Детективы и Триллеры : Триллер : ЭРИК : Джоди Пиколт

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50

вы читаете книгу




ЭРИК

Офис юридической фирмы «Хэмилтон, Хэмилтон и Хэмилтон-Торп» расположен в центре Феникса, в зеркальном здании, которое до смерти пугает меня, когда я, приближаясь, вижу шагающее навстречу собственное отражение. Крис — второй Хэмилтон из названия — учился вместе со мною на юридическом в Вермонте, зная, что для него уже нагрето местечко в папиной фирме (папа — это первый Хэмилтон из названия). Новым партнером (с дефисом в фамилии) стала младшая сестра Криса, недавняя выпускница юридического факультета в Гарварде.

Для того чтобы провести слушания дела pro hac vice в другом штате, вам нужен кто-то из местных адвокатов. Похожее, в общем-то, правило действует и у «Анонимных алкоголиков»: старший, более опытный человек наставляет тебя, чтобы ты не опозорился при товарищах. Крис — бывший ныряльщик с лицом мальчика-хориста, выклянчить у преподавателей отсрочку ему никогда не составляло особого труда. Когда я позвонил ему и попросил стать моим консультантом, он согласился без колебаний.

— Я должен рассказать тебе об этом деле… — начал я.

— Да какая разница? Будет повод пропустить с тобой по пивку.

Я не стал говорить, что больше не пью.

Вчера, когда я сломя голову влетел в его офис, он был в суде. Мне потребовалось связаться с адвокатской коллегией Нью-Гэмпшира, и его сестра Серена любезно предоставила мне в пользование конференц-зал — бескрайнее приволье деревянных панелей, типичных для юристов архивных шкафчиков и кожаных кресел, усыпанных желтыми медными заклепками.

Сегодня утром, когда я открываю дверь собственным ключом, в офисе никого нет. С другой стороны, на часах всего без четверти семь. После вчерашней промашки с несуществующей справкой я намерен хорошенько пройтись по аризонскому судопроизводству, пока в тюрьме не начались часы для свиданий.

Несколько минут спустя я понимаю, что слепо таращусь в размытую типографскую краску, призванную складываться в абзацы юридической зауми, и вижу лишь одно: мужчину, которого держит за руку маленькая девочка.


В десять лет я проходил серьезный тренировочный курс агента ЦРУ. У меня была рация, подшлемник из черного чулка, фонарик и шпаргалка с азбукой Морзе. Для отработки навыков я решил шпионить за матерью в гостиной, хотя она считала, что я в это время ловлю божьих коровок в пустую банку из-под арахисового масла.

Она говорила с кем-то по телефону, когда я неслышно подкрался и растянулся за диваном, держа наготове диктофон.

— Он просто сукин сын, вот и все! — сказала она. — Знаешь что? Пусть забирает его себе. Пусть выслушивает его бредовые планы обогащения и бесконечные клятвы, пусть сама справляется с его амбициями недоделанного Казановы!

Я включил диктофон, но слишком поздно осознал, что ошибся кнопкой и вместо «запись» нажал «проиграть». Хуже того: жуткие вопли из глоток десятка китов уже заполняли комнату. Мама, подпрыгнув, заглянула за диван, и глаза ее сузились до убийственных лазерных лучей.

— Андреа, я перезвоню тебе позже, — сказала она.

«Профессиональный агент ЦРУ должен размотать пленку и съесть все улики, — подумал я. — Профессиональный агент ЦРУ на моем месте достал бы из кармана таблетку цианистого калия и погиб как герой ради правого дела».

Мама схватила меня за ухо.

— Ах ты обманщик! — Протяжные звуки этих слов обдавали меня алкогольными парами. — Точь-в-точь как он. — Она с такой силой ударила меня по голове, что я на самом деле увидел хоровод звезд — и удивился, что такое действительно бывает, и не только в мультиках. Я съежился, переполнившись ненависти к самому себе и к ней.

А потом — так же внезапно — она очутилась рядом со мной, и руки ее, похожие на щупальца осьминога, гладили мои волосы, и она целовала мое лицо и качала меня, как младенца.

— Маленький мой, прости, я не хотела! — приговаривала она. — Ты простишь меня, верно? Ты ведь знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда. Мы же с тобою вместе, мы команда, правда?

Я встал и оттолкнул ее.

— Меня пригласили на обед соседи, — сказал я, и в голове моей будто вспыхнула красная лампочка. Я и впрямь обманщик!

— Ну, тогда иди.

И она улыбнулась своей извечной пристыженной улыбкой. Эту натянутую, жалкую улыбку не следовало путать с той яркой, которой она улыбалась, напившись в хлам, или с той фальшивой, от которой у меня в животе словно натягивались тугие струны.

На улице все дома казались вручную отретушированной фотографией; было уже слишком темно, чтобы различить красный на ставнях и снежную голубизну гортензий. Я направился к дому Делии, но остановился. На подоконнике кухонного окна горела толстая свеча. Делия ужинала с отцом. Они ели жареного цыпленка. Отец забавлял ее, заставляя свою порцию танцевать канкан.

Я присел на траву. Я понял, что не хочу им мешать. Я просто хотел удостовериться, что хотя бы в одном доме такое возможно.


— Эрик, приятель, если ты будешь и дальше так усердно работать, то оставишь меня без наследства, — смеется Крис, и я подскакиваю от резкого звука. Сердце мое бьется, как рыба, вытащенная с глубины в шесть тысяч лье. Я приглаживаю съехавший набекрень галстук. На щеке образовался рубец: я уснул, уткнувшись лицом в открытую книгу.

Крис почти не изменился с тех пор, как я последний раз видел его в университете много лет назад. Та же раскованность, те же светлые волосы, то же уверенное выражение лица, присущее людям, которые всегда умеют развернуть мир в нужном им направлении.

— Добро пожаловать в наш семейный бизнес! — говорит он. — Сестра сказала, что показала тебе все, что нужно, еще вчера. Извини, что я сам не смог.

— Серена молодец, — отвечаю я, прокашлявшись. — И офис у вас отличный.

Крис усаживается напротив меня.

— Нелегко, наверно, за ночь выучить все аризонские законы.

— Я вообще не думал, что у вас тут есть хоть какие-то законы! Разве старые уже не действуют: десять шагов, разворот, пистолет наголо?

Крис смеется.

— Только в половине случаев. Ты забыл о бандах.

Он отхлебывает кофе, и от одного запаха у меня текут слюнки. Однако от кофеина я отказался одновременно с алкоголем: притоки крови к голове были слишком похожими, а я не хотел искушать свой организм возможностью кайфа. Теперь я не пью даже аспирин, если болит голова.

Крис зазывно покачивает кружкой.

— Если хочешь, в кофейнике есть еще. Только сварил.

— Спасибо, но я не пью кофе.

— Это бесчеловечно! — Он чуть подается вперед и упирается локтями в стол. — Но раз уж мне предстоит быть твоей правой рукой, ты бы рассказал мне об этом деле. Важный, наверное, клиент, если ты приволок свою задницу аж в Аризону.

— Да, довольно важный, — отвечаю я. — Это отец моей невесты. Ему инкриминируют похищение дочери во время родительского визита в семьдесят седьмом году.

Глаза у Криса лезут на лоб.

— Больше никогда не буду жаловаться на своих тестя с тещей!

Я опускаю ту часть, в которой Эндрю фактически сознался в содеянном в полицейском участке Векстона. Умалчиваю о том, что он выразил желание признать свою вину, а я поклялся Делии не допустить этого. Если хочешь выиграть дело в чужом штате, твое реноме должно быть безукоризненным, я же уже прокололся в двух случаях.

— Делия попросила меня представлять его интересы. Я даже не виделся с Эндрю после экстрадиции, потому как потратил весь вчерашний день, пытаясь убедить руководство тюрьмы, что я настоящий адвокат, а не актер с телевидения.

В конференц-зал заглядывает секретарша.

— О, мистер Тэлкотт, как хорошо, что вы уже проснулись! — говорит она, и я заливаюсь румянцем. — Ваша невеста звонила, просила немедленно ей перезвонить. Ваша дочка, кажется, заболела.

— Софи? — удивленно переспрашиваю я, пока рука сама тянется к телефону.

«Заболела» — это «простудилась» или «заразилась бубонной чумой»? Набрав номер Делии, я натыкаюсь на голосовую почту.

— Перезвони мне, — прошу я и перевожу взгляд на Криса. — Я, пожалуй, съезжу домой, проверю, все ли в порядке…

— И вот еще факс на ваше имя, — добавляет секретарша, протягивая мне бумагу.

Это письмо из адвокатской коллегии штата Нью-Гэмпшир, в котором говорится, что я был примерным ее членом.

Мне нужно узнать, как Софи, но в то же время необходимо поговорить с Эндрю в тюрьме.

У меня появляется ощущение, что это не последний раз, когда я вынужден выбирать между прошлым Делии и ее настоящим.


Что возникло первым: наркоман или наркотик?

Нельзя к чему-то пристраститься, если желать нечего. Справедливым будет заметить и то, что наркотик — это всего лишь растение, напиток или порошок, пока кто-то его не возжелает. На самом деле наркоман и наркотик появились одновременно. И в этом-то корень проблемы.

Когда вам чего-то очень хочется, то вас буквально трясет, распирает от неудовлетворенной потребности. Вы говорите себе, что хватит одного глотка, потому как главное — вкус. И когда вы ощутите этот вкус у себя на языке, то сможете сохранить его на всю жизнь. Он снится вам по ночам. Между собою и объектом своего желания вы видите множество неодолимых преград, но убеждаете себя, что достаточно сильны, что пробьетесь во что бы то ни стало. Вы повторяете это заклинание даже тогда, когда разбиваете лицо в кровь о первую преграду.

Я обманывал всех в течение долгих лет. Пить я, конечно, бросил, но алкоголь — ничто по сравнению со второй моей тягой. На мой взгляд, самое опасное желание — это желание любви. Оно превращает нас в людей, которыми мы не являемся. Оно погружает нас в преисподнюю и дает силы ходить по воде. Оно захватывает нас без остатка.

Я наблюдаю, как она занимается самыми обыденными делами: зачесывает волосы в хвост, кормит собаку, завязывает Софи шнурки, — и хочу сказать, сколько она для меня значит, но никогда не говорю. Ведь если я признаю, что Делия — мой наркотик, то тем самым допущу, что однажды мне придется от нее отречься. А это невозможно.


В холле тюрьмы Мэдисон-Стрит, чей интерьер за вчерашний день, как ни печально, стал для меня почти родным, расставлены голубые кресла, а на стене висит телевизор. В одной стене проделана вереница окошек, вроде банковских, и специальные таблички отделяют «Посетителей» от «Только для адвокатов». Я подхожу к последнему и чувствую себя пассажиром первого класса, плывущим в серой массе простых смертных. Женщина-клерк, судя по всему, узнает меня.

— Вы вернулись, — с кислой миной цедит она.

Я приветствую ее лучшей улыбкой из своего арсенала.

— Доброе утро! — Сквозь щель внизу плексигласового окна я просовываю письмо из адвокатской коллегии штата Нью-Гэмпшир. — Вот видите? Я же говорил, что я — настоящий адвокат.

— «Настоящий адвокат»? Это же… Как же он называется? Ну, знаете, выражение типа «рабочий отпуск».

— Оксюморон.[14]

— Ну, если хотите себя обзывать, воля ваша. — Она берет авторучку. — С каким заключенным вы хотели встретиться?

В ожидании дежурного офицера, который сопроводит меня в тюрьму, я усаживаюсь в кресло и смотрю телевизор вместе с другими посетителями. Некоторые взяли с собой детей, и те теперь скачут у них на коленях, как зернышки кукурузы на сковороде. По телевизору идет, как мне сперва кажется, какое-то судебное телешоу, но тут я обращаю внимание на нашивку на рукаве бейлифа, стоящего у трибуны. «Офис шерифа округа Мэрикопа». Тогда я догадываюсь, что это, должно быть, внутренняя трансляция одного из здешних заседаний.

— La Mirada! — с гордостью восклицает сидящая рядом со мною женщина. Она указывает на экран своему малышу. — No es Papa guapo!

Наконец меня вызывают. Коренастый офицер, пропустив меня через металлодетектор, достает увесистую связку ключей и отпирает дверь в тесный, примерно в три квадратных фута тамбур. По сигналу из наблюдательного пункта открывается внутренняя дверь — и мы попадаем непосредственно в тюрьму.

На лифте мы поднимаемся на четвертый этаж, где находится приемная зона. Другой надзиратель проводит там собрание заключенных. Кто-то переговаривается со своими адвокатами в приватных комнатах. По длинной центральной секции вытянулись десятки бесконтактных кабинок для свиданий. В одной сидит арестант, пристегнутый цепью к табурету, и держит в руке телефонную трубку. По другую сторону стеклянной стены плачет женщина.

— Можете подождать здесь, — говорит мне надзиратель. — Мы приведем вашего клиента сюда.

«Сюда» — это в клетушку с флуоресцентной лампой, которая шипит и плюется, как мокрая кошка. Из этой точки я больше не вижу пристегнутого арестанта, зато вижу его посетительницу. Она наклоняется вперед и целует стекло.

Лет в одиннадцать я однажды застал Делию за страстными поцелуями с зеркалом в ванной. Я спросил, что она творит. «Тренируюсь, — как ни в чем не бывало ответила она. — И тебе бы тоже не помешало».

Я смотрю на часы. Прошло уже двадцать минут. Я встаю и ищу взглядом своего офицера, который оказывается на другом конце комнаты, углубленный в чтение спортивной странички «Аризона Репаблик».

— Извините, — говорю я, — моего клиента уже нашли? Его зовут Эндрю Хопкинс.

Смерив меня безучастным взглядом, мужчина, тем не менее, встает и берет трубку. Через несколько секунд разговора он поворачивается ко мне.

— Они думали, вам кто-нибудь сообщил. Вашего клиента уже судят в соседнем здании.


Взлетая по ступенькам, я торопливо набираю номер Криса Хэмилтона.

— Когда ты сможешь приехать? — спрашиваю я, не тратя время на приветствия и объяснения. Он как адвокат-попечитель обязан присутствовать в зале суда, даже если меня уполномочили в pro hac vice. Позвонить Делии я уже не успеваю, и она меня, разумеется, прикончит, как только узнает о случившемся. С другой стороны, она должна понять: Эндрю с минуты на минуту предстанет перед судьей в полном одиночестве. И перед этим судьей он собирается признать свою вину.

Это здание суда в десять раз больше любого суда в Нью-Гэмпшире. Прямо у входа бейлиф пропускает посетителей через рамку металлодетектора; какая-то женщина, крепко держа сына за руку, укладывает сумку на ленту конвейера. Служащие, снующие по коридору в хаотичном, как кажется, беспорядке, наталкиваются друг на друга и обсуждают дела за бесконечными чашками кофе. В креслах ожидают свидетели в колючих костюмах, купленных специально для этого случая, и живущие на социальное пособие дети с книжками-раскрасками. В подростках безошибочно угадываются те, кто здесь не впервые, — по мешковатым штанам и толстовкам с капюшонами, опущенными до бровей.

Я пытаюсь найти клерка, который ответит, на каком из девяти этажей и в каком из двадцати залов предстанет перед судом Эндрю, но ответа мне никто не дает. Поэтому я бегу в офис шерифа, где заключенные ждут своего часа. У дежурного помощника усы Дока Холлидея и пузо Будды.

— Я только одно знаю, — говорит он. — Если вам нужен суд, вы ошиблись зданием, черт побери!

Я мчусь в другой зал, Центральный, когда замечаю бегущего туда же Криса. В этом здании уже тринадцать этажей, по пять залов на каждом. Достаточно одного взгляда на очередь к лифту — и я уже лечу вслед за Крисом по лестнице. На пятом этаже мы останавливаемся перевести дух.

— Принятие дела к слушанию, признание невиновности, — выпаливает он, и мы врываемся в зал № 501, как комический дуэт супергероев.

Мне бы хотелось сказать, что в зал суда я вхожу с полной уверенностью в своих силах, но, честно говоря, послужной список у меня не ахти. Даже в коллегию меня приняли со второй попытки. Я трижды записывался в «Анонимные алкоголики», после чего еще раз напился до беспамятства. У меня нет никаких оснований полагать, что я возьму эту планку.

Такого солидного судьи я, пожалуй, никогда еще не видел. Весит он не меньше трехсот фунтов, седые волосы свисают непослушными прядями, каждый кулак — размером с пасхальный окорок. Плашка на скамье гласит: «Почтенный Цезарь Т. Ноубл».

— Поверить не могу, что тебе попался этот судья, — шепчет Крис. — Мы называем его Мистер Говори-по-делу.

Заключенный, в одиночестве сидящий на скамье подсудимых, встает, позвякивая кандалами. Теперь я узнаю его профиль. Это Эндрю.

— Мистер Хопкинс, я вижу, ваш защитник не явился на слушание, а потому задам вопрос непосредственно вам: признаете ли вы себя виновным в совершенном преступлении?

Я стремглав несусь по центральному проходу. На встречах «Анонимных алкоголиков» мы иногда скандируем: «Притворяйся — и получится». Мне не впервой. Я смогу.

Судья — да что там, все присутствующие! — в изумлении таращится на меня.

— Прошу прощения, — прокашливается Ноубл, когда я перескакиваю через ограждение и становлюсь возле Эндрю, сжимая его плечо. — Будьте так любезны представиться.

— Эрик Тэлкотт, Ваша честь. Я адвокат с лицензией на практику в штате Нью-Гэмпшир. Но я подал ходатайство на ведение дела в режиме pro hac vice. Моим попечителем от штата Аризона выступает Кристофер Хэмилтон… и я, хм, уполномочен выступить в этом зале, если мое ходатайство было удовлетворено.

Судья заглядывает в свою папку и снова смотрит на меня.

— Сэр, вы, очевидно, не в себе. У меня не только нет этого предполагаемого ходатайства, но я также нахожу крайне неуважительным ваше внезапное появление в зале и вмешательство в ход судебных разбирательств. — Глаза его буквально пронзают меня. — Может, у вас в Нью-Гэмпшире так принято, но в Аризоне мы действуем иначе.

— Ваша честь, — вступает Крис, — позвольте представиться: Крис Хэмилтон. Это я несу ответственность за пресловутое ходатайство. Мы попросили секретариат направить ходатайство или непосредственно вам, или любому другому судье, кто мог достаточно быстро поставить подпись… но, конечно, я прекрасно знаю о склонности Вашей чести к идеальному порядку во всех аспектах судопроизводства.

Еще шаг — и Крис расцелует его внушительную задницу. Но в Аризоне это, похоже, срабатывает. Судья подзывает секретаря.

— Позвоните в секретариат и узнайте, нет ли там какого-нибудь ходатайства. Поданного и, желательно, удовлетворенного.

Секретарь берет трубку и произносит слова, напрочь лишенные громкости. Никогда не понимал, как им это удается, но такой умелец находится в каждом суде. Договорив, он поворачивается к судье.

— Ваша честь, судья Юматалло только что удовлетворил ходатайство.

— Мистер Тэлкотт, вам сегодня везет, — говорит Ноубл без тени доброжелательности в голосе. — Ваш клиент признает свою вину?

Стараясь даже краем глаза не глядеть на Эндрю, я говорю:

— Нет.

Эндрю, напрягшись, шепчет:

— Ты же говорил…

Я шепотом же его осекаю:

— Потом!

Судья листает материалы в своей папке.

— Вижу, вам установили залог — миллион долларов наличными. Вы, мисс Вассерштайн, должно быть, хотите, чтобы сумма осталась неизменной?

Он смотрит на прокурора, о котором я до этого момента и не вспомнил. Ее каштановые кудри собраны в тугой узел, а губы, похоже, не знают улыбки.

— Да, Ваша честь, — отвечает она, вставая.

И только тогда я понимаю, что она беременна. Не просто, заметьте, беременна, а уже на той стадии, когда ребенок готов выпрыгнуть наружу со дня на день. Превосходно! Значит, мое новое проклятие — это прокурорша на сносях, чья симпатия естественным образом будет на стороне потерявшей ребенка женщины.

— Это дело о похищении имеет чрезвычайную важность для штата Аризона, — говорит она. — И, учитывая, что подсудимый уже проявил свою неблагонадежность и может проявить ее вновь, мы считаем, что о снятии залога не может быть и речи.

Я, прокашлявшись, встаю.

— Ваша честь, мы настоятельно просим вас обдумать вопрос залога. Мой клиент ни разу не привлекался…

— Позвольте возразить, Ваша честь.

Прокурор поднимает сложенную гармошкой распечатку, и та расправляется до самого пола. С документом такой длины Эндрю Хопкинс может показаться преступником века.

— Вы могли бы и упомянуть об этом, — сквозь зубы цежу я в сторону Эндрю.

Нет ничего хуже для адвоката, чем когда прокурор выставляет его дураком. Подзащитный тогда автоматически превращается в обманщика, а ты сам — в человека, не справившегося со своими обязанностями.

— В декабре тысяча девятьсот семьдесят шестого года подсудимому выдвинули обвинение в нападении… тогда еще под именем Чарлз Эдвард Мэтьюс.

Судья ударяет молоточком о трибуну.

— Слушать больше не желаю! Если миллиона хватило, чтобы удержать подсудимого в Нью-Гэмпшире, двух должно хватить, чтобы он не сбежал из Аризоны. Наличными.

Приставы тащат Эндрю прочь, цепи его кандалов звенят.

— К чему вы ведете? — спрашиваю я.

Судья поджимает губы.

— В мои обязанности не входит объяснять вам, в чем заключаются ваши обязанности, мистер Тэлкотт. Кто вообще учит студентов-юристов в Нью-Гэмпшире?

— Я учился на юридическом в Вермонте, — поправляю его я.

Судья лишь презрительно фыркает.

— Вермонт — это тот же Нью-Гэмпшир. Следующее дело.

Я пытаюсь поймать взгляд Эндрю, но он не оборачивается. Крис хлопает меня по плечу, чтобы подбодрить, и я наконец вспоминаю о его существовании.

— Здесь всегда так, — с сочувствием говорит он.

Когда мы выходим, я замечаю прокурора, поглощенного беседой с пожилыми супругами.

— Ты хорошо знаешь окружного прокурора?

— Эмму Вассерштайн? Достаточно хорошо. Свое потомство она, скорее всего, сожрет. Крутая дамочка. Я давно с ней не сталкивался, но сомневаюсь, что беременность смягчила ее нрав.

Я вздыхаю.

— А я надеялся, что это какая-то гигантская опухоль.

Крис ухмыляется.

— Хуже, по крайней мере, уже не будет.

В этот момент Эмма Вассерштайн разворачивается и уводит пожилую пару из зала суда. Пара эта, очень хорошо одетая, явно нервничает. Я сразу распознаю в них смятение, которое обычно охватывает не знакомых с системой правосудия людей. Мужчине около пятидесяти пяти, он смугл, нерешителен. Он обнимает жену, которая, споткнувшись, налетает прямо на меня.

— Disculpeme, — говорит она.

Волосы цвета воронова крыла, веснушки, которые не скроешь под пудрой, черты ее лица… Я отступаю назад, пропуская женщину, которая одна в целом свете может быть матерью Делии.


Залы суда всегда полны звуков: скрип подошв, тихий шепот свидетелей, репетирующих речь, звон мелочи, клацанье рукоятей на торговых автоматах. А вот хлопают в ладоши здесь нечасто, хотя хороший суд — это всегда хорошее представление. Потому, услышав аплодисменты, я судорожно озираюсь в поисках источника непривычного звука.

— Не лучший твой выход, — говорит шагающий мне навстречу Фиц, — но я поставлю тебе восемь баллов из десяти, дам, так сказать, гандикап: ты же после перелета.

И я уже не могу сдержать улыбки.

— Господи, как я рад увидеть хоть одно доброжелательное лицо!

— Ничего удивительного — после такого-то сражения с Медеей! А где Делия?

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Она позвонила сказать, что Софи заболела, но я не смог с ней связаться.

— Значит, она даже не знает, что слушание уже состоялось?

— Еще десять минут назад даже я не знал об этом слушании.

— Она тебя прикончит.

Я согласно киваю. Из кармана Фица торчит блокнот. Я тут же выхватываю его и пробегаю глазами по заметкам. Фиц явился сюда не затем, чтобы оказать нам моральную поддержку. Он пишет об этом в свою газету.

— Может, и прикончит, но только после тебя, — сухо отмечаю я.

— Ну что же, — Фиц виновато наклоняет голову. — Будем соседями в аду.

Мы идем по коридору, и я понятия не имею, какова наша конечная цель. Не удивлюсь, если этот коридор выведет нас снова в тюрьму.

— Поезжай к ней, — советую я. — Мы живем в трейлере в Месе. Трейлер размером меньше, чем будка Греты.

— В любом случае там должно быть уютнее, чем в мотеле, на который раскошелилась моя газета. Мотель расположен в очень удобном месте — прямо возле аэропорта «Скай Харбор». Настолько близко, что каждый раз, когда там взлетает самолет, бачок сам сливает воду.

Я достаю из нагрудного кармана ручку и записываю у Фица на ладони по-прежнему чужой мне адрес.

— Скажи, что я приеду как только смогу. И попроси позвонить, чтобы я знал, как дела у Софи. И если получится сделать это ненавязчиво, будь добр, сообщи ей о слушании.

По коридору я ухожу, подгоняемый смехом Фица.

— Трус! — кричит он мне вслед.

Я оборачиваюсь с усмешкой.

— Слабак, — откликаюсь я.


Через полчаса я оказываюсь в том месте, где все начиналось: в приемной тюрьмы Мэдисон-Стрит. И снова приходится спорить с той же женщиной насчет моей справки из коллегии. Мне велят ждать, пока приведут моего клиента. Вот только на этот раз его таки приводят. Эндрю дожидается, пока надсмотрщик запрет дверь в крохотную комнатушку, прежде чем взорваться.

— Невиновен?!

Основная задача адвоката — защищать интересы клиента. Но как быть, если интересов у клиента не осталось? Как быть, если клиент усложняет и без того непростую ситуацию и просит о том, что причинит немыслимую боль женщине, за которую ты готов отдать жизнь?

— Эндрю, я вас умоляю… Я думал, одной ночи в тюрьме будет достаточно, чтобы вы передумали здесь прописаться. — Глаза его вспыхивают, но он не говорит ни слова. — И потом, по-вашему, как это воспримет Делия? — добавляю я. — Увидевшись с вами вчера вечером всего на полчаса, она уже потеряла покой.

— Но истинной причины ты не знаешь, Эрик. Она меня ненавидит. Ненавидит за то, как я с ней поступил.

Делия плакала, вернувшись домой, но я не стал спрашивать почему. Предположил, что это нормально, когда твоего любимого отца сажают в тюрьму. Я не стал спрашивать; я не мог спросить, будучи адвокатом ее отца… И, оставаясь адвокатом ее отца, я не могу посвящать Эндрю в ее соображения на этот счет.

— Это она попросила меня не признавать вину, — сознаюсь я. — Она настояла.

Эндрю поднимает глаза.

— До того как увиделась со мной или после?

Я, не дрогнув, лгу:

— После.

Когда же этому всему придет конец?

Обессилев, он опускается на стул, и я впервые замечаю синяки у него на лбу и около рта. И следы ногтей на шее. На слушании я был настолько занят судьей, что даже не взглянул на своего подзащитного. Он долго молчит, и единственный звук в комнате доносится из бьющейся в предсмертных конвульсиях лампы на потолке.

— На нее сейчас столько всего навалилось, — вкрадчиво увещеваю его я. — Вы двадцать восемь лет прожили с осознанием возможности такого исхода, а для Делии это было потрясением. Ей нужно немного времени. И ей нужно знать, что вы готовы дать ей его. — Я запинаюсь. — Вы пошли на громадный риск, чтобы быть с ней, Эндрю. Зачем же останавливаться сейчас?

Я вижу, что он сомневается, а другого мне и не надо.

— Если я послушаюсь, — наконец произносит он, — что со мной будет?

Я качаю головой.

— Не знаю, Эндрю. Но если вы меня ослушаетесь, могу точно сказать, что будет с вами. И мне кажется…

Внимание мое привлекает арестант, идущий мимо нашей комнаты. В крохотном окне я различаю его седые волосы до плеч и ссутуленные плечи. Ему, должно быть, лет семьдесят, а то и все восемьдесят. Эндрю может ожидать такая же участь.

— Мне кажется, все заслуживают второго шанса, — договариваю я.

Эндрю опускает голову.

— Можешь передать Делии кое-что?

Он спрашивает о том этическом канате, на котором я балансирую. Как адвокат я давно привык к подобной эквилибристике, но сейчас я вспоминаю, что этот человек — не просто мой клиент, а его дочь — не просто свидетельница. И земля становится дальше еще на тысячу миль.

— Все, что вы скажете, не покинет этих стен, — заверяю его я.

Эндрю кивает.

— Хорошо.

И сделка заключена: плечи его расправляются, кулаки разжимаются, мы обмениваемся доверием.

Я, откашлявшись, деловито извлекаю из портфеля блокнот.

— Ну что же, — начинаю я подчеркнуто сухо, — расскажите, как вам удалось ее украсть.

На этом этапе клиент обычно вопит: «Я этого не делал!» Или: «Клянусь, меня просто попросили поставить эту машину в гараж. Я не знал, что она ворованная!» Или: «Я надела джинсы своего парня. Откуда мне было знать, что там в кармане лежит пакет травки?» Но Эндрю уже признался во всем, а цепочка улик, тянущаяся через тридцать неполных лет, безошибочно указывает на то, что они с дочерью жили под вымышленными именами и с вымышленными биографиями.

Его дочь… Женщина, у которой на щеке три веснушки, сложенные в созвездие Ориона; женщина, которая полностью знает текст песни «Крушение Эдмунда Фицджеральда»; женщина, которая прижала мою руку к своему животу и сказала: «Я на сто процентов уверена, что это пятка. Или голова».

Эндрю делает глубокий вдох.

— Мне дали ее на выходные, как мы и оговаривали при разводе. Я сказал ей, что мы отправляемся в путешествие. Ты же сам знаешь, как это бывает, когда обещаешь что-то хорошее Софи, а она начинает…

— Прекратите! — прерываю его я. — Я не позволю вам сравнивать свою ситуацию с нашей, понятно?

Он начинает заново.

— Знаешь, как бывает, когда обещаешь ребенку что-то чудесное? Как будто протягиваешь целую горсть конфет. Бет была в восторге, ей очень хотелось каникул…

— Бет.

— Так ее звали… тогда.

Я, кивнув, записываю имя в блокноте. Оно ей не идет. Я зачеркиваю имя жирными черными линиями.

— Я заскочил к себе домой — после развода я жил в студии в Темпе — и упаковал столько вещей, сколько влезло в чемоданы. Остальное — бросил. И мы поехали…

— У вас не было готового плана?

— Я даже не знал, смогу ли это сделать, пока мы не выехали на трассу. Я так злился…

— Погодите. — Если он украл Делию, чтобы отомстить или насолить кому-нибудь, я не желаю об этом слышать. В противном случае я не смогу защищать его, не прибегая к лжесвидетельству. — Значит, вы выехали на шоссе… И что произошло дальше?

— Я двинулся на восток. Как я уже говорил, я ни о чем не думал… Мы ночевали в мотелях, где можно расплачиваться наличными, и каждую ночь придумывали себе новые имена. В какой-то момент я понял, что приближаюсь к Нью-Йорку. Ну, понимаешь, в Нью-Йорке живут миллионы людей, никто не заметит двух новых…

Мы с Делией ездили в Нью-Йорк еще студентами. Она сгорала от нетерпения. Говорила, что всю жизнь мечтала там побывать.

— Мы остановились в каком-то маленьком отеле, я даже названия его не помню. Помню, что рядом был вокзал. Я зарегистрировался под именем Ричард Ворт, а портье спросил, присоединится ли к нам миссис Ворт. Я сказал, что моя жена недавно скончалась. — Эндрю поднимает взгляд. — И только секунду спустя понял, что Бет все слышала.

— И что было потом?

— Она расплакалась. Мне пришлось увести Бет из вестибюля, пока с ней не случилась истерика. Портье я сказал, что дочь тяжело переживает утрату. Я отвел ее в номер и усадил на кровать. Я хотел сказать ей правду, сказать, что просто выдумал это, но почему-то не смог. А вдруг Бет ляпнула бы при портье, что ее отец соврал? Любой здравомыслящий человек догадался бы, что творится что-то неладное… Я не мог рисковать. — Он качает головой, лицо его искажено. — Я сам вырыл себе могилу, притворившись, будто Элиза мертва. Но если честно, чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что сделал правильно. Если Бет вдруг заговорит о матери, или спросит, когда та ее навестит, или закатит скандал, я всегда смогу с грустью посмотреть в глаза свидетелям и тихо сказать: «Понимаете, ее мать недавно скончалась». И люди, свидетели, тотчас нам поверят.

Любой адвокат знает, что сочувствие можно купить умелой ложью.

— Что именно вы ей сказали?

— Ей было четыре года. Она никогда прежде не сталкивалась со смертью: мои родители умерли еще до ее рождения, а родители Элизы жили в Мексике. Поэтому я сказал Бет, что с мамой приключилось несчастье, что она попала в аварию. Сказал, что она сильно поранилась. Что врачи делали все, что было в их силах, но не смогли ее спасти. И мама улетела на небо. Я сказал, что Элизу она больше не увидит, но я всегда буду о ней заботиться.

— И как она отреагировала?

— Спросила, выздоровеет ли мама, когда мы вернемся домой после каникул.

Я смотрю на страницу блокнота, на свои руки, на что угодно, только не на Эндрю.

— Я старался ее отвлечь. Мы ходили в Эмпайр Стейт Билдинг и музей природы, играли на статуе Алисы в Центральном парке. Я покупал ей игрушки, катал ее на пароходе. Но однажды вечером, пока я был в ванной, Бет вдруг стала звать маму. Она кричала что было мочи. Я обнаружил ее у телевизора, она прижалась к экрану щекой. Естественно, в вечерних новостях показывали Элизу: она говорила что-то в десяток протянутых микрофонов, а в руке держала фотографию Бет.

Эндрю вскакивает и принимается ходить по тесной комнатушке.

— Я понимал, что нельзя остаться в гостинице навсегда, — говорит он. — Но я не знал, что делать дальше. Чтобы купить дом, нужны документы и банковский счет, а у меня не осталось ни того, ни другого. А потом мы как-то раз гуляли по Сорок второй улице, и Бет зачаровали огоньки в зале игровых автоматов. Она затащила меня туда, я дал ей мелочи на развлечения. Там я увидел подростков, сгрудившихся вокруг поддельных прав одной девчонки. Поддельными правами торговали прямо там, у автоматов. И я задумался… Подошел к стойке, спросил, где можно получить такую штуку. Парень только пожал плечами и указал на зашторенную фотокабинку. Я достал двадцатидолларовую бумажку и повторил вопрос. Он сказал, что знал одного человека в Гарлеме, а еще за сорок долларов даже вспомнил его имя. Я позвонил по этому номеру, и мне назначили встречу. В Гарлеме. Заполночь.

— В Гарлеме? — недоверчиво повторяю я. — Заполночь?

— За две с половиной тысячи долларов он дал мне водительские права, два поддельных паспорта и свидетельства о рождении. Плюс номера социального страхования для нас обоих. Это были реальные люди, отец и дочь, погибшие в автокатастрофе. Услышав это, я едва не передумал, но тут заметил имя в одном из паспортов: Корделия Хопкинс. Корделией звали дочь из «Короля Лира», ту, которая отказалась предать отца. — Он глядит на меня. — Я решил, что это добрый знак.

Я постукиваю пальцами по столу.

— «Король Лир»… Корделия… Значит, вы ходили в колледж.

— Да, учился на химика. И даже диссертацию писал. В Аризоне я работал фармацевтом. — Он пожимает плечами. — Я бы и в Нью-Гэмпшире продолжал работать в аптеке, но на мое имя не было выдано лицензии.

— Как вы очутились в Векстоне?

— Делия терпеть не могла Нью-Йорк. Мы играли в такую игру: я спрашивал, куда бы ей хотелось отправиться, если бы она могла отправиться куда угодно. В тот день она сказала, что хотела бы увидеть снег.

Когда растешь в Векстоне, снег тебя ничуть не удивляет. Но для девчонки из Феникса это, наверное, чудо из чудес.

— И я поехал на север, — продолжает Эндрю. — Бензин закончился в миле от Векстона, и до города мы дошли пешком. Думаю, я влюбился в него с первого взгляда: мне понравилась белая церковь, и пастбища, и даже скамейки с латунными табличками в память о всех директорах школы. Это было похоже на декорацию к фильму — декорацию того места, где героев настигнет счастливый конец. И мы с Делией отправились в банк и открыли счет. Какое-то время мы жили в гостинице, пока я не устроился кладовщиком в дом престарелых: в аптеке я часто имел дело со стариками, а потому решил, что сгожусь на эту должность. Кадров не хватало отчаянно, и рекомендательных писем у меня никто не потребовал. Примерно месяц спустя риэлтор подыскал нам домик по средствам.

— Домик по соседству, — бормочу я.

Эндрю кивает.

— Твоя мама пришла поприветствовать новых жильцов с запеканкой.

А я даже помню, как она ее пекла. В кои-то веки она была трезвой и приготовила овощную лазанью, которая заняла первое место на конкурсе рецептов. Это было ее коронное блюдо, когда она поздравляла кого-то с рождением ребенка, приносила соболезнования по поводу чьей-то кончины или приветствовала новых соседей. Она даже разрешила мне выложить в одном слое букву Е из кружочков цукини — мы как раз выучили эту букву в садике.

— Твоя мама представилась и сказала: «Хопкинс? А Элдред Хопкинс из Энфилда вам, случайно, не родственник?»

Эндрю не приходится ничего мне объяснять. Ты можешь менять личину тысячи раз, но, по правилам, начинать с центра запрещено. У каждой жизни есть начало, середина и конец. История — само слово намекает на рассказ, повествование.

— Я солгал ей, — будничным тоном вспоминает Эндрю. — И солгал еще тысяче других людей. Ложь свою я досочинил по ходу дела. Когда я сказал, что мы родом из Нашуа, пришлось придумать себе занятие. Объяснить смерть жены. Растолковать педиатру, почему у Делии нет медицинской карточки. Каждый день я ожидал ареста, разоблачения. Но в конце концов наврал уже так много, что сам поверил собственной лжи. Играть в эту игру было проще, чем отделять вымысел от правды в голове. — Он смотрит на меня решительным, немигающим взглядом. — И себя можно обмануть, Эрик. Ты, может, думаешь, что это невозможно, но на самом деле нет ничего проще.

Я сидел на кухонном столе, пока мама смешивала шпинат с творожным сыром и поливала смесь красным соусом, похожим на кровь. Я смотрел в окно, как она поднимается на крыльцо наших новых соседей и, улыбаясь, прикидывается идеальной мамашей из старого сериала, которая готовит запеканки для всей округи. Я был совсем еще мальчишкой, но даже тогда задумывался, сколько должно пройти времени, прежде чем эта новая семья раскроет ее хитрость.

Я смотрю Эндрю прямо в глаза.

— Да, — говорю я. — Я знаю.


Содержание:
 0  Похищение Vanishing Acts : Джоди Пиколт  1  ПРОЛОГ : Джоди Пиколт
 2  I : Джоди Пиколт  3  ЭРИК : Джоди Пиколт
 4  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт  5  ФИЦ : Джоди Пиколт
 6  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  7  ЭРИК : Джоди Пиколт
 8  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт  9  ФИЦ : Джоди Пиколт
 10  II : Джоди Пиколт  11  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 12  ЭРИК : Джоди Пиколт  13  ФИЦ : Джоди Пиколт
 14  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  15  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 16  вы читаете: ЭРИК : Джоди Пиколт  17  ФИЦ : Джоди Пиколт
 18  III : Джоди Пиколт  19  ЭЛИЗА : Джоди Пиколт
 20  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  21  ЭЛИЗА : Джоди Пиколт
 22  IV : Джоди Пиколт  23  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 24  ЭРИК : Джоди Пиколт  25  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 26  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  27  ФИЦ : Джоди Пиколт
 28  VI : Джоди Пиколт  29  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 30  ЭРИК : Джоди Пиколт  31  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 32  VII : Джоди Пиколт  33  ФИЦ : Джоди Пиколт
 34  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт  35  ФИЦ : Джоди Пиколт
 36  VIII : Джоди Пиколт  37  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 38  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  39  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 40  IX : Джоди Пиколт  41  ФИЦ : Джоди Пиколт
 42  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  43  ЭРИК : Джоди Пиколт
 44  ФИЦ : Джоди Пиколт  45  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 46  ЭРИК : Джоди Пиколт  47  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 48  ФИЦ : Джоди Пиколт  49  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 50  Использовалась литература : Похищение Vanishing Acts    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.