в воспитании самое главное. Такое дело нельзя доверять женщинам. По традиции считается, что больше всего для этой цели подходит сам отец. Именно он в священном акте совокупления с сыном лучше всего способен передать ему мужественность.

Но царь был уже стар и понимал, что не сможет сам передать мужественность девяти своим сыновьям. Неминуемая слабость опозорила бы его. Поэтому царь и поручил своему любовнику Гупа-ану сделать мальчиков мужчинами. Царевичами, восьмерым из которых, правда, предстояло умереть на жертвеннике богини Тини-ит.

Сейчас Минос, стоя на крыше, в последний раз рассмотрел постаревшего Гупа-ана. Седой старик с ввалившейся грудью. Сверкавшие прежде глаза потускнели. Во рту не хватает многих зубов. Десять лет назад, когда Минос стал царем и лично умертвил восьмерых своих братьев на мраморном алтаре, он окунул обе руки в кровь жертв и измазал ею сначала свое лицо, а затем лицо Гупа-ана.

— Назначаю тебя управляющим дворцом, — сказал он тогда и победно покосился на сидевшую на троне верховную жрицу.

Это был момент его торжества. Объявить волю богини и назвать будущего царя — дело жрицы. Но когда царь уже назван, то своих помощников и царедворцев он назначает сам. Пусть жрица молчит.

Сейчас дряхлый Гупа-ан стоял рядом и явно нервничал.

— Пойдем, царь, — прошамкал он снова, — Тини-ит зовет тебя, не медли.

— А что им нужно? — раздраженно поинтересовался Минос. — Утром начнется штурм. Днем мы уже совершали обряд.

Царь раздраженно обернулся и посмотрел на хорошо видное сверху низкое здание зала богов. Плоская крыша была украшена каменным изваянием бычьих рогов, которые торчали к небу как знак жертвы богам.

— Богиня сама тебе скажет, — улыбнулся старый управляющий, показывая беззубый рот.

Они двинулись в путь через бесчисленные комнаты и коридоры. Поднимались по одним лесенкам и спускались по другим. Заворачивали из одного здания в другое — до самого зала богов. Успевшие уже заснуть воины, которые сидели и лежали повсюду, зажав в руках копья и мечи, во сне поджимали ноги при звуке шагов. Наконец, перешагивая через лежавших, царь Минос вступил в святилище.

По углам горело несколько факелов, чадил большой масляный светильник возле самого алтаря из черного мрамора. Колеблющееся пламя светильника плясало и отбрасывало блики на точно такие же, как на крыше, бычьи рога с края жертвенника.

На деревянном троне с высокой резной спинкой сидела верховная жрица Тини-ит. Царь уже встречался с ней днем, во время церемониальной процессии. Жрицы во главе с Тини-ит и мужчины-жрецы медленно прошли длинной вереницей, ступая шаг в шаг, через площадь посредине дворца-города. Музыканты играли устрашающую музыку, которая всегда сопровождала жертвоприношения. Протяжно завывали длинные деревянные трубы, ритмично и гулко били обтянутые кожей барабаны.

Обнаженные тела жрецов-мужчин были с ног до головы покрыты багровой охрой, а тела жриц — ярко-желтой, сваренной из весенних цветов. Двигавшаяся через двор к залу богов вереница красных и желтых фигур выглядела торжественно, и собравшиеся вокруг люди надеялись, что богиня Тини-ит будет довольна оказанными почестями.

Перед входом в зал каждый участник процессии надевал маску, изображающую волчью морду. Такие маски делали специальные умельцы-ремесленники. С головы убитого волка сдирали шкуру, а затем, после обработки, натягивали ее на каркас.

По площади в процессии шли еще люди, хоть и выкрашенные в ритуальный цвет, а в зал богов входили уже волки, готовые терзать жертвы.

В жертву Тини-ит были поочередно принесены пять девушек и пять юношей. Жертвы разделись, а затем каждому из них на голову надели маску — только уже другую — бычью. И принесенный в жертву человек таким образом становился уже не человеком, а быком. Бык — желанный для богов символ заклания.

Обнаженные люди с волчьими головами окружали человека с бычьей головой, склонялись над ним, а затем кверху стремительно взлетал обоюдоострый топорик. Долю мгновения топорик ослепительно сверкал в солнечном луче, струившемся из окна в крыше, а затем падал вниз, и слышался короткий предсмертный крик.

Пять девушек, не знавших мужчин, и пятеро юношей, не прошедших еще обряда передачи мужественности. Все понимали, что меньшим количеством жертв нельзя ограничиться — богиня будет недовольна, а грозные ахейцы близко от Кносса.

Но все это было днем. Жертвы уже принесены.

Зачем же теперь, ночью, еще одно богослужение?

Царь как раз собирался задать верховной жрице этот вопрос. Однако, едва войдя, он увидел посреди зала у самого алтаря пять больших сундуков. Сундуки были открыты, и тусклый блеск золота сразу бросился Миносу в глаза.

Сначала он не поверил своим глазам. Священное золото кносских царей — сокровищница, накопленная столетиями!

Из рода в род, из поколения в поколение эти богатства собирались царями Кносса — трофеи в победоносных войнах, добыча из разграбленных городов, захваченных на море судов. Все это хранилось в пяти сундуках, и даже входить в помещение, где они стояли, мог только царь.

— Что это? — спросил Минос, сделав два шага в сторону сундуков. — Кто посмел вытащить царские сокровища?

В свете факелов золото блестело и переливалось. Его блеск внезапно показался царю зловещим. А еще более зловещим показался ему голос верховной жрицы.

— Остановись, Минос, — сказала она, — Тини-ит позвала тебя в последний раз. Ты нужен богине.

Верховная жрица поднялась с трона. Ее тонкая фигура теперь возвышалась над царем. Жрица была облачена в ритуальный наряд: открытая грудь с темными ореолами маленьких круглых сосков и короткая, не доходившая до колен пышная юбочка, открывавшая стройные ноги. Вокруг каждой руки жрицы обвивались, играя, ритуальные змеи.

Змей этой породы специально отлавливали в горах. Наделенные смертельным для человека быстродействующим ядом, они вызывали трепет одним своим видом. Верховная жрица всегда появлялась на людях, увитая змеями — на руках или на шее. Мало кто знал, что сразу после поимки у каждой такой змеи аккуратно вырывали ядовитые зубы, и таким образом она становилась безопасной. Минос об этом знал, но ни с кем своим знанием не делился — разговоры на эту тему были древним табу.

Царь обратил внимание, что все люди в зале были покрыты ритуальной раскраской. Зачем? Ведь дневное жертвоприношение состоялось уже давно, и краску обычно смывали сразу после него.

— Чего ты хочешь? — спросил Минос у жрицы. — Сутра начнется штурм. Мне и моим воинам нужно быть готовыми к бою.

— Вы проиграете этот бой, — произнесла жрица, — ахейцы уже одержали победу. Завтра нашего города не станет.

— А как же богиня? — недоуменно спросил царь. — Мы принесли жертвы, как ты сказала. Пять девственниц и пять юношей, самых красивых. Богиня должна защитить нас. Разве ты не жрица богини Тини-ит?

— Богиня не желает нашей победы, — улыбнулась жрица, движением руки перебросив одну из змей себе на шею. — Разве ты еще не понял? Если бы Тини-ит хотела нам помочь, она давно бы сделала это и ахейские костры не горели бы вокруг дворца.

— Чего же хочет богиня?

В этот момент Миносу впервые стало не по себе. Он вдруг подумал о том, чего может хотеть Тини-ит. А то, что взломали и вытащили сундуки со священными сокровищами, показалось царю особенно дурным знаком. Подобные вещи караются немедленной смертью, это каждый знает. Почему же жрица посмела пойти на это?

Между царем и верховной жрицей всегда существовало разделение власти. Точнее, было условлено так: вся власть принадлежала царю, из поколения в поколение. Царь командовал войском, собирал подать и распоряжался ею. Он содержал огромный дворец-город, населенный тысячами людей — от воинов до ремесленников, ютившихся в запутанном лабиринте разноуровневых помещений. Все это принадлежало царю. Но лишь до тех пор, пока Тини-ит не говорила свое слово…

Тини-ит выбирала царя из десятка возможных наследников-принцев. Тини-ит выбирала тех, кого хотела получить в жертвы. Богиня сама решала, чья кровь должна была пролиться на ее алтарь.

Жрица закрыла глаза и медленно, нараспев, произнесла:

— Богиня Тини-ит хочет, чтобы этот город и этот народ исчезли с лица земли. Она хочет сохранить сокровища для других людей.

— Как ты осмелилась прикоснуться к сокровищам? — взревел Минос, которому надоели эти темные разговоры и надоел собственный страх. — Отвечай!

— Эти сокровища не твои, царь, — не открыв глаз, сказала жрица; она мотала головой из стороны в сторону, как будто наслаждалась прикосновениями холодной змеи к своей тонкой шее. — Сокровища принадлежат кносскому народу и его богам. Тини-ит — в первую очередь. Богиня сохранит их и сохранит народ, если ей будет принесена нужная жертва.

Она резко открыла глаза и вперила горящий взор прямо в лицо Миносу:

— Тини-ит желает получить в жертву тебя.

Царю вдруг вспомнилось, что когда-то он присутствовал при рождении этой девочки. Прежняя верховная жрица родила ее, когда Миносу было восемь лет. Вместе с другими мальчиками он наблюдал за родами. Роды — всегда публичное зрелище, многие приходят посмотреть на рождение еще одной новой жизни. А когда рожать собралась верховная жрица, желающих взглянуть было немало.

От кого жрица рожала ребенка, всегда оставалось тайной. В ночь, когда приходило время зачать, жрица звала к себе троих мужчин по своему выбору. Воины, ремесленники или простые крестьяне, выращивающие виноград на склонах вокруг дворца, — не важно.

Три мужчины проводили ночь с Тини-ит, а наутро всех троих приносили в жертву богине: потому что дочь верховной жрицы наследует призвание матери и после ее смерти займет этот трон, а верховная жрица не может иметь отца.

Девочка росла у него на глазах. Сначала училась ходить, поминутно смешно спотыкаясь и падая. Потом стала произносить слова. Была такая трогательная, с легкими, как перья птицы, белокурыми волосами и прозрачными голубыми глазами. Одно время она очень нравилась Миносу. Ей было десять лет, а ему восемнадцать, он уже был царем.

— Жалко, что нельзя взять эту девчонку в наложницы, — как-то признался он Гупа-ану, остававшемуся главным другом, — у нее такая маленькая фигурка! Это было бы весело.

Гупа-ан не одобрил идею.

— Нельзя брать в наложницы будущую верховную жрицу, — сказал он. — Если сделаешь так, Тини-ит выпьет по капле твою кровь, царь. Хочешь, я приведу тебе новую служанку, которую недавно привезли из Филистимлии? Она черная, как уголь. Или привести мальчика?

— Хочу ее! — засмеялся тогда царь. — Но если нельзя, то не буду и думать об этом. Иди, приведи мальчика. Только маленького и стройного, как она.

И вот сейчас эта девчонка хочет принести в жертву его.

Кровь бросилась Миносу в голову.

— Я — царь! — еще громче взревел он. — Богиня не принимает в жертву царей!

Желтые и красные фигуры жриц и жрецов, стоявшие вокруг трона и по стенам зала богов, зашевелились. Послышался ропот.

Жрецы зашевелились: словно по команде, надевали волчьи маски. Через несколько мгновений ошеломленного царя окружали серые покрытые шерстью морды волков. Сквозь прорези хищно и неумолимо сверкали глаза…

— Ты больше не царь, — произнесла Тини-ит. — Кносс проиграл войну, он будет захвачен завтра утром. Кноссу больше не нужен царь.

Жрица сделала короткую паузу, после которой негромко, но повелительно сказала:

— Минос, надень маску.

Сбоку сразу же возник Гупа-ан — он протягивал большую и тяжелую маску быка. От маски явственно исходил и тяжелый запах крови. Еще днем ее надевали на кого-то из принесенных в жертву.

Царь внезапно подумал, что когда совсем недавно управляющий дворцом приходил к нему на крышу звать в зал богов, маска уже была при нем, он прятал ее под плащом. Уже тогда знал, что зовет не царя, а предназначенного в жертву быка…

— Но утром начнется штурм! — крикнул Минос, схватившись за меч на боку. — Меня ждут воины!

Царь оттолкнул Гупа-ана, и жертвенная маска с бычьими рогами покатилась по плитам каменного пола.

— Твое оружие никого не спасет, — возразила жрица. — Только богиня поможет нам сохранить то, что можно сохранить. И она сделает это за жертву, которую мы ей принесем. Это будет самая дорогая жертва: царь Кносса Минос.

Ропот жрецов усилился, перерос в гул, и в этом шуме Минос расслышал угрозу. Он выхватил меч, чтобы защищаться, но в то же мгновение Гупа-ан с несвойственной старикам проворностью ударил царя древком догоревшего факела в спину.

Минос упал на колени и краем глаза увидел, как метнулись к нему темно-красные фигуры жрецов. В мгновение ока его повалили грудью на мраморный алтарь и связали сзади руки.

Царь ударился лицом о камень. Из носа потекла кровь; было больно, на глаза навернулись слезы.

— Переверните его, — послышался сверху голос жрицы, — наденьте на быка маску.

Она стояла над поверженным и связанным царем. Обвившаяся вокруг шеи змея, словно чувствуя торжественность момента, поднялась на треть длины, и ее плоская головка неподвижно висела в воздухе прямо над головой жрицы.

В тонкой руке Тини-ит появился ритуальный топорик с двумя отточенными лезвиями — оружие, незаменимое как в бою, так и при жертвоприношении. Богиня приемлет кровь только жертв, которые зарублены именно таким топориком.

Всю свою жизнь царь присутствовал при жертвоприношениях. Сколько раз? Может быть, сто? Или пятьсот? Минос не умел считать. Сколько дней в году? Сколько камней на берегу моря? Сколько деревьев на горах, окружающих Кносс? Сколько раз видел Минос человеческие тела, корчащиеся в агонии на алтаре из черного мрамора, пока кровь из яремной вены разливалась по камню, густея на глазах?

Никогда, ни разу с тех пор, как он стал царем, ему не пришло в голову, что однажды такой жертвой может стать он сам. Склонившийся Гупа-ан трясущимися руками поднял голову бывшего царя и заботливо надел бычью маску: сделал своего царя и любовника быком.

Жрица занесла топорик и улыбнулась. На мгновение она склонилась над Миносом и, поймав сквозь прорези бычьей маски оцепеневший взгляд, прошептала:

— Так надо, царь. У богини есть свой план, как спасти наш народ.

В следующий миг она нанесла удар — прямо и точно, как делала сотни раз. Без жалости или печали. Без сладострастия, совсем не любуясь собой. Просто сделала то, что должна была совершить.

Танец живота

Таким образом, уже тысячи веков существует,

сколь это ни невероятно, вечный народ…

Плиний Старший. «Естественная история»

— Это дело — именно то, что тебе нужно, старик, — сказал Вазген и хлопнул меня по плечу волосатой, как у гориллы, рукой. — Можешь мне поверить. Уж я достаточно хорошо знаю тебя и твои способности. Чего-то ты не можешь делать, а в этих делах разбираешься лучше других. Правду говорю.

Он улыбнулся, и его смуглое чеканное лицо на короткое мгновение сделалось приветливым. Сверкнули белоснежные зубы, а в черных глазах вспыхнули искорки, как бывало всегда, еще с дней нашей юности.

Я терпеть не могу, когда меня хлопают по плечу. Для меня это просто невыносимо. Бороться бессмысленно, потому что для всех южан, и для американцев тоже, этот жест является совершенно естественным. Они хлопают друг друга по плечу ежеминутно: для них это — знак дружелюбия.

Умом я понимаю, что глупо кипятиться и вздрагивать от унижения каждый раз, когда тебя хлопают по плечу, но, как говорится, сердцу не прикажешь. Может быть, поэтому я не люблю общаться с южанами и американцами…

Впрочем, Вазгену я позволял даже это. Его бесцеремонность, бестактность и дурные манеры искупались в моих глазах давностью наших отношений. Когда тебе тридцать шесть, начинаешь по-настоящему ценить старых друзей. Пусть Вазген такой, какой есть, но про него я хотя бы точно знаю, что он не предаст, не обманет и вообще не держит камень за пазухой. А в наше время знать такое про человека — уже немало.

— Так что? — спросил он. — Берешься?

Мы сидели в азиатском ресторане, что в районе Литейного проспекта. За окнами периодически злобно визжали трамваи, с трудом поворачивая на узком перекрестке. Мы ели, или, как здесь говорят, «кушали», плов и запивали его водкой из высоких тяжелых стопок.

Я чуть заметно повел плечом, и Вазген убрал руку.

— Берешься? — повторил он, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Мы встретились по его инициативе. Когда-то мы вместе учились на историческом факультете и здорово пьянствовали в общей студенческой компании. Вазген и еще один его земляк жили в университетской общаге, и их комната три года служила для наших ребят с курса чем-то средним между питейным заведением и публичным домом.

Наверное, это плохо, но именно там, в общаге на восемнадцатой линии Васильевского острова, в комнате с отставшими от стен полосатыми обоями мы впервые ощутили настоящее мужское товарищество, узнали цену дружбе и любви. Там и тогда мы стали мужчинами. Хорошими или плохими — другой разговор, уж как вышло…

После третьего курса Вазгена отчислили. Он не был глуп или ленив. Нет, многие из тех, кто был гораздо тупее его, благополучно дотянули до диплома. Просто Вазген с его армянским темпераментом, с неукротимой жаждой деятельности не вписывался в установленный порядок. Ему неинтересно было изо дня в день сидеть на лекциях, писать конспекты и два раза в год сдавать какую-то сессию. Это категорически противоречило всем его представлениям о жизни.

Зато сейчас, на посту директора детективного агентства, Вазген был абсолютно на своем месте. В разных хитросплетениях он ориентировался как рыба в воде, а специфические манеры лишь придавали его фигуре привлекательности.

Когда я пять лет назад уволился из уголовного розыска, старый приятель звал меня к себе на работу. Правда, я сразу отказался.

— Не для того я ушел из одной структуры, чтобы прийти в другую, — сказал я тогда. — Зачем менять шило на мыло?

За восемь лет службы в уголовном розыске я успел сделать две вещи — получить звание капитана и на всю оставшуюся жизнь осознать, что работа в коллективе — не для меня. В любом коллективе, не обязательно в милицейском. Мне не нравится «работать в связке», я одинокий волк.

Вазген тогда понял меня.

— Ладно, — сказал он, — ты — вольная птица, это давно известно. Я и не думал, что ты согласишься. Просто заходи иногда.

Так пять лет назад я исполнил свою давнюю мечту — стал частным детективом. Одиночкой, как и хотел. Сказать, что у меня интересная работа, нельзя. Точнее, она представляет интерес для меня, потому что я всегда хотел этим заниматься. Но со стороны, для постороннего наблюдателя, в ней нет ничего любопытного — обычная профессиональная рутина.

Конечно, иной раз хочется блеснуть перед публикой и представить себя этаким героем Микки Рурка из фильма «Сердце Ангела», который вступает в контакт с Дьяволом и гоняется по стране в поисках последователей религии вуду. На красивых и не очень красивых женщин такой образ производит неизгладимое впечатление.

На самом же деле заказы, получаемые частным детективом, как правило, делятся на две категории. Обманутые мужья и жены пытаются выследить своих супругов, либо коммерческие структуры желают выяснить подноготную партнеров по бизнесу.

Есть еще третья категория, которая привлекает меня больше всего, — это поиск пропавших людей.

Конечно, таких заказов немного, потому что такая услуга недешева, но для меня эта работа всегда интересна, потому что она наполнена моральным смыслом. По крайней мере точно знаешь, что способен реально помочь людям в отчаянном положении. После тридцати пяти моральный аспект твоей работы приобретает некоторое значение.

Что же касается Вазгена, то он иногда подбрасывал мне заказы. Между нами говорилось, что просто так, по-дружески, а на самом деле старый товарищ передавал мне то, что им было не по его профилю или слишком мелко для крупного агентства.

— Штучный товар, — сказал он на этот раз, чуть наклоняясь над столом, чтобы я лучше расслышал. — Понимаешь? Сам бы занялся, потому что деньги хорошие. Но боюсь, мои парни наломают дров. Дело тонкое, дипломатичное. Мне выгоднее по крупным заказам работать.

Позади нас заиграла музыка, и пришлось прекратить разговор — не орать же о своих делах на весь ресторан. Начался восточный танец живота. Под сладострастные звуки флейты, перемежающиеся сочным звоном медных ударных, черноокая красавица в костюме с блестками закружилась по залу между столиками.

Девушка, танцуя, переходила от столика к столику, перед каждым задерживаясь на минуту-другую. Движения ее были плавны и грациозны, как у кошки, а миндалевидные глаза смотрели ласково и соблазнительно. Конечно, для того, чтобы исполнять танец живота, нужно иметь живот — это непременное условие. Подтянутые худышки тут не годятся.

Сама танцовщица была стройной, с узкой талией и тонкими руками, на которых звенели браслеты, но ее голый живот был большим, мягким и очень подвижным — к нему хотелось прижаться лицом.

Наверное, сидевший напротив меня Вазген испытал то же самое чувство, потому что, не в силах оторвать восхищенного взгляда от вращавшегося живота девушки, причмокнул и мечтательно пробормотал:

— А-а-а, какое тело! Хочется попасть внутрь.

Он протянул руку, чтобы дотронуться до вожделенного живота — мелко подрагивавшего при каждом движении и покрытого, как росой, мельчайшими бисеринками пота. Танцовщица, давно привыкшая к подобным эскападам посетителей, проворно отскочила и покачала головой. На мгновение ее глаза лукаво блеснули.

Наверное, есть что-то патологическое в том, что два взрослых мужчины, занимающиеся охраной и сыском, хотят прижаться к женскому животу, а один из них даже желал бы забраться внутрь. Как нас жизнь замордовала, мы подчас и сами не замечаем…

— Короче — убийство, — сказал Вазген, когда музыка смолкла и вновь стало можно разговаривать. — Нужно расследовать. Деньги клиент платит хорошие. В смысле — для одного человека хорошие. Но ты ведь как раз один.

— А что за клиент? — осторожно поинтересовался я. — И кто убит?

Секунду Вазген молчал, раздумывая, как лучше сказать.

— Грек, — произнес он наконец коротко.

— Кто именно грек? — уточнил я. — Убитый грек или клиент?

— Оба, — еще короче ответил Вазген и насупился. — Темное дело, — добавил он, пожав плечами, — не хочу связываться. А ты как раз любишь всякие головоломки. Короче, завтра приходи, я вас познакомлю. В двенадцать часов приходи, ладно?

У меня сразу возник целый веер вопросов, которые хотелось задать все сразу. Расследование убийства — довольно редкий заказ. Тем более убийства иностранца. Обычно этим занимается милиция, никто больше. Но видимо, убитый грек имел солидных друзей или родственников, раз они решили в дополнение к официальному расследованию нанять частного детектива…

— А как ты нашел этого клиента? — спросил я для начала.

— Я не ищу клиентов, — с торжественной мрачностью провозгласил свое кредо Вазген и внушительно поднял кверху толстый указательный палец с громадным золотым перстнем, — клиенты ищут меня. Иногда даже находят. — Он засмеялся своей шутке и добавил: — Ему меня посоветовали. Порекомендовали, понимаешь? Но я сам не хочу этим заниматься. Ты займись, будет хорошо.

— Кому будет хорошо? — озадаченно осведомился я. Иногда высказывания старого друга становились невнятными…

— Всем! — отрезал он и принялся загибать пальцы: — Мне, потому что я сброшу с себя это дело. Тебе, потому что хорошо заработаешь. Клиенту, потому что он заплатит деньги не какому-нибудь козлу, а серьезному человеку и получит результат.

— А убитому? — усмехнулся я. — Убитому тоже будет хорошо?

— Конечно! — На этот раз оживившийся Вазген картинно растопырил пальцы, демонстрируя перстни на каждом — с бриллиантом, с сапфиром, с аметистом… — Конечно, убитому будет лучше всего. Ты найдешь убийцу, и убитый будет отомщен. Значит, ему тоже будет хорошо. А?

— Мудро, — кивнул я и допил оставшийся в бокале коньяк. — Завтра в двенадцать.

Лондонский грек

На визитной карточке было написано: «Константинос Лигурис». Дальше шла художественно выполненная аббревиатура какой-то фирмы, а еще ниже — адрес в Лондоне.

Передо мной сидел человек лет пятидесяти, стройный и подтянутый. Строго говоря, на вид ему можно было дать и сорок с небольшим. Смугловатое лицо с орлиным носом, седые виски при шикарно сохранившейся черной шевелюре и тонкие длинные пальцы.

При всем этом его никак нельзя было назвать красавцем. Лицо было обезображено неровными шрамами, как бывает после сильных ожогов, когда пересаживают кожу.

Пластическая хирургия сегодня может творить чудеса, но если человек действительно сильно обожжен, все искусство хирургов не может скрыть этого до конца.

Одет наш собеседник был неброско — в джемпер и джинсы, но обилие замысловатых аксессуаров свидетельствовало о богатстве.

Перстень на руке был один, но выглядел он так, что сразу становилось понятно — он дороже всех перстней, которые унизывали обе руки Вазгена, сидевшего напротив. Точно так же выглядел и мобильник, а также золотая ручка «Паркер», небрежно заткнутая за ворот джемпера.

Главным, впрочем, были даже не аксессуары, а манера держаться. Мой новый знакомый господин Лигурис разговаривал негромко и был отменно вежлив, но в его тоне, в выражении лица и даже в наклоне головы сквозило едва заметное чувство превосходства над собеседником, обостренное ощущение собственного достоинства.

Мне и прежде приходилось сталкиваться с подобными людьми. К такой манере держаться не придерешься. Тебе не хамят, не грубят и вообще никак не обижают. А при этом ты постоянно чувствуешь, что твой визави ставит себя очень высоко. Гораздо выше тебя, хоть и нуждается в данный момент в твоих услугах…

К счастью, я еще в юности позаботился о своем английском и теперь в который раз похвалил себя за предусмотрительность: частному детективу нелепо было бы общаться с клиентом через переводчика.

— Речь идет о моем сыне Димисе, — сказал Лигурис. — Он был убит здесь, в России, десять дней назад. Может быть, вы уже знаете об этом?

— Нет, — покачал я головой. — Мне хотелось бы услышать от вас все с самого начала.

Не понимавший по-английски Вазген поднялся из-за стола и сказал:

— Вот что, Олег. Я вас познакомил, а дальше мне ввязываться нет смысла. Я пока поеду, а вы можете здесь посидеть, поговорить. Пусть первая встреча пройдет в официальной обстановке. А ему, — он кивнул в сторону Константиноса, — я уже сказал, что ты — самый лучший детектив, какой только есть в Питере. Давай не подведи.

Кофе в наших чашках успел остыть, но я сразу забыл об этом, обратившись в слух и сосредоточившись на предстоящем расследовании.

— Я живу в Лондоне, — начал Лигурис, скрестив руки на груди. — У меня небольшое дело. Так, экспорт-импорт… А Димис закончил университет и поехал сюда на стажировку. В Петербургский университет. Он историк по специальности. Вы понимаете, что это означает? Древняя история. — Он вопросительно посмотрел на меня и, поскольку я замешкался с ответом, нетерпеливо принялся объяснять: — Ну, древняя история — это о том, что было много веков назад. Смотрели фильм «Александр Македонский»? Или «Гладиатор»? Это как раз о древней истории…

— Гм, я знаю, что это такое, — тихо заметил я, доставая из кармана пачку сигарет, — я сам закончил исторический факультет. Мы с вашим сыном в этом смысле коллеги.

— А… — произнес грек после неловкой паузы и через секунду повторил: — А… Но мой сын гораздо моложе вас. Ему было двадцать четыре года. Его убили здесь, в этом городе. Десять дней назад.

Через час секретарша Вазгена неслышно вошла и поставила перед нами чашки со свежесваренным кофе. Еще через час мы вышли из кабинета.

Димис Лигурис приехал в Петербургский университет на стажировку пять месяцев назад. До этого в России никогда не бывал. Жил в однокомнатной квартире, которую снимал. Где эта квартира? Возле Таврического сада. Что ж, хороший район: престижный, тихий и отнюдь не дешевый.

Димис регулярно переписывался с отцом по электронной почте. Не слишком часто, но каждую неделю.

Десять дней назад Димис был найден убитым в своей квартире. Как он убит? Очень просто — удар ножом в сонную артерию. Один точный удар. Быстро и безболезненно.

Это не было ограблением. В квартире имелись ценные вещи, а также довольно крупная сумма наличными — больше тысячи евро. Ценные вещи остались на своих местах. Деньги не лежали на видном месте, а были запрятаны в одну из книг, стоявших на полке, но в случае ограбления преступник наверняка перетряхнул бы все книги.

— Я сразу приехал, — сказал Константинос, — и уже побывал в полиции. Ведется расследование, так мне сказали. Но мне хотелось бы, чтобы убийца был найден.

— Вы не доверяете нашей полиции? — спросил я. — Потому что иначе бы вы не обратились ко мне.

Взгляд моего собеседника сделался особенно острым и внимательным.

— Как я могу не доверять полиции? — пожал он плечами. — Конечно, вы сами знаете, что пишут в газетах о вашей полиции. Коррупция, непрофессионализм и так далее… Но это не мое дело, я не могу судить о таких вещах. Меня интересует смерть моего сына. Я хочу, чтобы убийство было раскрыто.

— Знаете, это может оказаться довольно дорого, — предупредил я, — потребуются расходы. Частный детектив вроде меня действительно может добиться результатов гораздо быстрее, чем официальное полицейское расследование. Главным образом потому, что я могу сосредоточиться именно на этой задаче. Сбор информации, поиск свидетелей…

Я помолчал, давая потенциальному клиенту время обдумать мои слова.

— Но частный детектив вынужден платить за все то, что официальный следователь получает даром, по долгу службы. Вы понимаете?

— Сколько вы хотите получить?

Глаза Лигуриса уже в который раз за время нашего разговора внимательно ощупали мое лицо и фигуру. Это естественно: пока я исподволь изучал его, он точно так же изучал меня…

Честно говоря, мне уже хотелось заняться этим расследованием. Ни разу прежде я не сталкивался с таким «чистым» убийством. Как правило, убийство сопровождается ограблением — это почти обязательное условие. Особенно если дело касается иностранца. В сознании бедных слоев населения крепко утвердилась мысль, что все иностранцы непременно богатые.

Может быть, женщина? Убийство из ревности?

Почему бы и нет? Если представить себе его отца до ожогов, то юноша был чертовски хорош собой.

Он соблазнил женщину, и взбешенный муж убил соперника. Красиво? Ну, кому как — однако уж, во всяком случае, интереснее, чем банальщина, связанная с ограблением.

Другой возможный вариант — игры спецслужб. Убитый — иностранец, и кто его знает, кем он являлся на самом деле, на кого работал, чем занимался. Стажер при университете — чем не подходящее прикрытие для секретного агента?

Кто знает, что там могло произойти? Но в этом случае я пролетаю, не нужно мне такого заказа. У спецслужб свои игры, и я в них не играю — у меня другая профессия.

Господин Лигурис спокойно смотрел мне в лицо, следил за реакцией. Наблюдательный человек.

— Десять тысяч вперед, — сказал я. — И еще десять — в конце, когда я найду убийцу. Это то, что причитается мне за работу.

Моя нога под столом непроизвольно дернулась. Нервное это дело — разговоры о деньгах с клиентами. По мне, так уж лучше рисковать жизнью, идя по следу матерого преступника. По крайней мере там все понятно: кто кого… И никаких «непоняток», как выражаются бандиты.

— А накладные расходы — это отдельно, — добавил я. — Могут потребоваться поездки, нужно платить людям за разговорчивость. И предупреждаю: я не смогу представить вам чеки по каждому платежу.

— Это понятно, — совсем мягко сказал Константинос. — Будем играть по вашим правилам. Найдите убийцу моего сына, я вас прошу.

Он смолк, а потом вдруг, не меняя выражения лица, произнес как бы невзначай:

— Вы просто не можете себе представить, как я страдаю…

Да, пожалуй, я не мог себе этого представить. Во всяком случае, до того, как услышал эти слова. За время нашей беседы у меня сложилось впечатление о Лигурисе как о человеке крайне сдержанном, не склонном к эмоциям. Я даже спрашивал себя, на самом ли деле он отец убитого юноши — слишком уж спокойно он держался. Никаких естественных проявлений горя или подавленности. Даже наоборот: в нем сквозили уверенность в себе, твердость и ощущение внутренней силы.

А вот последняя фраза его выдала. Наверное, Константинос произнес ее неожиданно для себя. Просто вырвалось невольно, как часто бывает, когда человек долго сдерживается.

Мы вместе вышли из офиса Вазгена. Стояла ранняя осень, и двор еще не был засыпан опавшими листьями. Пройдет две-три недели, и под ногами зашуршит ковер из желтых листьев. А пока стояли теплые солнечные дни бабьего лета, и легкий ветерок лениво гонял по сухому асфальту несколько листочков.

Лигуриса ждала машина — синий «хёндай-соната» без водителя.

— Вы взяли машину напрокат? — поинтересовался я.

— Лучшее, что мне смогли предложить, — кивнул грек. — Я пробуду в Петербурге еще два дня, потом уеду. Но на визитке есть мой мобильный телефон, который всегда со мной, где бы я ни находился. Вы можете связаться со мной в любое время.

— Завтра, — сказал я, — до завтра я надеюсь составить впечатление об этом деле.

Полковник милиции

— У тебя час времени, — озабоченно сказал Сергей, оставляя меня одного в своем кабинете. — Сиди здесь и никуда не выходи. Даже в туалет. Не дай Бог, увидят…

Он вышел, и я закрыл изнутри дверь.

Передо мной лежала папка с делом об убийстве британского гражданина Димиса Лигуриса. Она не была толстой. Сначала протокол осмотра места происшествия, затем фотографии тела и схема квартиры.

Далее следовало несколько листков с записями показаний соседей по дому и еще двух людей — университетского научного руководителя Димиса и женщины — некоей Зои Некрасовой, сотрудницы Государственного Эрмитажа.

Ага, а при чем тут эта женщина? Как на нее вышли? Ну ладно, потом разберемся.

Последним документом в деле были результаты медицинской экспертизы и вскрытия тела.

Чтобы добраться до этой папки, мне пришлось приложить некоторые усилия. С Сергеем Корзуновым мы вместе начинали службу в районном уголовном розыске много лет назад, и хотя никогда не были друзьями, но все же врагами не сделались. Сейчас Сергей дошел до должности начальника крупного отдела и на мою просьбу поделиться информацией отреагировал спокойно.

— Одно условие, — сказал он, выслушав меня. — Я достану для тебя это дело и дам с ним ознакомиться. Все равно там нет ничего особо секретного. Только та информация, которую ты можешь собрать и сам, только кучу времени потратишь. Но условие все равно есть.

— Какое? — поинтересовался я, уже заранее догадываясь, о чем пойдет речь.

— Тебя наняли найти убийцу? — потирая руки, пояснил Сергей Петрович. — Ну и отлично, ищи. Как сказано: ищите да обрящете. Я тебе помогу, дам информацию. А вот когда найдешь…

— Когда найду, то сразу сообщу тебе, — поспешил заверить я бывшего коллегу. — Не сомневайся. Установлю личность и немедленно передам все тебе — доблестной милиции.

Видимо, в моем голосе невольно прозвучала какая-то ирония, потому что Корзунов сначала скорчил строгую гримасу, а потом комическую.

— Тебе ведь все равно, — укоризненно покачал он головой. — Клиент нанял тебя найти убийцу. Вот ты и найдешь. Ты ведь не обещал лично мстить за убийство? Не собираешься устраивать кровавую вендетту? Ну вот и отличненько!

Он снова потер руки и довольно усмехнулся, как Чеширский кот.

— А мы этого злодея аккуратненько арестуем и показательно посадим. Торжественно, под барабанный бой, можно сказать. И все будет культур-мультур! Англичанин твой останется доволен. Можно будет его даже на суд пригласить.

— Он не англичанин, а грек, — поправил я. — Английский гражданин греческого происхождения.

— Какая разница? — поморщился Сергей. — Не грузи занятого человека. Посиди тут, сейчас я тебе папочку организую, только тихо.

За отпущенный мне час я успел прочитать все и даже обдумать некоторые частности. Частностей было не так много, но они вызывали интерес.

Прежде всего простота избранного способа преступления. Убийца подкараулил Димиса возле его дома и вместе с ним зашел в подъезд. Скорее всего они даже вместе поехали в лифте и вышли на нужном этаже.

Бабушки, сидевшие у подъезда на лавочке, рассказали следователю, что некий мужчина слонялся возле дома до самого появления молодого грека. Бабушки видели, как он вместе с Димисом вошел в подъезд.

Как выглядел этот мужчина?

Темный шатен, среднего роста, бородатый. В роговых очках. В руке портфель — дорогой, кожаный.

Когда Димис подошел к входной двери в дом и стал открывать замок, этот мужчина торопливо пересек тротуар, по которому до того спокойно прогуливался, и встал рядом.

Дверь в доме оборудована домофоном и запирается. Чтобы открыть ее, жильцу требуется несколько секунд. Димис открыл дверь и вошел в подъезд, а следом за ним — незнакомец, явно поджидавший его.

А что может человек сделать в подобной ситуации? Ты открываешь дверь дома, и тут же подходит еще один человек, пусть даже посторонний. Ты что, станешь отталкивать его?

Или скажешь: «Нет, вы тут постойте, а я войду в дом один»?

Вот то-то и оно…

Дальше немного непонятно, но в принципе развитие событий реконструировать можно. Оказавшись вдвоем с жертвой на пустой лестничной площадке, убийца приставил нож к горлу Димиса и заставил того открыть дверь квартиры. Они вошли внутрь, после чего сразу же был нанесен удар — тот самый единственный, смертельный.

Тело Димиса Лигуриса обнаружено лежащим прямо в прихожей, на спине.

Когда обнаружено? Двадцать шестого августа в двадцать часов пятьдесят минут. Хорошо…

Кстати, а кто обнаружил тело? С чего, собственно, начался сыр-бор? Уголовная практика показывает, что зачастую первым тревогу поднимает сам преступник или его сообщник. Чего-то испугавшись или чтобы отвести от себя подозрения. Поэтому в милиции всегда принято особенно внимательно присматриваться к тому, кто первый обнаружил тело.

И кто же это в данном случае?

А, вот все и разъяснилось. Тело обнаружила и вызвала милицию гражданка Некрасова Зоя Юрьевна, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, проживающая по адресу…

Стоп! У нее что, имелся ключ от квартиры? Или дверь была открыта? И зачем она в двадцать часов пятьдесят минут явилась в квартиру Димиса Лигуриса? Надо бы познакомиться с Зоей Юрьевной восьмидесятого года рождения.

Впрочем, пойдем дальше и остановимся на моменте убийства.

Судя по всему, дальше в квартиру убийца вообще не пошел. Его не интересовало имущество, ценности и даже деньги жертвы.

А почему? Он спешил? Боялся чего-то?

Отнюдь — потому что, совершив убийство, преступник никуда не убежал, а сделал нечто весьма странное. Он разорвал на убитом рубашку и, обнажив грудь, вырезал прямо на груди посередине некий знак, по виду напоминающий бабочку.

В протоколе, а затем в данных о результатах экспертизы так и было написано: «Знак, напоминающий бабочку».

Дойдя до этого места, я раздраженно крякнул. Знак. Бабочка. Энтомологи, блин!

Конечно, зря я рассердился на бывших коллег. А что они должны были написать? Я и сам был бы в затруднении…

На все про все у убийцы ушло пять минут: бабушки у подъезда назвали примерно такое время. Через пять минут незнакомец спокойно вышел из дома и, помахивая портфелем, удалился.

Все говорило о том, что преступление заранее спланировано и осуществлено после тщательной подготовки. Такие простые и аккуратные убийства всегда требуют серьезного подхода.

Все произошло в середине дня, между пятнадцатью и шестнадцатью часами. В это время Димис обычно и возвращался домой. Кстати, самое «мертвое» время в жилых домах: почти гарантия, что на лестничной площадке не встретятся посторонние. Школьники уже вернулись из школы, а взрослые еще на работе.

— Ну что, управился? — Вернувшийся Сергей встал перед столом, как обычно, потирая руки. — Все понятно?

— А вам тут все понятно? — ответил я вопросом на вопрос.

— Да-а уж, — выпятил нижнюю губу Корзунов и значительно покачал головой. — И не говори. Работал профессионал.

Вот отчасти из-за таких рассуждений я в свое время и ушел из милиции. Скучно стало. Чуть посложнее дело, и все — чины делают важные лица и изрекают: найти трудно, работал профессионал.

Блин! А вы что, любители, что ли?

Конечно, профессионал. Преступность вообще давно уже носит профессиональный характер. Если речь идет не о квартирной драке и не об убийстве из ревности, то почти все остальное совершают профессионалы. Время дилетантов прошло.

Но Сергею Петровичу я ничего этого говорить не стал — обидится. А частный детектив не должен обижать милицию.

— Профессионал, — кивнул я. — Одни приметы чего стоят. Темный шатен, с бородой и в очках.

Сергей сразу меня понял и засмеялся. Подобная внешность свидетельствует о том, что преступник и вправду профессиональный киллер — все его приметы ложные. Точнее, это вообще не приметы. По таким приметам опознавать бесполезно. Парик с каштановыми волосами снимается, накладная борода отклеивается, очки с простыми стеклами выбрасываются. Все: в следующую минуту перед вами гладко выбритый лысоватый блондин без очков. Ни одна бабка не опознает.

— Ладно. — Сергей встал со стула. — Пора, брат, пора.

Я взглянул на часы: действительно, отпущенное мне время истекло. Восемнадцать часов тридцать три минуты.

Моя рука скользнула вниз, к портфелю, который я поставил на пол. Живые глаза Сергея внимательно следили за моими движениями. Достав бутылку виски «Чивас ригал», я немного помедлил, а затем протянул старому товарищу.

Он удовлетворенно моргнул, взял бутылку, отнес ее к сейфу, отпер его и аккуратно поставил мой подарок среди других бутылок с завлекательными этикетками.

— Тут недалеко есть неплохой ресторан, — заметил я, — восточная кухня, стильно оформлено. У тебя ведь уже закончился рабочий день. Как насчет того, чтобы расслабиться?

— Не могу, дружище, — коротко отозвался Корзунов. — Понимаешь, никак не могу. Сегодня обещал жене в гипермаркет съездить. У нас гости послезавтра, дочке семнадцать лет.

Он отвернулся к шкафу и принялся стягивать с себя форменный китель, чтобы переодеться в гражданское.

— Там плов отличный подают, — продолжил я процедуру соблазнения, — с курдючным салом, как положено.

— Мне нельзя, — не оборачиваясь, буркнул Сергей Петрович. — И без того маюсь: язва совсем замучила. Боюсь, до операции дело дойдет. Язва, она знаешь как? Все от нервов, а у нас, сам помнишь, какие стрессы.

— И танец живота исполняют, — не отставал я. — Девушка красивая: живот огромный, талия тонкая — загляденье.

— Больна триппером, — отрезал Сергей, застегивая спортивную куртку, — проверено. — Он обернулся: — Ну что, готов? Тогда поехали. Могу до метро подбросить.

— На своей.

— Ну и хорошо, а то я спешу. К жене лучше не опаздывать — загрызет. Знаешь что? — улыбнулся Сергей Петрович. — Ты убийцу найди, пожалуйста, а? Мы с тобой тогда в кафе-мороженое сходим. Обещаю. Договорились?

Девушка из Эрмитажа

Девушка оказалась потрясающе красивой, я даже не ожидал.

«Полный отпад, — сказал внутренний голос, едва я увидел Зою Некрасову. — Будь внимателен. Возможна потеря бдительности».

Как у большинства людей, так или иначе связанных с криминалом, у меня в голове имеется некий «бортовой компьютер», который сигнализирует об опасности. Благодаря ему я с годами приобрел некоторую «деревянность» в отношениях с представительницами прекрасного пола. Тоже своего рода профессиональная черта. Потому что сколько раз приходилось убеждаться в той горькой истине, что под внешностью умопомрачительной красотки может скрываться «совершеннейший крокодил». Или набитая дура, что немногим лучше…

Зоя была натуральной блондинкой с длинными волосами, забранными сзади в небрежный пучок. Мы встретились в кафе возле Эрмитажа. Я пришел пораньше и, сидя за столиком, имел возможность рассмотреть фигуру девушки, пока она шла ко мне через зал.

Черный джемпер до горла и черная короткая юбка, открывающая обтянутые черными колготками стройные ноги. Одно серебряное колечко на правой руке, никакой косметики.

Нет, с такой внешностью не надо работать в Эрмитаже — это разбазаривание того, что досталось от природы. Имея такую фигуру, такие волосы и такое лицо, можно зарабатывать деньги, разгуливая по подиуму под вспышки фотоаппаратов. И это будет справедливо…

Она подошла и села напротив меня, закинув ногу на ногу. Серо-голубые глаза буравили меня так сильно, что могли прожечь дырку.

— Слава Богу, — сказала она, видимо, удовлетворившись разглядыванием моей скромной персоны. — В этом чудовище проявилось что-то человеческое, если он все-таки нанял вас. Я думала, что смерть сына не произведет на него никакого впечатления.

Голос у Зои был грудной, очень сексуальный, как звуки саксофона.

— Вы имеете в виду отца господина Лигуриса? — спросил я. — Вы с ним знакомы?

— К счастью, нет, — покачала она головой.

— Тогда почему вы о нем так говорите?

По правде сказать, после вчерашней встречи с Константиносом у меня не осталось о нем впечатления как о чудовище. Несколько замкнутый, зажатый человек, и все…

— Димис его не любил, — пожала плечами Зоя. — У них были плохие отношения. Впрочем, какое это имеет значение теперь? Вас пригласили найти убийцу, и я очень рада этому.

— В каких отношениях вы были с убитым? — спросил я, когда всклокоченная официантка принесла нам кофе и удалилась, виляя полными бедрами.

Девушка оценивающе посмотрела на меня и сунула в рот сигарету.

— Мы были любовниками.

Может быть, она думала смутить меня такой откровенностью? В таком случае она ошиблась: чтобы шокировать человека, много лет прослужившего в питерской милиции, а затем много лет — частным детективом, нужно проявить фантазию и отчебучить что-нибудь действительно оригинальное…

— И давно? — спросил я, поднеся зажигалку к сигарете Зои.

— Что — давно? — не поняла она.

— Ну, давно вы стали любовниками?

— В тот день, когда Димис приехал в Петербург. И были вместе до дня его смерти.

— Его убийства, — поправил я. — У вас был ключ от его квартиры?

— Конечно, — криво усмехнулась Зоя. — А как вы думали? Ведь я приходила к нему каждый вечер.

Двадцать шестого августа Зоя пришла к Димису в обычное время — около девяти. Она делала так каждый вечер. После работы шла из Эрмитажа домой, а затем к любовнику.

— Это было ужасно, — просто сказала она, дойдя в своем рассказе до страшного момента, — он лежал на спине в луже крови. Вы представить себе не можете…

— Почему же? — мягко возразил я. — Очень даже могу себе представить. Десятки раз видел… Вот скажите мне лучше: что означает бабочка?

— Какая бабочка? — изумленно взглянула на меня девушка.

— Изображение, которое убийца вырезал на груди у Димиса, — пояснил я. — Вы ведь видели это изображение? Оно сделано тем же ножом, которым ваш друг был убит.

В глазах Зои вдруг появилось какое-то зачарованное, испуганное выражение.

— Это не бабочка, — медленно пробормотала она, покачав головой. — Вы что, не поняли? Это же минойский топорик.

— Минойский топорик? — Я чуть было не подпрыгнул на стуле. Что-что, а уж это было последним, что могло прийти мне в голову. До этого момента я собирался сделать запрос соответствующим специалистам по символике, принятой у преступников.

В разных странах у разных категорий преступников бывают символы, которые они иногда оставляют на месте своих злодеяний. Этакая криминальная бравада. В советском детективе «Место встречи изменить нельзя» бандиты рисовали углем на стене черную кошку. Итальянская мафия, казня предателей, засовывает трупу в рот камень.

Мне казалось, что вырезанная на груди убитого бабочка может указывать на принадлежность преступника к какой-нибудь конкретной банде или этнической группировке. Мало ли…

— Ну да, — пояснила Зоя, — что тут непонятного? Посередине — древко, а с двух сторон — по лезвию. Символ минойской цивилизации. Вы что, в школе не проходили?

Почему в школе? Я и в университете проходил, забыл только. Давно это было. Минойская цивилизация — первый курс исторического факультета. Да, помнится, там присутствовали какие-то топорики…

— Он что, занимался минойской культурой? — спросил я. — Ваш друг был специалистом по минойской истории?

Зоя кивнула и добавила:

— Он как раз писал диссертацию по Кносскому дворцу.

Я даже слегка опешил от неожиданности. Дело приобретало совершенно непредсказуемый оборот. Такого я не предвидел.

Убийство совершено на профессиональной почве?

Но это большая редкость. К тому же убийца был явно нанятый. Неужели в научном мире возможно, чтобы какой-либо ученый нанял киллера для убийства другого ученого?

Наверное, теоретически такое возможно. Есть области науки, где идет жестокая борьба за первенство, где конкуренция обострена. Но это в тех областях, где научные открытия сулят быстрые и огромные прибыли. Космические дела, фармацевтика…

Но древняя история? Абсурд!

Мне, как историку по специальности, понятно, как трепетно относятся некоторые мои несостоявшиеся коллеги к своим научным изысканиям. Да, это бывает очень интересно. Но все же, все же…

Все же, как ни крути, но из-за обуглившихся раскопанных черепков и древних каракулей никто не станет нанимать дорогого профессионального киллера!

Или мы имеем дело с сумасшедшим?

Сумасшедший историк! Маньяк, спятивший на почве минойской цивилизации. Хорошенькое дело!

Чтобы скрыть свое потрясение, я снова обратился к сидевшей передо мной девушке. Как-никак она была человеком, который обнаружил труп.

— А как вы познакомились? — спросил я. — При каких обстоятельствах?

— В университете, — улыбнулась Зоя. — Димис приехал туда сразу из аэропорта, а я пишу диссертацию на той же самой кафедре. У профессора Гимпельсона.

Саула Ароновича Гимпельсона я помнил по собственным студенческим годам. Он читал у нас древнюю историю, которой я никогда по-настоящему не интересовался. Как давно это было!

— Кстати, я сразу же помогла Димису с квартирой, — сказала Зоя. — Гимпельсон знал, что к нему должен приехать стажер из Англии, и спрашивал всех знакомых, нет ли у кого на примете квартиры для аренды на год. А у меня как раз такая квартира была. Вот в первый же день я и повезла Димиса на эту квартиру.

Она на мгновение умолкла, а потом, словно решившись, вскинула на меня глаза и закончила:

— Там мы сразу стали любовниками.

— Сразу? — усмехнувшись, уточнил я.

Но Зоя не отвела взгляда и не смутилась.

— Сразу, — повторила она. — Он оказался великолепным любовником, как я и предполагала.

Мне надоела эта бравада. Я понял, что девушку пора остановить, не то ее откровения могут увести нас слишком далеко от темы разговора.

— Слушайте, — раздраженно сказал я, — а зачем вы мне все это говорите?

Ага, удалось все-таки ее смутить — щеки заметно порозовели, а взгляд сделался чуть растерянным.

— Я думала, что вас, как сыщика, интересуют подробности, — пробормотала она, безуспешно пытаясь вернуть себе уверенность.

Я решил закрепиться на позиции.

— Совсем не все подробности, — резко заявил я. — Меня интересуют подробности, относящиеся к делу, которое я расследую, а не подробности вашей сексуальной жизни.

Наверное, с девушками все-таки так нельзя. Конечно, Зоя была сама виновата, нарвалась, но и я оказался излишне груб — после моей отповеди она вдруг расплакалась.

Сначала задрожали губы, с каждым мгновением все сильнее. Потом рот скривился, а в уголках глаз скопилась влага. За первыми капельками хлынул поток — девушка закрыла лицо руками и затряслась. С соседнего столика на меня осуждающе посмотрела пожилая пара. Мерзкий гнус довел барышню до слез!

— Я не собиралась, — сквозь слезы выдавила она, не отнимая рук от лица, — просто мне очень страшно. Думаете, легко теперь вот так жить?

Лица Зои я не видел — только руки и трясущиеся от плача плечи.

— Как жить? — переспросил я. — Что вы имеете в виду?

— Все случилось так неожиданно, — простонала она, — я не ожидала, что его убьют! Я пришла и вдруг увидела… Эта кровь, там была целая лужа…

Нет, так дальше не могло продолжаться. Рыдающая красивая девушка громко оповещает все кафе о пролитой крови и убийствах. Так можно и в милицию угодить.

— Слушайте, — я решительно встал и дотронулся до Зоиной руки, — давайте прогуляемся. На воздухе вы успокоитесь, и мы нормально поговорим. И прекратите плакать.

На улице она быстро пришла в себя. Покой Лебяжьей канавки действует умиротворяюще, в особенности осенью, когда вокруг не снуют толпы туристов.

Зоя оперлась на мою руку, словно ища поддержки и утешения, и мы медленно двинулись в сторону Невы.

— Вот вы только что сказали, — начал я, — что не ожидали убийства. Верно? Скажите, а сам Димис ожидал чего-нибудь в этом роде? Он вам не говорил, что кого-нибудь опасается?

В этот момент я отчетливо ощутил, как дрогнула ее рука, лежавшая на моей. Чуть отстранившись, Зоя искоса взглянула на меня.

— Откуда вы знаете? — подозрительно спросила она. — Я как раз все время об этом думаю. И сейчас, и сразу после того, как увидела Димиса… Как вы догадались?

Мне осталось только пожать плечами и загадочно промолчать. На самом деле ни о чем я не догадывался, а задал самый традиционный вопрос, который положено задавать друзьям и родственникам убитых людей. Даже странно, что Зое его еще не задали в милиции — о чем они только думают?..

Но развеивать внезапно возникший ореол провидца не стал. Все к лучшему. Пусть девушка думает, что я ясновидящий — это на пользу делу.

— Кого боялся Димис? — спросил я. — От кого он ожидал нападения?

— Он не говорил, — потерянно пробормотала Зоя.

Она шла рядом со мной, опустошенная, с поникшими плечами. Теперь в этой испуганной и растерянной женщине было бы не узнать ту самоуверенную до наглости юную красотку, которая пришла на встречу со мной десять минут назад. Как будто она заранее готовилась к нашему разговору, накручивала, придумывала для самозащиты имидж нахалки и хулиганки. А потом из нее разом вышел весь воздух, как из резиновой игрушки, и она обмякла.

— Димис всего боялся, — ответила Зоя, — можно сказать, что и собственной тени. Мне это казалось смешным, я даже подтрунивала над ним. И вот… — Она прерывисто вздохнула. — Он оказался прав.

— Он не говорил, кого именно он боялся?

— Нет, — покачала головой девушка. — Да я и не расспрашивала. Мне этот страх казался просто шизофреническим.

— Может быть, у него были враги в науке? — допытывался я, не оставляя надежду на внезапное озарение. — Конкуренты? Ведь, судя по вырезанному у него на груди минойскому топорику, убийство было совершено именно на почве его научных изысканий.

— Я не знаю, — прошептала Зоя, ежась как от холода, хотя день был теплым и даже солнце, висевшее над набережной Невы, еще пригревало. — Но мне очень страшно. Очень.

Тайна профессора

— Строго говоря, о минойцах мы не знаем практически ничего, — заявил профессор Гимпельсон, крутя в руке низкий и широкий бокал, на донышке которого плескался коньяк. — Этот народ — одна из признанных загадок древней истории.

Саула Ароновича я разыскал по телефону, и он, едва услышав, что я расследую убийство его стажера, без колебаний пригласил меня к себе.

Считается, что профессора и вообще люди науки влачат почти нищенское существование.

Судя по дому, к которому я вечером подрулил на своем стареньком «рено», это не всегда так.

Мы вообще живем в обществе «лейбловой» культуры. Каждому предмету, каждому явлению соответствует кем-то придуманный и тщательно лелеемый лейбл — этикетка. Актриса — красивая, милиционер — продажный, а профессор — нищий.

На самом деле каждый из нас может легко вспомнить собственных знакомых: уродливую актрису, честнейшего милиционера и необъяснимо богатого профессора…

Домик Саула Ароновича находился в пригороде и был хоть и небольшим, но каменным и двухэтажным, а припаркованная во дворе «вольво-круз-кантри» отметала последние сомнения в платежеспособности хозяина.

Когда профессор Гимпельсон встретил меня на пороге своего дома, он был голым.

Ну, не совсем до конца голым, потому что плавки на нем имелись, однако в остальном…

За прошедшие сутки погода резко изменилась: питерский сентябрь властно вступил в свои права. Температура упала до десяти градусов, пошел нескончаемый ледяной дождь. Согласитесь, в такой обстановке встретить на пороге дома человека в одних плавках несколько неожиданно.

— Проходите, Олег, — радушно произнес профессор, посторонившись и запирая за мной дверь. — Как испортилась погода, а? Раздевайтесь.

Он вгляделся в мое лицо и улыбнулся.

— А, я вас узнал! Когда вы сказали по телефону, что когда-то учились у меня, я не смог вас сразу вспомнить. А теперь узнаю. Кажется, вы недолюбливали древнюю историю? Что я вам поставил на экзамене?

— «Четыре».

— А, ну да, — заулыбался Саул Аронович еще шире прежнего. — Значит, вы оказались полной дубиной. Четверки я обычно ставлю именно таким. Потому что умница получает «пять», а тоже умница, но с плохой подготовкой — «три», чтобы потом пересдал на «пять». А «четверку» я ставлю тем, кого не желаю больше видеть. Чтоб отвязались.

— Логично, — кивнул я, и в этот момент из открытой двери сбоку появилась стройная девушка лет двадцати двух в купальнике.

Дочь? Племянница? И почему оба вечером в купальных костюмах?

Когда я много лет назад учился в университете, Саул Аронович был уже немолод, и сейчас ему уж точно не могло быть меньше шестидесяти пяти лет. Это по крайней мере, а глядя на него трезвым взором — все семьдесят.

— Аня, — протянула мне руку девушка в купальнике. — А вы учились у Семы?

— У кого? — опешил я, в первую минуту не поняв, кого имеет в виду моя новая знакомая.

— У Семы, — проворковала барышня, прижавшись к поросшей густыми волосами впалой груди Саула Ароновича и глядя на меня лукавыми бусинками глаз. — Это я его так называю.

— Моя жена, — представил девушку профессор, обняв за голые плечи. — Проходите в гостиную. Может быть, вы тоже разденетесь заодно с нами?

Очень любезное приглашение, но я отказался. Нет уж, тем более что вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то не привык, знаете ли, раздеваться догола, придя в гости к малознакомым людям…

В гостиной горел камин, а пол был застлан огромным ковром в стиле модерн с геометрическим рисунком. Преобладали разноцветные квадраты, расположенные по принципу домино, что почему-то сразу вызвало у меня ассоциации с азартной игрой. Может быть, этот ковер и призван сразу же сообщать гостю, что ему будет предложена какая-нибудь игра?

Мне указали на низкое кресло возле камина, а сами хозяева уселись прямо на ковре рядом с пламенем. Аня положила голову на костлявые колени Саула Ароновича.

— Наливайте себе сами, — предложил профессор, указав на столик поблизости от меня с картинно расставленными на нем бутылками — тут были виски, коньяк и ликер, а также большая бутыль «Бога Аквы» для разбавления. — Несчастный Димис, — сказал Саул Аронович, отпив маленький глоток из своего бокала. — Вы пришли рассказать нам подробности?

— Отнюдь, — покачал я отрицательно головой. — Подробности вам могут рассказать в милиции, если захотите. Да и нет никаких подробностей, честно говоря. А что касается меня, то я пришел для того, чтобы выслушать небольшую лекцию. Дело в том, что во время учебы я не был слишком силен в древней истории, а теперь жизнь заставляет наверстывать упущенное. Меня интересуют минойцы, как это ни странно.

Я рассказал о знаке, вырезанном на груди у несчастного грека. Профессор кивнул.

— Да, — подтвердил он. — Это минойский топорик, без всяких сомнений. Тем более что бедняга Димис как раз занимался исследованиями минойской цивилизации. Весьма странно занимался, я бы сказал, но это уж другой вопрос.

— Почему другой? — удивился я. — Это именно тот вопрос, с которым я пришел к вам. Димиса Лигуриса убили явно в какой-то связи с его научными изысканиями, и я хотел бы выяснить, в чем именно они заключались. Грубо говоря, в чем тут фишка. Вот вы, например, занимаетесь древней историей, и вас никто не убивает. Наверное, Димис занимался ею как-то иначе?

— Он вообще ею не занимался, — пожал плечами голый профессор. — Если уж быть совершенно откровенным, Димис вел себя как настоящий шарлатан, а не как ученый.

— Что вы имеете в виду? — удивился я. Это утверждение шокировало меня больше, чем встреча с двумя голыми людьми.

— Строго говоря, — начал профессор, — о минойской цивилизации мы знаем только то, что она была. Ее родина и центр — остров Крит в ста километрах от материковой Греции. Именно на Крите и прилегающих островах и существовала древняя культура минойцев. Это было ужасно давно, в доисторический период. Вы помните, что такое доисторический период?

— Конечно, — я энергично кивнул, воскрешая в памяти давно ставшие ненужными сведения, — доисторический период — это эпоха, когда еще не было письменности и потому мы не имеем о ней никаких документальных свидетельств.

— Именно, — усмехнулся Саул Аронович. — Что-то вы запомнили. Минойская цивилизация погибла в четырнадцатом веке до нашей эры. Представляете, как давно это было? Чтобы вы лучше поняли, я скажу, что события, о которых рассказывается в гомеровских «Илиаде» и «Одиссее», — это примерно двенадцатый век до нашей эры, то есть на двести лет ближе к нам, чем последние дни минойцев.

Современному человеку зачастую кажется, что древний мир и древняя история — это что-то общее, единое. Кажется, что египетские фараоны с их гробницами, Гомер и Римская империя существовали хоть и давно, но примерно в одно время. Если изучать историю по американским блокбастерам, то создается именно такое впечатление.

На самом же деле древняя история растянулась на множество столетий. Например, Гомер жил примерно в пятом веке до нашей эры, а сочинял свои «Илиаду» и «Одиссею» о событиях совсем не своего времени, а весьма отдаленных. В пятом веке до нашей эры Гомер рассказывал о том, что происходило в двенадцатом веке, то есть за семьсот лет до его жизни. Это как если бы сейчас кто-то стал писать о монголо-татарском нашествии…

Что же касается минойцев, то этот народ жил еще раньше событий Троянской войны. Период существования минойцев — с двадцатого по четырнадцатый век до нашей эры. А потом они исчезли.

— Совсем? — изумился я. — Разве так может быть? Целый народ вдруг взял да и исчез с лица земли. И не осталось никаких следов?

Гимпельсон скептически усмехнулся и развел руками.

— Да нет, отчего же, — сказал он. — Следов осталось довольно много. Минойская цивилизация была обширной и по тем временам весьма высокоразвитой. Минойцы выращивали хлеб, делали вино, вели бурную морскую торговлю по всему Средиземноморью. Корабли минойцев ходили в Финикию, в Малую Азию, в Египет. Можно сказать, что минойцы — одна из великих культур древности, один из великих народов. Они жили на Крите, и на этом острове было по меньшей мере семь минойских царств. Семь городов-государств, из которых, вероятно, самым могущественным был Кносс.

— Кносс? — переспросил я, начиная что-то воскрешать в памяти и невольно удивляясь тому, в какие древние дебри завело меня расследование. Прав был Вазген, когда интуитивно понял, что это дело нужно отдать мне. Если расследовать убийство молодого грека в Петербурге можно, лишь узнав о Кносском дворце, то дело это под силу далеко не всякому шустрому детективу.

— Ну да, — кивнул профессор. — Кносский дворец — самый крупный на Крите. Дворец — не совсем точное слово для определения того, что это было. Обилие разнообразных построек, собранных воедино. Постройки самого различного назначения: там были дворец царя, дома жрецов, святилища богов, мастерские и дома ремесленников, склады и так далее. Дворец — это город.

Например, Кносс, или, как называют его современные греки, Кноссос, сами минойцы дворцом скорее всего не считали и не называли. Это был город, столица Кносского царства. Конечно, там жил царь, но, кроме того, там протекала вся хозяйственная и религиозная жизнь.

— И вы говорите, что от всего этого ничего не осталось? — еще раз уточнил я. — А как же быть с археологическими раскопками? Должно было остаться множество артефактов — черепки, орудия труда…

— Черепки! — фыркнул Саул Аронович. — Там сохранилось довольно много, а не только черепки. Вы помните историю археологии? Кстати, а почему вы ничего не пьете?

Я замешкался с ответом на его внезапный вопрос. Действительно, а почему я не пью?

Наверное, меня сковало оцепенение: слишком уж непривычным делом я сейчас занимался. Сидеть в комнате в компании двух голых людей, один из которых — поросший седыми волосами старик с жилистыми ногами и дряблым животом, а другая — юная особа с прозрачной белой кожей и томными глазами, да еще слушать при этом чинный рассказ о давно исчезнувшей цивилизации…

Видимо, и правда надо выпить, а то можно рехнуться. Может быть, выпив, я начну адекватнее воспринимать ситуацию.

— Душенька, поухаживай за нашим гостем, — сказал Саул Аронович, подтолкнув локтем прижавшуюся к нему девушку. — Налей Олегу чего-нибудь, а то он стесняется.

Откровенно заскучавшая было Аня вскочила и забегала вокруг меня, сверкая белизной юного тела. Во время нашей беседы с Гимпельсоном она томилась: заводила глаза к потолку, вздыхала, принимала различные позы, крутилась, как кошечка, возле старого мужа-профессора.

Скосив глаза на Аню, я в который уже раз поймал себя на том, что не могу поверить, что эта двадцатилетняя девушка — жена старого Саула Ароновича. Внучка — да. Может быть, с большой натяжкой — дочка. Но жена? Да он старше ее лет на пятьдесят!

В то же время сомневаться в их сексуальных отношениях не приходилось. Можно даже сказать, что оба не скрывали этого, а демонстрировали со всей возможной откровенностью. Чего стоит одно их появление передо мной в голом виде. Надо полагать, они всегда ходят так по дому — голышом. Н-да, как только не сходят с ума люди…

— Вам положить лед? — осведомилась Аня. Она склонилась надо мной с бокалом и намеренно прижалась ляжкой к моей руке, лежавшей на подлокотнике кресла. Получив согласие, она убежала на кухню, а вернувшись, снова уселась возле мужа.

Свежее тело девушки с молочно-белой кожей контрастировало со старческим костлявым телом Саула Ароновича. Как ни тренируйся, а в семьдесят лет профессор явно не выглядел атлетом: обвисшая кожа на боках, вздувшиеся вены. Ох, не стоило бы профессору Гимпельсону таскаться по дому в одних плавках…

На протяжении всего девятнадцатого века считалось, что древнегреческие мифы и соответственно построенные на них произведения Гомера — не более чем выдумка поэтов, из которых слепой сказитель был главным. Ученые, да и просто любители античной культуры, дружно сходились на том, что не было никакой Трои и Троянской войны, а есть только прекрасные поэтические легенды.

Первым человеком, задумавшим доказать обратное, оказался Генрих Шлиман, которому по праву может принадлежать высокое звание отца-основателя археологии.

Петербургский купец немецкого происхождения потратил годы своей жизни и все состояние на то, чтобы доказать себе самому и всему миру, что Троя, она же Илион, существовала. Он раскопал Трою в Малой Азии на том самом месте, где она и должна была находиться, по словам Гомера.

Именно это открытие и положило начало современной археологии.

Правда, с самим Шлиманом судьба сыграла довольно злую шутку. Уже на склоне дней его дьявольская интуиция вдруг подсказала новую идею: имеет смысл копать на острове Крит, в пустом и безлюдном месте.

К тому времени Шлиман уже был прославленным человеком — открывателем легендарной Трои.

Почему ему пришло в голову начать раскопки именно на Крите? Что подсказало ему именно это место?

Этого никто не знает, и сам Шлиман не знал тоже. Но он вдруг поехал туда и, будто по странному наитию, купил большой участок земли в нескольких километрах от главного города острова — Ираклиона.

Покупка состоялась, можно было начинать раскопки. Казалось, сама рука Провидения привела петербургского немца на это место. И тут вдруг что-то случилось: неведомое, необъяснимое. Будто на Шлимана нашло мгновенное помрачение.

Согласно договору купли-продажи, на участке должна была расти тысяча кустов винограда. Но Шлиман ни с того ни с сего решил пересчитать кусты и обнаружил только девятьсот. Гневу его не было предела…

Зачем он взялся считать эти несчастные кусты? Для чего? Никогда Шлиман не был виноградарем и не собирался им становиться. Виноград был последним, что интересовало его в жизни.

И вдруг — на тебе!

Делу о недобросовестной продаже был дан ход. Договор расторгли по суду, и Шлиман уехал с Крита. Уехал ни с чем, но, видимо, весьма довольный, что не стал жертвой обмана с этими несчастными кустами.

Это он, Шлиман! Он, который не пожалел всех своих денег ради поисков Трои и добился успеха! Ничего не пожалел, а потом из-за сотни паршивых кустов отказался от земли, куда привел его перст судьбы.

Нет, положительно греческие боги за что-то разгневались на Шлимана! Рассердились и лишили его рассудка. Видимо, древние божества решили, что с одного археолога достаточно и одного великого открытия. Хватит Шлиману и Трои!

Через несколько лет, движимый таким же перстом Провидения, на остров прибыл сэр Артур Эванс — и тотчас прямиком направился на тот самый участок земли. Вероятно, античные боги на сей раз выбрали его.

Почему не Шлиман? Почему Эванс?

А вот так, просто. Кто знает, о чем думают древние боги?

Британский историк и искусствовед Артур Эванс взялся за раскопки, и вскоре нанятые им ленивые греческие землекопы уже сняли пласты выжженной солнцем земли — и после полутора тысяч лет мрака на свет явился Кносский дворец.

— Но Кносс — это вам не Троя, — сказал Саул Аронович, покрутив лысой головой из стороны в сторону. — О Трое и троянцах мы знаем довольно много. А вот о Кноссе, как и вообще о народе минойцев, мы не знаем практически ничего. Этот народ канул в вечность, в небытие. Да, остались предметы их культуры, быта — развалины дворцов-городов, керамика, настенные росписи с различными изображениями. Но мы не знаем самого главного: на каком языке они говорили? Мы не можем прочитать их письмена, а значит, ничего о них не знаем. Каков был их уклад жизни? Каким богам они поклонялись? Как поклонялись? О чем думали?

— Кисик, а разве это важно? — вдруг, окончательно ошалев от скуки, решила вмешаться в разговор Аня. Она приподняла голову и игриво пощекотала кончиками пальцев дряблые складки на животе мужа. — Кому это нужно, Кисик, знать, что там думали эти древние люди, а?

— Важно, — усмехнулся Гимпельсон; он нисколько не разозлился, напротив, в ответ с нежностью пощекотал Аню за ушком. — Очень даже важно. Просто в твоей безмозглой головке это не укладывается.

— Но мне скучно, о чем вы тут говорите, — капризно протянула девушка, выгнув тонкую спину и принимая новую соблазнительную позу.

— А ты не слушай, — посоветовал профессор. — Молчи и думай о сексе. Это гораздо веселее и тебе подходит.

Глядя на расположившуюся на ковре голую парочку, я подумал: вот была бы отличная картина в стиле Сальвадора Дали — он любил совмещать несовместимое и сочетать несочетаемое. Зрелище поросшего седыми волосами старика рядом с юной красоткой ему бы понравилось…

— Понимаете, — продолжил профессор, задумчиво глядя на языки пламени, плясавшие в камине, — минойцы — очень таинственный народ. Эта загадка терзает многих ученых. Уж очень мало мы о них знаем. Я бы сказал, подозрительно мало.

— Подозрительно? — встрепенулся я. — А что вы имеете в виду?

Заметив мое напряжение, Саул Аронович улыбнулся.

— Ага, в вас заговорила профессиональная бдительность! — обрадовался он. — Я имел в виду подозрительно в философском смысле, а не в криминальном. Жил веками целый народ. Высокоразвитый народ, заметьте. С языком, религией, традициями. А потом вдруг взял и бесследно исчез. Как не бывало. И мы ничего о нем не знаем. Вот я и спрашиваю вас: это подозрительно? Подозрительно!

— А куда они пропали? — спросил я. — Должно же быть какое-то объяснение? Вот про мамонтов известно, например, что их убила солнечная радиация после того, как какой-то метеорит пробил дыру в земном озоновом слое. А динозавры погибли от холода во время ледникового периода. Простудились и умерли. Должно быть такое же объяснение и про минойцев.

Профессор засмеялся.

— Такое есть, — радостно объявил он, — мы знаем это объяснение. Оно звучит вполне логично и убедительно для школьников и студентов вроде вас, которых все это не интересует.

В четырнадцатом веке до нашей эры с севера на территорию нынешней Греции хлынули ахейские племена. Появились они неведомо откуда и быстро завоевали всю страну. Затем дикие ахейцы переплыли пролив и вторглись на Крит. Ахейцы разбили минойцев, разрушили их города-дворцы и уничтожили минойскую цивилизацию. Вот вам хорошее объяснение. Чем плохо?

Профессор умолк, глядя на огонь, а потом добавил:

— Я вам даже больше скажу: именно так все и было на самом деле. Письменные источники, а также найденные в результате раскопок артефакты все это объективно подтверждают. Завоевав Грецию и Крит, дикие ахейцы постепенно стали культурными и превратились в древних греков, которых мы хорошо знаем. Сделались основателями современной европейской цивилизации.

— Чем же плоха теория? — поинтересовался я. — Что вас в ней не устраивает?

— В теории? — хмыкнул Саул Аронович. — Меня в ней устраивает все, кроме того, что она не объясняет исчезновения минойцев. Ну, пришли ахейцы — будущие древние греки. Победили, разрушили дворцы и так далее. А куда девались сами минойцы со своей культурой, религией и языком? Все это же не могло пропасть бесследно! Так не бывает! Куда все это девалось? А, я вас спрашиваю!

Раздраженно фыркая, Гимпельсон поднялся на ноги и принялся подбрасывать поленья в успевшее ослабнуть пламя. Потом поворошил кочергой и, подойдя к столику, налил себе еще коньяка.

— Я — сын еврейского народа, — веско сказал профессор. — Одного из древнейших народов, сохранившихся на земле. Римляне разрушили наш храм в Иерусалиме. Они изгнали нас из Израиля и принудили рассеяться по всему миру. После этого христиане из века в век соревновались в том, кто сильнее станет давить нас и уничтожать. И что же? Мы исчезли? Мы пропали куда-то? Или мы провалились сквозь землю? Нет! А вот минойцы провалились! И я спрашиваю: куда?

Последние слова профессор почти что выкрикнул, и я вдруг заметил, какие безумные сделались у него глаза: зрачки расширились так сильно, что белков почти не стало видно, и от этого взгляд приобрел зловещий блеск.

Полно, да в себе ли он? Что вообще происходит?

Саул Аронович стоял передо мной, и я волей-неволей вынужден был смотреть на него. В голом виде старик производил жалкое и отталкивающее впечатление. Тонкие кривые ноги со вздувшимися склеротическими венами, впалая тщедушная грудь — старый цыпленок… И как только молодая красивая девушка согласилась стать женой этого старика?

Я перевел взгляд на Аню, лежавшую на ковре, и она показалась мне необычайно привлекательной и желанной. Как это раньше я не замечал ее сексапильность? Да она ведь просто королева любви!

Наши взгляды встретились, и она улыбнулась. Потом посмотрела на мужа и улыбнулась снова — томно и мечтательно. Потом плавно перекатилась на спину и раскинулась, как нимфа. Белое тело на черно-красном ковре…

Засмотревшись на Аню, я на короткое время отключился, вырубился из действительности. Когда мое сознание включилось вновь, я услышал, что Саул Аронович продолжает свою речь. При этом он был сильно возбужден — глаза горели, а в уголках рта пузырилась слюна.

— Мне страшно! — кричал он, вращая черными глазами без белков. — Понимаете? Страшно! Что, если минойцы на самом деле никуда не исчезли? Что, если они скрылись где-то и вынашивают свои замыслы?

Слова профессора показались мне смешными. И вообще — к чему весь этот нелепый разговор? Глупость какая-то…

— А почему вас так пугают минойцы? — заулыбался я, внезапно с удивлением ощутив, как путаются мысли и как трудно строить даже простые фразы. — Что в них такого страшного?

— Страшного? — переспросил Гимпельсон, для убедительности выбросив вперед обе руки и крутя пальцами перед моим лицом. — А вы можете себе представить, что это за народ — минойцы? Нас отделяет от них такая толща веков, что мы даже представить себе не можем их психологии. Это же как инопланетяне! Калигула и Атилла по сравнению с ними — просто наши современники. Парни с соседнего двора!

Саул Аронович на мгновение остановился, словно зачарованный собственными словами. Потом сглотнул слюну и, обведя гостиную невидящим взглядом, заговорил снова.

— Чаще всего, — сказал он, — нашему пониманию недоступны психология, мотивировка поведения древних греков и римлян. Нам непонятен ход их мыслей, нам абсолютно чужда их система ценностей. Перечитайте внимательно греческие мифы или почитайте о быте и нравах древних римлян — это же совершенно чудовищно для нас!

А теперь представьте себе, что минойцы, о которых мы сейчас говорим, отстоят от нас в два раза дальше. В два раза! Это существа иного мира!

— Но они же давно мертвы, — с блаженной улыбкой заметил я, потягиваясь в кресле и окончательно теряя контроль над собой. — О чем же беспокоиться, профессор? Жизнь так прекрасна.

Аня снова заулыбалась мне и потерлась щекой о ворс ковра. Я подмигнул ей: мне в тот момент показалось, что это будет более чем уместно.

Как ни удивительно, но резкое изменение моего состояния не показалось мне странным. Я совершенно забыл о цели своего визита. Забыл и о том, что нахожусь в чужом доме среди незнакомых мне людей.

Нет, я не забыл, кто я такой, помнил свое имя и род занятий. Однако эти мысли казались мне скучными и не стоящими внимания. Аня становилась для меня все интереснее и интереснее…

— Кажется, ты перестаралась, — послышался голос Саула Ароновича, — с собой и с нашим гостем. Мне нужно спешить, чтобы дойти до вашей кондиции.

С этими словами профессор пошел на кухню. Мне показалось, что он парит в десяти сантиметрах над полом и плавно движется по воздуху. Я счел это довольно любопытным, но не стоящим серьезного внимания. Вот Аня…

Поднявшись с ковра, она приблизилась ко мне, и ее лицо оказалось совсем близко.

— Ну что ты тут застыл в этом противном кресле? — жарко дыша на меня, сказала Аня. — И сидишь все время одетым. Здесь тепло, раздевайся — и пойдем.

— Куда? — спросил я, глупо засмеявшись и целуя ее в горячее плечо.

— Я помогу тебе, — прошептала девушка, стягивая с меня кожаную куртку и теребя воротник рубашки. Почему-то от этого движения груди ее выскочили из оказавшегося расстегнутым бюстгальтера, и в следующее мгновение я, мыча как теленок, впился губами в бледно-розовый сосок. — Пойдем, не здесь, — капризно забормотала она. — Не хочу в кресле, пойдем на ковер.

Двигаясь как во сне, под влиянием неведомо откуда навалившегося наваждения, я поднялся, ведомый девушкой, и упал на ковер возле камина. Новая порция дров к тому времени ярко разгорелась, и языки пламени плясали прямо перед моими глазами. Тепло от огня согревало один бок, а с другого бока я ощущал жар обнаженного тела Ани.

Мы начали целоваться. У нее оказался очень длинный, просто какой-то неправдоподобно длинный и подвижный язык, который юрко сновал у меня во рту, а затем переместился ниже, влезая в горло.

В этот миг я испугался — мне показалось, что внутрь меня забирается проворная змея. Движение, еще движение, и я задохнусь, а гибкое и скользкое тело змеи проскользнет в мои внутренности…

— А, вот вы где устроились, — раздался голос Саула Ароновича.

Я невольно вскинул глаза и увидел профессора, стоявшего над нами с бокалом. Я не испугался, что он рассердится, — краем сознания я отдавал себе отчет, что участвую в какой-то игре, куда меня втянули. И все это при том, что все это время я совершенно не был способен критически воспринимать действительность. Наверное, человеческое сознание невозможно до конца уничтожить никакими препаратами…

Профессор, с улыбкой стоящий надо мной, — это было последнее, что я запомнил в тот вечер. Дальше шли только смутные ощущения и внезапно врывающиеся в сознание обрывки разговоров.

Сознание стремительно меня покидало. Уже лежа с закрытыми глазами, я последним животным страхом пытался удержаться в этом мире и с тихим бессилием как бы со стороны наблюдал за угасанием собственного рассудка.

Меня отравили? Меня убили? В бокале, который подала мне Аня в начале вечера, был яд?

Глупо и обидно. Но зачем? Я ведь так ничего и не понял.

Сквозь пелену, окутавшую меня, иногда проступали звуки, которые сначала отдавались в ушах гулом, а затем стали сливаться в слова.

— Напрасно стараешься, — послышался голос. — Он заснул, ты опять превысила дозу. Что за ненасытность!

— Он такой крупный мужчина, — ответила Аня, и мне показалось, что она хихикнула.

— И вот результат — крупный мужчина спит, — раздраженно заявил Саул Аронович. — Оставь его в покое и иди ко мне.

Рядом со мной шорох, возня…

— Зачем к тебе, Кисик? — разочарованно произнесла Аня. — Я не хочу, я устала. Целый вечер слушала ваши дурацкие разговоры…

— А потом сыпанула от всей души, — язвительно хмыкнул Гимпельсон. — От нетерпения. Вот к чему приводит нетерпение, душенька.

Смысла разговора я тогда не понял, но отчетливо помню, что обрадовался: слышу — значит, все еще жив.


Утром меня разбудил Гимпельсон, который в спортивном костюме присел рядом на корточки и держал в руках стакан молока. Я все еще лежал на ковре. Камин погас, в окна сквозь раздвинутые шторы светило солнце.

— Да не бойтесь вы, — ухмыляясь сказал он при виде моего испуга. — Это обычное молоко из пакета фирмы «Клевер». Больше там ничего нет. Будем беречь ваше здоровье.

Он протянул стакан, и я стал пить: в горле здорово пересохло.

— Кто же знал, что вы так нестойки к «колесам»? — покачал головой профессор, как бы извиняясь таким образом передо мной. — Мы на это совершенно не рассчитывали. Так, хотели поиграть немного… Аня всего две маленькие таблетки вам положила, а вы и скуксились.

Он посмотрел мне в лицо и улыбнулся.

— Выглядите отлично. Вот что значит молодость. Хотите со мной пробежаться? Я дам вам спортивный костюм. Очень освежает.

— Нет уж, спасибо, — сказал я и сел, прислонившись спиной к камину. — Что вы мне подсыпали вчера? Я чуть Богу душу не отдал.

— Ну-ну! — дружелюбно засмеялся профессор и похлопал меня по плечу, отчего я вздрогнул и поежился. — При чем тут Бог и ваша душа? Ничего бы с вами не случилось в любом случае. Это же просто допинг — для придания сил и хорошего настроения.

— Наркотики — допинг? — злобно покосившись, буркнул я, окончательно приходя в себя. — Накачали человека без предупреждения какой-то дрянью и говорите, что для хорошего настроения. А еще пожилой человек. Профессор. Можно сказать, наставник молодежи.

Гимпельсон помолчал, потом встал и, заложив руки за спину, прошелся по комнате.

В эту минуту я отчетливо вспомнил, как он точно так же задумчиво вышагивал по кафедре во время лекции…

— Вот именно, — сказал он наконец, сопроводив свои слова тяжелым вздохом и скорчив уморительную гримасу. — Пожилой человек, как вы сказали, Олег. Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… Разве не так? Вот будете в моем возрасте — сами поймете. Вам принести еще молока?

— Нет, — покачал я головой, начиная понимать смысл произошедшего.

— Помните цезаря Августа? — спросил Саул Аронович. — Когда он достиг моего возраста, то столкнулся с теми же проблемами. Тело дряхлеет, но страсти в нем бушуют прежние. Кто знает, печально это или радостно? Так вот, цезарь Август нашел способ разжигать в себе гаснущее пламя.

— Красиво выражаетесь, — заметил я, в первый раз позволив себе улыбнуться. Да и как не улыбнуться? Слишком уж идиотская история со мной приключилась. Слава Богу, что все обошлось.

— Вот мы с Аней и подумали, что вы нам подойдете, — закончил профессор.

Я понял. Престарелый цезарь Август собирал юношей и девушек, заставляя их заниматься любовью у него на глазах. Зрелище совокупляющихся молодых тел приводило его в возбуждение, и он обретал кратковременную способность к сексу. Об этом писал еще Светоний в «Жизнеописании двенадцати цезарей»…

Значит, я предназначался профессором на роль такого вот римского юноши. Совокупился бы с Аней, а почтеннейший Саул Аронович от этого зрелища пришел бы в состояние возбуждения.

Смешно и грустно. Даже жестоко — по отношению ко мне.

А чтобы все прошло естественно, Аня бросила мне в коньяк наркотические таблетки — так называемые колеса. И оба супруга, без сомнения, тоже приняли дозу. Интересно, они часто практикуют такие «сессии»? Наверное, часто…

Вот и женись после этого на молодой: хлопот не оберешься.

Я встал и привел в порядок свою одежду, основательно растерзанную нетерпеливыми Аниными руками.

— Кстати, — обратился я к Гимпельсону, — если уж мы все выяснили… У нас что-нибудь было вчера? Ну, я имею в виду между мной и вашей супругой? А то я как-то не совсем отчетливо…

— Увы, — развел руками профессор и снова скорчил мину. — Аня переусердствовала с дозой, а вы оказались непривычны к допингу. Так что удовольствия не получил никто. — Он заглянул мне в глаза: — Но вы не сердитесь?

— Если вы дадите мне еще чашечку кофе, — ответил я, — то нет. Спасибо за урок — теперь буду внимательнее в гостях.

Мы пили кофе на кухне — очень стильно оформленной. Печь, покрытую старинными голландскими изразцами, дополняли полки, сделанные из толстых досок: на них стояла медная утварь, словно вынесенная из музея городского быта позапрошлого века.

— Вы серьезно говорили вчера вечером? — поинтересовался я. — Про минойцев? Что вы их боитесь?

Гимпельсон ответил не сразу. Посмотрел в окно на соседние дома, на припаркованные вдоль узкого тротуара машины и вздохнул.

— Конечно, нет, — сказал он, пожав плечами. — Все, что я говорил вам о минойской цивилизации, — верно, ну а уж о том, что я их боюсь, — это так, ерунда. Под воздействием амфетамина. Какие еще минойцы? Цивилизация загадочно исчезла, испарилась — правда. Обидно, что мы так мало о ней знаем, — тоже правда. Но вот и все, что можно об этом сказать.

Профессор говорил уверенно, даже слегка раздраженно. Говорил, будто отрубал.

Слишком уверенно. И я ему не поверил. Мне показалось, что вечером, под воздействием наркотика он говорил искреннее…

— А Димис Лигурис много знал о минойцах? — спросил я.

— Откуда я знаю? — пожал плечами Саул Аронович, подняв плечи, и стал похож на нахохлившегося петуха. — Создавалось впечатление, что много. Гораздо больше, чем может знать человек, как бы учен он ни был. Именно поэтому мне кажется, что это его знание было блефом.

— Скажите, у него имелись враги? Враги в науке?

— Враги? — уже откровенно раздражаясь, переспросил Гимпельсон. — Какие могут быть враги у никому не известного молодого человека? Это у меня могут быть враги. А у него… Знаете, я вам скажу, — оживился Саул Аронович, видимо, приняв решение говорить до конца. — Нехорошо так о мертвом, тем более убитом… Несчастный юноша, очень жаль его родителей… Но он был обыкновенным шарлатаном от науки. Даже не был, а только еще готовился им стать. Именно шарлатаном, а не ученым.

Вот это новость! Можно сказать, поворот темы!

— Вы уверены? — от неожиданности как-то глуповато спросил я. — Так уж и шарлатан?

— Абсолютно уверен, — кивнул профессор, и только я попытался собраться с мыслями после столь категорического утверждения, как дверь открылась и на кухне появилась Аня.

Чудо-барышня! С утра она совершенно преобразилась, словно мы не провели вместе прошлый вечер. Уж на кого как действует гремучая смесь коньяка с «колесами», но Аня, видимо, была к ней привычной. Может, просто молодой организм брал свое, но юная супруга почтенного мэтра выглядела и на сей раз безупречно. Великолепный цвет лица, живой взгляд темных лукавых глаз, только что вымытые черные, как вороново крыло, волосы…

Она выглядела оживленной и ничуть не смущенной вчерашним провалом затеи с групповым сексом.

«Хотя почему она должна быть смущена? — подумал я вяло. — В ее системе координат это как раз я должен чувствовать себя не в своей тарелке. Меня должным образом подготовили, настроили и предложили сыграть в игру, а я оказался не на высоте — сломался в самый ответственный момент. Наверное, по понятиям этой девушки, я сейчас должен испытывать неловкость».

Впрочем, никакой неловкости я не испытывал, а лишь благодарил судьбу за то, что мой организм оказался слишком слаб, чтобы позволить мне наделать глупостей. Конечно, что скрывать — большинство нормальных мужчин имеют юношеский опыт невинных групповушек, но с годами все же начинаешь сторониться такого рода экстравагантностей…

Поцеловав мужа в дряблую щеку, Аня стрельнула в мою сторону глазами и прощебетала:

— А я уже совсем собралась. Вы ведь подбросите меня? А то я без машины.

— Хотя бы до метро, — вставил Саул Аронович. — У меня сегодня нет лекций, и я сижу дома. А душенька так и не научилась водить машину.

— Конечно, — вяло ответил я. — С удовольствием. Вам куда нужно?

— На Литейный, — сказала Аня, поправляя перед зеркалом волосы. — Вам по пути?

Мне совершенно не улыбалось тащиться через весь город в компании этой дамочки, но бывают ситуации, когда решительно ничего нельзя предпринять. Видимо, супруги заранее договорились, что я довезу Аню, куда ей надо.

Закончить начатый разговор нам с профессором так и не удалось — Аня спешила и поторапливала меня. Устроившись на заднем сиденье моего «рено», она послала вышедшему на крыльцо мужу воздушный поцелуй и сразу же поймала в зеркальце заднего вида мой взгляд.

— А вы женаты? — спросила она.

Я отрицательно качнул головой. После развода, состоявшегося пару лет назад, я вообще не любил разговоров на тему брака.

— А живете один? А где?

— На Лиговке, — ответил я. — Возле Обводного канала.

— Почти в самом центре, — мечтательно заметила Аня. — Я бы очень хотела жить в центре. А то у нас в пригороде такая скукотища!

— По-моему, вы неплохо себя развлекаете, — не удержался я, чтобы не съязвить. — Кстати, а вы давно замужем за Саулом Ароновичем? Насколько я заметил, вы несколько моложе его?

При этом я послал в зеркало заднего вида выразительную ухмылку. А почему бы и нет? Смеяться, право, не грешно, над тем, что кажется смешно…

— На сорок восемь лет, — чуть ли не с гордостью заявила девушка. — Я его очень люблю, моего Кисика. Вы не подумайте…

— Я ничего и не думаю, — отрезал я, с яростью обгоняя старый «Москвич», пускавший прямо в лицо клубы выхлопных газов. — Мне и без того есть о чем подумать.

— Это вы о бедном Димисе? — тонким, как у птички, голосом уточнила Аня. — Несчастный мальчик! И кто бы мог подумать? Это ужасно!

— Вы были с ним знакомы?

— С Димисом? Совсем немножко. Он ведь стажировался у Кисика… Послушайте, — вдруг сказала девушка, словно давно собиралась сказать, или же ей только что пришла в голову великолепная идея. — Послушайте, Олег! Я никогда не бывала в том районе. Ну, я имею виду Лиговку и Обводный канал. Там, наверное, очень красиво, как и везде в центре?

Невольно я усмехнулся.

— Нет, этот район нельзя назвать красивым. Близко к центру — да, но Лиговка и Обводный канал никогда не считались элитным местом.

— Все равно, — еще решительнее заявила Аня. — Мне бы очень хотелось там побывать. Хотите, я навещу вас как-нибудь? Вы ведь живете один?

Растерявшись, я промолчал. За последние два года, прошедшие с момента развода, мне приходилось слышать подобные предложения от разных женщин. Но впервые предложение было сделано столь откровенно. Да, эта барышня умеет брать быка за рога: быстро, без колебаний и очень решительно.

— Обязательно, — промямлил я. — Как-нибудь, с удовольствием…

Взгляд Ани в зеркале заднего вида сделался совсем плотоядным. Она улыбнулась так же, как накануне вечером.

— Тем более, — сказала она, — что наша вчерашняя игра прервалась так внезапно. Можно было бы продолжить знакомство.

— Вы не боитесь, что я снова оскандалюсь? — улыбнулся я, несколько оправившись от удивления. — Снова окажусь не в форме?

— Вчера я немножко переборщила с «колесами», — пожала плечами юная супруга почтенного профессора. — Не ожидала, что вы окажетесь непривычны к такому. Впрочем, «колеса» — это идея Кисика, ему нравится. А мы с вами, думаю, можем вполне обойтись и без всякого допинга. Как вы считаете?

Она вопросительно взглянула на меня и умолкла. Чего она ждала?

Может быть, предполагалось, что после этих слов я наброшусь на нее прямо в машине?

— Созвонимся, — твердым голосом неопределенно ответил я. — Вот и Литейный. Вам к какому дому?

Агент по недвижимости

«Ищу агента по недвижимости. Интересует сделка по адресу: Тверская улица, дом 15. Хорошо оплачу любую информацию».

Тверская улица, 15 — это дом, в котором снимал квартиру Димис Лигурис. Где он и был убит.

Агент по недвижимости — это киллер. Кто сказал, что недвижимость — только квартиры, комнаты и дачи? Недвижимость — это еще и состояние. Живой человек делается мертвым, то есть недвижимым…

Объявление такого содержания было размещено на нескольких сайтах, на видном месте.

Обычному человеку оно ничего не скажет, он просто скользнет по нему равнодушным взглядом. Мало ли кто кого ищет. Да и вообще в сфере недвижимости работают тысячи людей, сотни фирм — это огромный бизнес.

И далеко не каждый знает, что на специальном жаргоне агентом по недвижимости называется наемный убийца. Он выполняет платные услуги по обездвижению людей.

Это объявление разместил я.

Надежды на отклик было мало. Интернет — бездонная бочка, в которой легко может затеряться любое объявление. Кроме того, нужно, чтобы киллер вообще бродил по Интернету и читал объявления.

Но мне казалось, что именно тот, кто убил Димиса Лигуриса, с Интернетом знаком хорошо. Он — явный профессионал, а в наше время никакие профессионалы не обходятся без Всемирной паутины.

Больше всего я сомневался в успехе совсем не поэтому. У «моего» киллера не было никакой веской причины откликаться на мое объявление. Зачем ему это надо? Я обещал хорошо заплатить за информацию? Но он уже получил свое за выполненное убийство. Для чего ему рисковать ради еще каких-то неопределенных денег?

И тем не менее я надеялся.

Мою надежду питала исключительно твердая уверенность в том, что убийца все-таки может польститься на крупную сумму. Жадность к деньгам — величайшая сила, которая почти единственное, что движет этим миром.

И я совершенно не верю в легендарную «воровскую честность» преступников. Это блеф и сказочки для несведущих людей. А я знаю, о чем говорю. Если человек убивает за деньги, то ради этих самых денег он легко сделает и все остальное — что угодно. Никаких моральных и профессиональных норм для него не существует. Заказчик дал ему денег, и он за это убил человека. Но заказчик ему не сват и не брат, так что если через три дня появится возможность заработать, предав заказчика, то почему бы и нет? Подумаешь…

К тому же я подписал свое объявление. Моя фамилия Стрижаков, а в городе соответствующие люди — от милиции до преступного мира — знают меня как Стрижа. Всем известно, что я частный детектив и с органами не связан.

На самом деле связан, потому что иначе быть не может, но все же до определенного предела — у меня свои интересы.

— Я вам доверяю, — сказал Константинос Лигурис в день своего вылета в Лондон. — Суммы, необходимые для расследования, будут высылаться по вашему требованию. Все же надеюсь, что они будут разумны, хотя бы по возможности.

— По возможности работает государственная милиция, — ответил я. — Почему-то вы сочли за лучшее обратиться ко мне. Надо полагать, у вас имелись для этого причины.

— Найдите убийцу, — сказал грек сурово, — я вас очень прошу. Пусть деньги уйдут не напрасно.

Мы с Константиносом стояли в аэропорту, куда я приехал его проводить. Встречаться с ним раньше не имело смысла. А теперь я успел познакомиться с делом и встретиться с некоторыми людьми, так что мог о чем-то говорить.

Для моего клиента это был особенно тяжелый день. Константинос увозил с собой тело убитого сына. Милиция уже сделала все, что положено, и теперь цинковый гроб был помещен в грузовой отсек самолета.

— Это не он, — покачал головой господин Лигурис, когда я с сочувствием сказал о том, что грустно увозить с собой мертвого сына. Он качнул головой в сторону самолета и добавил: — Там не мой сын. — Заметив изумление в моих глазах, он пояснил: — Я не думаю, что там, в гробу — мой сын. Моего сына я хорошо помню — он был живой, умный молодой человек. А то тело, которое запаяли в гроб и запихали в багаж, вряд ли имеет к моему сыну какое-то отношение. Димис остался в моей памяти.

Константинос вдруг полез рукой за пазуху и, вытащив толстый бумажник, извлек оттуда цветную фотокарточку.

— Вот, — произнес он, подавая мне снимок, — это мой сын Димис. Оставьте себе, я вас прошу. Вы будете заниматься расследованием его убийства, так пусть у вас перед глазами будет его фотография.

Со снимка на меня смотрел высокий молодой человек с очень живыми чертами лица, смугловатый, черноволосый. Ученый. Юный исследователь. «Прекрасный любовник» — как сказала о нем недавно Зоя Некрасова. Что ж, судя по фото, вполне может быть…

До начала регистрации пассажиров оставалось минут десять, и мы вышли на улицу покурить. Вдали поднимался дым из труб завода «Кока-Кола», а вокруг суетились алчные таксисты и люди с бесчисленными чемоданами.

Что везут из России иностранные туристы? Невольно задаешься этим вопросом, глядя на туго набитые чемоданы. Что в них? Неужели килограммы матрешек? Или декалитры русской водки в сувенирном исполнении?

Или хит туристических базаров: проданный якобы из-под полы и с оглядкой «мундир генерала КГБ», который на поверку оказывается всего лишь поношенной формой лейтенанта инженерных войск?

Туристы увозят их из России тысячами, вовсе не задумываясь над тем, что в СССР просто не могло быть столько генералов…

На нас с Константиносом поглядывали раздраженно. Может быть, мы мешали туристам суетиться вокруг их чемоданов, а скорее всего раздражал наш вид среди этой толчеи. Два человека в длинных плащах неторопливо прохаживались перед дверями аэровокзала. Курили, молчали, поглядывали на часы. И лица у обоих были строгие.

— Ваши деньги не пропадут, — заверил я клиента. — Вот только вынужден вас огорчить. Убийцу я найду, об этом можно говорить с уверенностью. Но, боюсь, это вас не устроит.

Увидев, как стремительно взметнулись кверху красиво очерченные брови господина Лигуриса, я пояснил:

— Судя по материалам дела, убивал вашего сына профессиональный киллер. Его можно найти, но ведь это просто нанятый человек. Ему заплатили, и он убил…

— Конечно, меня интересует заказчик, — перебив меня, сказал Константинос. — Об исполнителе и речь не идет. Только заказчик.

— Тогда будет гораздо сложнее, — покачал я головой и тут же, вспомнив, спросил: — Скажите, а какие отношения были у вас с сыном? Вы говорили, что хорошие и что он писал вам регулярно. Но у меня имеются другие сведения.

— Какие еще сведения? — вскипев, возмущенно спросил Константинос, и я воочию увидел, что такое разгневанный грек. Точнее, увидел, как за одно мгновение сдержанный британский джентльмен превращается в бешеного южанина.

Кажется, в такие моменты «лицо греческой национальности» ничем не отличается от «лица кавказской»…

— Откуда у вас сведения? Кто может об этом знать? — гневно вопрошал меня господин Лигурис, и набрякшие мешки под глазами тряслись при каждом слове. Шрамы от ожогов на его лице побелели, что свидетельствовало о сильном волнении.

Я решил не скрывать правду.

— У вашего сына в Петербурге была близкая подруга, — сказал я. — Так вот, по ее мнению, вы с Димисом не всегда находили общий язык.

Как ни странно, после этих слов Константинос сразу успокоился.

— А… — протянул он и с явным облечением встряхнул головой. — Не знаю, кто эта девушка, но она ошибается. Отношения с сыном у нас были самые хорошие. — Он пожевал губами и, видимо, решив, что этих слов недостаточно, добавил: — Разве можно полагаться на мнение какой-то случайной знакомой? Что русская девушка в Петербурге может знать о жизни Димиса? У него есть настоящая любовь.

Я насторожился. Настоящая любовь? Что значат эти слова?

— На Крите, — пояснил Константинос. — Димис долго жил там, закончил университет. Он прилетал ко мне в Лондон со своей девушкой. Они собирались пожениться.

По тону я понял, что неведомая греческая девушка — невеста сына — господину Лигурису понравилась.

— Конечно, я сегодня же вечером ее пришлю вам, — сказал он удивленно, когда я поинтересовался фотографией избранницы Димиса. — Если вам нужно… Вы что, предполагаете, что убийство может быть как-то связано с Критом?

Несмотря на растерянность Константиноса, я почувствовал его тревогу: может быть, мысль о том, что корни преступления находятся на Крите, не казалась греку такой уж дикой?

Но в этом случае он что-то скрывает. Почему? Впрочем, настаивать было бесполезно: не подвергать же допросу собственного клиента.

Константинос крепко пожал мне руку и улетел, а я в глубокой задумчивости поехал в город.

На Московском проспекте в районе Парка Победы существует участок, где в середине дня, когда нет пробок, машины мчатся на полной скорости, обгоняя друг друга. Психологически это объяснимо: автомобили с мощными двигателями повсюду в городе вынуждены тоскливо урчать в заторах или тащиться еле-еле, а вырвавшись на свободное пространство, стремятся хоть три минуты ехать быстро. Водители радостно вдавливают педаль газа в пол, и на дороге мигом складывается опасная ситуация.

Именно в этом месте у меня зазвонил мобильник. Обычно так всегда и бывает. Можно часами сидеть с телефонной трубкой в руках и ждать звонка — тебе наверняка никто не позвонит. Но стоит набить рот во время еды, пойти в туалет или помчаться по шоссе на большой скорости, лавируя в густом потоке, как телефон тут же оживает, требуя внимания…

— Привет. Ты что сейчас делаешь? — деловым тоном осведомился Сергей Корзунов.

— Пытаюсь не врезаться в синюю «тойоту», — ответил я, прижав трубку к уху и лихорадочно тормозя перед светофором.

— Ну и как? — спросил он. — Не врезался?

— Пока нет, — сообщил я, переключая трубку на режим динамика. — А в чем дело?

— Ты все еще интересуешься делом этого грека? Тогда можно повидаться, есть новости.

Через пятнадцать минут мы встретились в «Идеальной чашке» возле Сенного рынка. Сергей Петрович с задумчивым видом сидел в зале среди галдящих студентов путейского университета. Видимо, там как раз закончились занятия, и молодежь переместилась в кафе.

— Шумно, — посетовал я, присаживаясь за столик с чашкой эспрессо.

— Ничего, — заметил Корзунов. — Нам с тобой недолго говорить. Просто решил тебе помочь. Ты уже узнал что-нибудь?

— Пока ничего, — покачал я головой. — Встречался с разными людьми, беседовал.

— Ну и как? Безрезультатно?

Я пожал плечами и промолчал. А что я мог ответить? Рассказать о том, как пил коньяк с «колесами», а потом чуть было не стал участником пикантного групповичка?

— А у нас результат есть, — сказал Сергей. — Мы запросили Интерпол по поводу знака, который был вырезан на груди у нашего жмурика. Сам знаешь, среди наших бандюков такого знака нет, и мы решили узнать, что вообще в мире известно об этой «бабочке». Все-таки жмурик — иностранец…

— И что вам ответили?

Лицо Корзунова сделалось мрачным и озабоченным. Он одним махом допил остатки кофе и крякнул.

— Да понимаешь, ерунда какая-то. Честно говоря, мы вообще никакого ответа не ожидали. Во-первых, Интерпол вообще долго тянет с ответами. Та еще бюрократия… А во-вторых, думали, что пальцем в небо попали и знак этот — просто дурость или шизофрения.

Он помолчал, подбирая слова, а потом решительно закончил:

— Из Интерпола сообщили, что именно такой знак на жертвах убийств был зарегистрирован четыре раза: в 1898-м, в 1929-м, в 1943-м и в 1980 году. Все четыре убийства были совершены в Греции, на острове Крит. Ну, как тебе? Любопытно?

Он посмотрел на меня и, закурив, откинулся на спинку стула.

Я застыл над своей чашкой, пытаясь собраться с мыслями. С одной стороны, ситуация меня ошеломила. С другой… С другой стороны, я почему-то не был слишком удивлен. Хотя прежде я не признавался себе в этом, чувствовал, что тайна убийства Димиса Лигуриса кроется совсем не в нашей стране. Смерть пришла к нему издалека.

А еще точнее: он приехал сюда, в Петербург, а смерть следовала за ним. И нашла его.

Может быть, он вообще приехал в Россию для того, чтобы спастись?

— А кто были убитые? — поинтересовался я. — Это вам сообщили?

— Коротко, для информации, — отозвался Сергей. — Трое — греки, жители Крита. Судя по всему, обычные люди. Только в 1943 году это был британский офицер, там тогда во время войны были военные аэродромы. Но я думаю…

— Я знаю, что ты думаешь, — перебил я Сергея. — И согласен с тобой. Подобные убийства совершались и раньше, просто они не фиксировались.

— Ну да, — кивнул Корзунов. — Полагаю, что полицейскую статистику стали вести примерно в середине или в конце девятнадцатого века. А о том, что было до этого, записи не сохранились.

— Может, это критская манера убивать? Убил, а потом вырезал «бабочку».

— Не думаю, — с сомнением буркнул мой собеседник. — На Крите же не четыре убийства было за последние сто с лишним лет. А «бабочка» — только в четырех случаях. А теперь вот и у нас…

Мы посидели еще, помолчали. Всем хорош эспрессо, вот только подается в очень уж маленьких чашечках — надолго не растянешь.

— Ладно, спасибо, — сказал я, вставая. — Кстати, услуга за услугу. Сообщаю на всякий случай, что знак на теле Димиса — вовсе не «бабочка», как вы ее называете, а минойский топорик.

Корзунов сначала не понял и заулыбался лишь после того, как я уже на ходу объяснил ему, кто такие минойцы.

— Сильно, — сказал он. — Глубоко копаешь, старик! Когда, говоришь, они вымерли-то, эти ребята?

— В четырнадцатом веке до нашей эры, — повторил я. — Даже не вымерли, а просто исчезли с лица земли.

— Я ж говорю, сильно, — прищелкнул языком Сергей Петрович и пожал мне на прощание руку. — Вот жаль только, что привлечь к ответственности этих минойцев не удастся. Остался бы хоть один, мы бы на него мигом все дела повесили. И этого грека, и всех остальных. Во всем бы сознался, гад.

— Это вы умеете. — Я невольно усмехнулся. — Ну, бывай здоров, Сергей Петрович. Спасибо.

Уже садясь в машину, Корзунов с подозрением взглянул на меня и сказал:

— Но про нашу с тобой договоренность ты помнишь, да? Я тебе помогаю с информацией, а ты — мне. Когда что-нибудь выяснишь по своей линии, я об этом сразу тоже узнаю. Лады?


Когда я при


Содержание:
 0  вы читаете: Кносское проклятие : Дмитрий Петров  1  Предисловие : Дмитрий Петров
 2  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Дмитрий Петров  3  Танец живота : Дмитрий Петров
 4  Лондонский грек : Дмитрий Петров  5  Полковник милиции : Дмитрий Петров
 6  Девушка из Эрмитажа : Дмитрий Петров  7  Тайна профессора : Дмитрий Петров
 8  Агент по недвижимости : Дмитрий Петров  9  Часовня в Миккели : Дмитрий Петров
 10  Пролог : Дмитрий Петров  11  Танец живота : Дмитрий Петров
 12  Лондонский грек : Дмитрий Петров  13  Полковник милиции : Дмитрий Петров
 14  Девушка из Эрмитажа : Дмитрий Петров  15  Тайна профессора : Дмитрий Петров
 16  Агент по недвижимости : Дмитрий Петров  17  Часовня в Миккели : Дмитрий Петров
 18  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Дмитрий Петров  19  Ираклион : Дмитрий Петров
 20  Встречи в горах : Дмитрий Петров  21  Волки : Дмитрий Петров
 22  Властос : Дмитрий Петров  23  Отель : Дмитрий Петров
 24  Мастер татуировки : Дмитрий Петров  25  Музей древностей : Дмитрий Петров
 26  Эликсир правды : Дмитрий Петров  27  Пролог : Дмитрий Петров
 28  Ираклион : Дмитрий Петров  29  Встречи в горах : Дмитрий Петров
 30  Волки : Дмитрий Петров  31  Властос : Дмитрий Петров
 32  Отель : Дмитрий Петров  33  Мастер татуировки : Дмитрий Петров
 34  Музей древностей : Дмитрий Петров  35  Эликсир правды : Дмитрий Петров
 36  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Дмитрий Петров  37  Хельсинки : Дмитрий Петров
 38  Плывун : Дмитрий Петров  39  Ноев ковчег : Дмитрий Петров
 40  Посланники вечности : Дмитрий Петров  41  Всех Скорбящих Радость : Дмитрий Петров
 42  Двойная ловушка : Дмитрий Петров  43  Пролог : Дмитрий Петров
 44  Хельсинки : Дмитрий Петров  45  Плывун : Дмитрий Петров
 46  Ноев ковчег : Дмитрий Петров  47  Посланники вечности : Дмитрий Петров
 48  Всех Скорбящих Радость : Дмитрий Петров  49  Двойная ловушка : Дмитрий Петров



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение