Детективы и Триллеры : Триллер : ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50

вы читаете книгу




ДЕЛИЯ

В этом мире невозможно существовать, не роняя частичек себя. Мы можем прокладывать бетонные дороги из распечатанных балансов наших кредитных карточек, календарей наших встреч и данных нами обещаний. А можем оставлять микроскопические улики, наподобие отпечатков пальцев, улики невидимые, если не знать, где их искать. Но даже в отсутствие того и другого всегда есть запах. Мы живем в облаке, что движется вместе с нами, пока мы проверяем электронную почту, бегаем по утрам или подвозим друзей на машине. Мы постоянно сорим клетками нашей кожи, по сорок тысяч в минуту, и клетки эти взлетают, гонимые потоками воздуха у наших ног и под подбородками.

Сегодня я бегу следом за Гретой. Когда мы достигаем густых зарослей у подножия горы, Грета ускоряет бег. Я чуть ли не по пояс в грязной жиже и талом снегу, а моей ищейке все нипочем. При такой отвратительной погоде двигаться, конечно, тяжело, но эта же погода помогла нам напасть на след.

Офицер, прибывший из полицейского управления города Кэрролл, округ Нью-Гэмпшир, заметно отстал. Ему достаточно одного взгляда на территорию, которую прочесывает Грета, чтобы скептически покачать головой: «Даже и не думайте. Четырехлетнему ребенку ни за что не пробраться сюда по такой слякоти».

И скорее всего, он прав. Сейчас, когда земля остывает в лучах заходящего солнца, воздух спускается с холмов, а это значит, что даже если девочка прошла дальше по равнине, Грета учуяла запах в том месте, где он пропадает. «Грета не согласна с вами», — говорю я.

В нашем деле нельзя позволять себе роскошь недоверия к партнеру. Природа отдала под обоняние половину поверхности собачьего носа и один квадратный дюйм моего. Поэтому если Грета уверяет, что Холли Гардинер ушла с игровой площадки детского сада «Стикс энд Стоунз» и вскарабкалась на вершину горы Десепшн, то я должна полезть туда и найти ребенка.

Грета дергает конец пятнадцатифутового поводка и мчится во весь опор, преодолевая разом несколько сотен футов. Красивая у меня собака: черная «шапочка» на голове, коричневое бархатное «пальтишко», немного нескладное тело девушки, пришедшей на дискотеку и наблюдающей за танцорами с трибуны. Она обегает гладкий голый камень и поднимает глаза на меня. При этом складки ее вытянутой морды становятся еще глубже. Запахи сольются воедино, как зыбь на воде от брошенного камня. На этом месте девочка остановилась передохнуть.

— Ищи! — командую я.

Грета мечется по сторонам, выискивая запах, и снова бежит вперед. Я бросаюсь следом. Вздрагиваю я лишь однажды — когда ветка хлещет меня по лицу, вскрывая порез над левым глазом. Сквозь сплетение лозы мы прорываемся на узкую тропинку, которая ведет к прогалине.

Девочка сидит там на влажной земле, крепко обхватив колени руками. Как это всегда бывает, ее лицо на миг становится лицом Софи, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не заключить ее в объятия: это напугало бы ребенка до смерти. Грета подпрыгивает, указывая, что это — тот самый человек, чей запах, въевшийся в шапку из овечьей шерсти, ей поручили искать в яслях в шести милях отсюда.

Девочка изумленно моргает, постепенно, как улитка, выбираясь из панциря страха.

— Ты, должно быть, Холли, — говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ней. Сбрасываю куртку, пропитанную теплом моего тела, и накидываю ей на худенькие плечи. — Меня зовут Делия. — Я свистом подзываю собаку. — А это Грета, познакомься.

Я снимаю с животного рабочую сбрую. Грета так усердно машет хвостом, что все ее тело превращается в метроном. Когда девочка протягивает руку, чтобы погладить собаку, я окидываю ее внимательным взглядом.

— Ты не ранена?

Она мотает головкой и смотрит на порез у меня над глазом.

— Это вы ранены.

В этот момент на поляну, задыхаясь, выбегает наконец-то полицейский из Кэрролла.

— Черт побери! — восклицает он. — Вы ее таки нашли!

А я всегда нахожу то, что искала. Однако работать продолжаю вовсе не ради успеха. И дело не в притоке адреналина, и даже не в возможности счастливого конца. Дело в том, что, если разобраться, ищу я всегда себя.


За воссоединением матери и дочки я наблюдаю издалека. Наблюдаю, как Холли буквально тает в материнских объятиях, как чувство облегченья навек соединяет их, словно сварка — два металлических предмета. Даже если бы она принадлежала к другой расе или нарядилась цыганкой, я бы все равно узнала ее в толпе: эта женщина опустошена, она — лишь часть целого.

Я не могу представить, что может быть хуже, чем потерять Софи. Когда ты беременна, то думаешь лишь о том, как бы скорее вернуть себе свое тело в безграничное пользование. И только после родов осознаешь, что большая часть тебя теперь находится снаружи, подверженная множеству опасностей, способная исчезнуть без твоего ведома. Поэтому остаток жизни ты проводишь в попытках удержать ее рядом, чтобы ты могла утешить ее в любой момент. В этом-то и странность материнства: пока не родишь, не поймешь, как же тебе не хватало ребенка.

И неважно, кого мы с Гретой ищем: старого человека или молодого, мужчину или женщину, — ведь для кого-то этот человек значит столько же, сколько для меня значит Софи.

Я знаю, что отчасти моя привязанность к дочери объясняется нехваткой материнской ласки. Моя мама умерла, когда мне было три года. Примерно в возрасте Софи я слышала, как отец говорит нечто вроде: «Я потерял жену в автокатастрофе». И я никак не могла понять: если ты знаешь, где она, то почему не можешь найти? Мне понадобилась целая вечность, чтобы понять: нельзя потерять то, что не было тебе дорого; нельзя скучать по тому, что тебе безразлично. Но я была еще слишком маленькой, чтобы накопить достаточно воспоминаний о матери. Долгое время я помнила лишь запах, и смеси ванильных и яблочных ароматов порой хватало, чтобы вернуть ее, как будто она стоит в двух шагах от меня. Однако со временем исчез и запах. А без этой подсказки даже Грета никого не найдет.

Не вставая с места, Грета тычется мордой мне в лоб, и я вспоминаю, что у меня течет кровь. Если придется накладывать швы, отец, наверное, разразится очередной тирадой о том, что мне надо подыскать себе не такое опасное занятие, — стать, к примеру, наемной убийцей или возглавить отряд террористов-смертников.

Кто-то протягивает мне марлевую повязку, я прикладываю ее к порезу над бровью. Подняв глаза, я вижу Фица. Это мой лучший друг, а по совместительству репортер самой многотиражной газеты штата.

— Как он выглядел? — спрашивает он.

— На меня напало дерево.

— Правда? А я всегда думал, что они только облетают, но не кусают.

Фицвильям МакМюррей вырос в доме по соседству, с другой стороны жил Эрик Тэлкотт. Отец прозвал нас сиамскими тройняшками. У нас за плечами долгая история совместных приключений: среди прочего, мы высушивали солью личинок на асфальте, сбрасывали наполненные водой воздушные шарики со школьной крыши и однажды даже похитили кошку учителя физкультуры. В детстве мы составляли неразлучный триумвират, а повзрослев, остались на удивление близки. На свадьбе Фиц будет исполнять двойную роль: свидетеля с моей стороны и со стороны Эрика.

Под таким углом Фиц казался гигантом. Шесть футов четыре дюйма роста, а сверху — рыжая копна, отчего кажется, будто у него загорелись волосы.

— Мне нужны какие-нибудь твои высказывания для статьи, — говорит он.

Я всегда знала, что жизнь Фица будет связана с писательством, только видела его скорее поэтом или прозаиком. Словами он играл, как другие дети играют камушками и веточками, возводя языковые каркасы, которые нам оставалось лишь украшать собственным воображением.

— Так придумай что-нибудь, — предлагаю я.

Он смеется.

— Я вообще-то работаю в «Газете Нью-Гэмпшира», а не в «Нью-Йорк Таймс».

— Простите…

Мы оба оборачиваемся на женский голос. Мать Холли Гардинер не сводит с меня глаз. Я понимаю, что в ее голове сейчас роится слишком много слов и выбрать нужные очень нелегко.

— Спасибо, — наконец произносит она. — Большое вам спасибо.

— Благодарите Грету, — отвечаю я. — Это она постаралась.

Женщина с трудом сдерживает слезы. Эмоции обрушились на нее, как стена ливня. Прежде чем вернуться к спасателям, в руки которых передана Холли, она успевает легко сжать мою кисть. Это знак понимания между двумя матерями.

В детстве я, случалось, жутко скучала по маме. Когда на праздничный школьный концерт ко всем ребятам приходили оба родителя. Когда у меня начались первые месячные и мы с папой сидели на краешке ванны и вместе читали инструкцию на пачке тампонов. Когда я впервые поцеловала Эрика и почувствовала, что готова выпрыгнуть из собственного тела.

Или, к примеру, сейчас.

Фиц обнимает меня.

— Ты ничего не потеряла, — ласково говорит он. — Большинство родителей, вместе взятые, не сравнятся с твоим отцом.

— Я знаю, — отвечаю я, однако не свожу глаз с Холли Гардинер и ее мамы, которые возвращаются к машине, взявшись за руки. Они напоминают мне два драгоценных камня на тонкой нитке, которая в любой момент может порваться.


Вечером мы с Гретой становимся героинями всех новостей. В захолустном Нью-Гэмпшире по телевизору не показывают бандитских перестрелок, убийств и маньяков-насильников. Вместо этого на экране тушат пожары в сараях, или разрезают ленточки в новых больницах, или чествуют местечковых героев вроде меня.

Мы с отцом готовим в кухне ужин.

— Что случилось с Софи? — нахмурившись, спрашиваю я. Выглянув в гостиную, я вижу ее унылый, безвольный силуэт на ковре.

— Она просто устала, — объясняет папа.

Иногда, когда я забираю Софи из садика, она может вздремнуть часок-другой, но сегодня, пока я искала Холли, отцу пришлось взять ее к себе в дом престарелых. И все-таки что-то случилось. Когда я вернулась, она не встретила меня у порога с ворохом последних известий: кто выше всех прыгнул на перемене, какую книжку им читала миссис Изли и что у них было на полдник. Неужели морковка и сыр третий день подряд?

— Ты померял температуру? — спрашиваю я.

— А что, ты купила мне новую? — ухмыляется он. Я бессильно закатываю глаза. — Поверь: как только мы подадим десерт, она мигом придет в норму. У детей постоянно меняется настроение.

В свои неполные шестьдесят отец по-прежнему красив; он, кажется, вообще не зависит от возраста, и его черные, с проседью волосы и тело бегуна никогда не претерпят никаких изменений. Хотя на такого мужчину, как Эндрю Хопкинс, женщины вешаются гроздьями, на свидания он ходит нечасто и повторно так и не женился. Он раньше часто говорил, что главное в жизни мальчика — найти свою девочку, а ему повезло встретить свою в родильном отделении больницы.

Он подходит к плите и заливает растолченные помидоры пивом — одна из многих хитростей, которым его обучили в доме престарелых. Как ни странно, это срабатывает. Тот же старик, правда, советовал ему обвязывать горло Софи черным шнуром во избежание крупа, а ушную боль лечить ваткой, смоченной в оливковом масле и посыпанной перцем.

— Когда уже Эрик вернется? — спрашивает отец. — Мне надоело готовить.

Он должен был быть дома еще полчаса назад, но не предупредил, что задержится, и мобильный почему-то не берет. Я не знаю, где он, но могу представить. В баре «Мерфи» на Мейн-стрит. «У Кэллахана» на Норт-парк. Или, скажем, в придорожной канаве.

В кухню входит Софи.

— Привет! — говорю я, и волнение за Эрика тает в лучах нашего маленького солнца. — Хочешь помочь нам?

Я протягиваю ей тарелку спаржи: она любит ломать стебли и слушать, как они хрустят.

Пожав плечами, она садится спиной к холодильнику.

— Как дела в школе? — задаю я наводящий вопрос.

Личико ее тотчас темнеет, как небо в июльскую грозу — быстро и густо. В следующий миг она поднимает глаза.

— У Дженники бородавки, — объявляет Софи.

— Какая досада! — отвечаю я, попутно пытаясь вспомнить, кто такая Дженника: та, у которой белоснежные косички, или та, чей папа держит кофейню в городе.

— Я тоже хочу бородавки.

— Вот уж не думаю.

В окне мелькают фары проносящейся мимо машины. Глядя на Софи, я пытаюсь вспомнить, заразны ли бородавки или это лишь миф.

— Но они зеленые! — хнычет Софи. — И очень мягкие! И у каждой есть нашивка с именем.

Судя по всему, производители мягких игрушек «Бини Бэйби» не придумали для своей новой коллекции названия поблагозвучней.

— Может, на день рождения…

— Ты и об этом забудешь! — укоряет меня Софи и, сорвавшись, убегает к себе в комнату.

И тут я вдруг замечаю красный кружок на календаре: родительское чаепитие в детском саду было назначено на час дня. В это время я как раз карабкалась на гору в поисках Холли Гардинер.

Когда у меня в начальной школе случались родительские чаепития, я просто не говорила о них отцу. Вместо этого я притворялась больной и сидела весь день дома, чтобы не видеть, как в класс по очереди входят мамы моих одноклассников. Я-то знала, что моя в эту дверь никогда не войдет.

Софи лежит на кровати.

— Детка моя, — говорю я. — Мне очень жаль…

Она отрывается от подушки.

— А когда ты с ними, — говорит она, по живому кромсая мне сердце, — ты думаешь обо мне?

В ответ я поднимаю ее и сажаю к себе на колени.

— Я думаю о тебе даже во сне, — говорю я.

Сейчас, когда ее крохотное тельце прижимается ко мне, сложно поверить, что, узнав о беременности, я подумывала об аборте. Я не была замужем, а у Эрика и без того хватало проблем. И все же я не смогла. Я хотела быть одной из тех матерей, которых невозможно разлучить с ребенком без грандиозного скандала. Мне кажется, моя мать была именно такой.

Жизнь с Софи — когда с Эриком, когда без него, по-разному — оказалась гораздо сложнее, чем я ожидала. Все свои правильные решения я списываю на пример отца, во всех неправильных виню лишь судьбу.

Дверь в спальню отворяется, входит Эрик. На долю секунды, прежде чем память возымеет силу, у меня от восторга перехватывает дыхание. Софи достались мои темные волосы и веснушки, но, слава богу, ничего другого. Она стройная, как Эрик, у нее его высокие скулы, его непринужденная улыбка и беспокойные глаза — такую горячечную голубизну увидишь только в ледниках.

— Прости, что опоздал.

Он буднично чмокает меня в макушку, а я с силой втягиваю воздух, пытаясь различить предательский запах алкоголя. Он берет Софи на руки.

Я не чувствую ни кислинки виски, ни пивных дрожжей, однако это еще ничего не значит: Эрик умеет маскировать красные флажки, он узнал тысячу способов еще в старших классах школы.

— Где ты был? — спрашиваю я.

— Встречался с одним амазонским дружком. — Он достает из заднего кармана плюшевую лягушку.

Софи с визгом выхватывает подарок и обнимает Эрика так крепко, что я опасаюсь за его кровообращение.

— Она нас облапошила, — качаю я головой. — Настоящая мошенница.

— Ну, она просто сыграла на два поля. — Он опускает Софи на пол, и та немедленно бежит на кухню хвастаться перед дедом.

Я заключаю его в объятия и просовываю большие пальцы в задние карманы его джинсов. Я слушаю, как прямо у меня под ухом бьется его сердце. «Прости, что усомнилась в тебе».

— А для меня лягушки нет?

— Ты свою уже получила. Потом ты ее поцеловала — и это оказался я. Помнишь? — Чтобы проиллюстрировать свой рассказ, он прокладывает губами тропинку от маленького уплотнения у меня на шее (это шрам: несчастный случай на санках, мне было два года) прямиком к губам. Я чувствую вкус кофе, вкус надежды — и, слава богу, больше ничего.

Мы стоим так несколько минут, даже когда поцелуй окончен. Мы просто стоим в спальне нашей дочери, прижавшись друг к другу, в тишине, одни в целом мире. Я всегда его любила. Даже с бородавками.


В детстве мы с Эриком и Фицем придумали свой язык. Я уже почти ничего не помню, кроме трех слов: «вальянго», что значило «пират», «палапала», что значило «дождь», и «рускифер», у которого в английском эквивалента не было. «Рускифером» называлось бугристое дно плетеной корзины, соединение прутьев, служившее также обозначением нашей дружбы. Тогда детские игры еще не вписывали в графики и не оснащали подобиями брачных контрактов, как сейчас. Чаще всего поутру один из нас просто заскакивал к другому и мы вместе шли за третьим.

Зимой мы строили снежные бастионы со сложной системой ходов и туннелей; внутри обычно помещались три трона, на которых мы восседали, посасывая сосульки, пока пальцы на ногах и руках не немели окончательно. Весной мы ели жженый сахар, достававшийся нам от отца Фица, когда тот готовил кленовый сироп, и дрались на вилках за самый вкусный кусочек. Осенью мы перелазили через забор в гигантский сад и воровали там яблоки, чья кожица была теплой, как человеческая кожа. Летом мы при тусклом свете пойманных светлячков сочиняли тайные пророчества на будущее, а после прятали их в дупле старого клена — это было как бы послание нам же самим, но уже взрослым.

Каждый исполнял свою роль: Фиц был мечтателем, я — стратегом и тактиком, а Эрик — нашим прикрытием, поскольку мог обаять любого, независимо от возраста. Эрик всегда знал, что сказать, когда ты случайно ронял в столовой поднос с обедом или когда учитель вызывал тебя к доске, а ты, задумавшись, составлял список подарков к Рождеству. Сквозь него, словно сквозь витражное стекло, просвечивало солнце, и все лица поворачивались к этим золотистым лучам.

Все начало меняться в то лето, когда мы вернулись на каникулы после первого курса. Мы изнемогали от родительской опеки, но Эрик крепился из последних сил и давал себе волю лишь по вечерам, когда мы встречались втроем. Эрик всегда предлагал выпить — а он знал такие бары, где не требовали удостоверений личности. Потом, когда Фиц уходил домой, мы с Эриком шли на дальний берег озера, стелили лоскутное одеяло и раздевались, сгоняя комаров с тел друг друга: ведь хозяевами этих тел становились мы. Но каждый раз, когда я его целовала, изо рта у него пахло спиртным, а я не выносила этого запаха. Придурь, конечно, но, как мне кажется, ничуть не больше, чем у людей, которые ненавидят бензиновые пары и вынуждены зажимать нос на заправке. В общем, я целовала Эрика, вдыхала эту омерзительную горечь — и откатывалась в сторону. Он обзывал меня ханжой, и я уже сама начала верить, что это правда. Так было проще, чем признать, что на самом деле стоит между нами.

Иной раз мы догадываемся, что идем по жизни с шорами на глазах, но отрицаем, что сами же затянули узел. Даже через десять лет после выпуска мы с Фицем отказывались признать свою добровольную слепоту. Если Эрик говорил, что время от времени может пропустить стаканчик пива, мы ему верили. Если у него, даже трезвого, тряслись руки, мы отводили взгляды. Если я затрагивала тему алкоголя, это было моей проблемой, а не его. И тем не менее, несмотря ни на что, я не могла разорвать эти отношения. Все мои воспоминания были связаны с ним; выбросить их означало бы утратить вкус детства.

В тот день, когда я узнала, что беременна, Эрик не справился с управлением, пробил хлипкую ограду и въехал на кукурузное поле одного местного фермера. Когда он позвонил мне рассказать о случившемся (всю вину он свалил на сурка, перебежавшего дорогу), я повесила трубку и поехала к Фицу. «По-моему, у нас проблемы», — сказала я ему, как будто нас было трое. Да так оно, в сущности, и было.

Фиц выслушал меня: ту правду, которую он с большим трудом держал в себе, и новую — ослепительную, путающую. «Одна я не справлюсь», — сказала я тогда.

Он взглянул на мой живот, тогда еще совсем плоский. «А ты и не одна».

С обаянием Эрика, конечно, не поспоришь, но в тот вечер я осознала, что мы с Фицем вместе тоже образуем нешуточную силу. Выходя из квартиры Фица, вооруженная пониманием того, какие слова нужно сказать Эрику, я почему-то вспомнила, что написала тем летом, когда мы пытались угадать наши судьбы. Стыдясь, я сложила бумажку втрое, чтобы мальчишки ничего не увидели. Я, пацанка, игравшая то в безрассудного капера, то в археолога в поисках останков древней цивилизации, я, упавшая духом лишь однажды, да и то сумевшая выкарабкаться без посторонней помощи, я написала всего одно желание. «Когда-нибудь, — написала я, — я стану мамой».


Будучи одним из трех юристов в Векстоне, Эрик обычно занимается передачей недвижимости, завещаниями или — изредка — бракоразводными процессами. Но в суде он тоже несколько раз выступал — защищал интересы пьяных водителей и мелких воришек. Чаще всего он выигрывает дела, и меня это не удивляет. В конце концов, я сама нередко оказывалась эдаким судом присяжных, и мой вердикт всегда был единодушен.

Рассматриваемое дело — моя свадьба. Я бы с радостью поставила подпись в загсе и этим ограничилась, но Эрик решил, что неплохо бы закатить пирушку. Не успела я опомниться, как со всех сторон на меня уже сыпали рекламные проспекты банкетных залов, демо-записи свадебных ансамблей и прайс-листы флористов.

После ужина я сижу на полу в гостиной; ног моих не видно под образцами тканей, что складываются в подобие лоскутного одеяла.

— Какая разница, какого цвета будут салфетки — синего или бирюзового? — жалуюсь я. — Бирюзовый — это ведь тот же синий, только сходивший в спортзал.

Я протягиваю ему пачку фотоальбомов: мы должны найти по десять снимков друг друга, из них потом склеят вступительный коллаж для видео. Он раскрывает первый — и мы видим себя и Фица, толстых, как сосиски, в зимних комбинезонах. Мы выглядываем из самодельного иглу, я стою между двумя мальчишками — я стою между ними почти на всех снимках.

— Ты только посмотри на мои волосы! — хохочет Эрик. — Я похож на Дороти Хэмилл.[1]

— Нет, это я похожа на Дороти Хэмилл. Ты похож на шампиньон.

В следующих двух альбомах я уже старше. Фотографий, на которых мы запечатлены втроем, становится меньше. Чаще на них лишь я и Эрик, изредка мелькает Фиц. Фото с выпускного: мы с Эриком отдельно, Фиц отдельно, с какой-то девицей, имени которой я уже не помню.

Однажды, когда нам было по пятнадцать лет, мы соврали родителям, что едем куда-то с классом, а сами пробрались на вершину библиотечной колокольни и любовались оттуда метеоритным дождем. Мы пили персиковый шнапс, украденный из бара родителей Эрика, и наблюдали, как звезды играют в салочки с луной. Фиц уснул прямо с бутылкой в руке, а мы с Эриком дождались появления комет, черкавших небо причудливым курсивом. «Видела?» — спросил Эрик. Когда я не смогла рассмотреть упавшую звезду, он взял меня за руку и ткнул моим пальцем в нужном направлении. И больше не отпускал.

К половине пятого утра мы спустились с колокольни, я пережила свой первый поцелуй, а наша троица навеки распалась.

…В этот момент в комнату входит папа.

— Я пойду наверх, посмотрю «Сегодня вечером», — говорит он. — Не забудь запереть дверь.

Я поднимаю глаза.

— А где мои детские фотографии?

— Где-то в альбомах.

— Нет. Здесь мне уже лет пять. — Я приподнимаюсь. — По-моему, было бы мило вставить в видео фотографию с вашей свадьбы.

Я видела всего один снимок мамы — он, обрамленный, стоит на самом видном месте в доме. Ее губы вот-вот готовы расплыться в улыбке, и сразу становится интересно, кто ее так обрадовал и как ему это удалось.

Отец опускает взгляд и едва заметно покачивает головой.

— Я знал, что рано или поздно это случится… Идем.

Мы с Эриком следуем за ним в спальню и присаживаемся на двуспальной кровати — на пустующей стороне. Отец достает из шкафа жестяную банку с логотипом пепси и вытряхивает содержимое на покрывало — десятки маминых фотографий. На ней юбки в крестьянском стиле и газовые блузы, ее черные волосы струятся по спине рекой. Портрет молодоженов: мама в белом платье с пояском, папа во фраке, да таком тугом, что, кажется, отец вот-вот выстрелит, как распрямленная пружина. Дальше — я, похожая в плотной обертке пеленок на круассан; мама неуверенно держит меня на руках. А вот мы все вместе: родители сидят на уродливом зеленом диване, а между ними лежу я — живой мостик с ямочками на щеках, мостик из плоти и общей крови.

Это как попасть на другую планету с единственной катушкой пленки в камере, как прийти на банкет после длительной голодовки — тут столько всего, что мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не пролистать снимки сразу: если я буду торопиться, они могут исчезнуть. Лицо обдает горячей волной, словно мне отвесили пощечину.

— Почему ты все это прятал?

Он берет одну фотографию и так долго на нее смотрит, что я убеждаюсь: о нашем присутствии он забыл.

— Сначала я держал несколько снимков на виду, — поясняет отец. — Но ты постоянно спрашивала, когда она вернется домой. Я доставал их — и замирал, и терял десять минут, или полчаса, или полдня. Делия, я спрятал их не потому, что не хотел на них смотреть. Я спрятал их, потому что не мог делать ничего другого, кроме как смотреть на них. — Он кладет свадебный портрет обратно в коробку и прикрывает его остальными. — Можешь взять, — говорит папа. — Можешь забрать хоть все.

Он уходит, и мы остаемся одни в полумраке спальни. Эрик осторожно касается верхней фотографии, как будто это хрупкий стебель молочая.

— Вот этого, — тихо говорит он, — и я хочу для нас с тобою.


Я не могу избавиться от тех, кого не нашла. Мальчик-подросток, прыгнувший с железнодорожного моста в реку Коннектикут одним холодным мартовским днем. Мать из Норт-Конвэя, оставившая кастрюлю на огне и младенца в манеже — и пропавшая без следа. Ребенок, украденный из машины на стоянке перед почтамтом, пока нянька отправляла посылку. Иногда они стоят у меня за спиной, пока я чищу зубы; иногда их лица являются мне, прежде чем меня уносит в царство сна. Иногда — как, например, сейчас — они не дают мне покоя среди ночи.

Над землей висит густой туман, но мы с Гретой достаточно хорошо знаем этот участок, чтобы двигаться на ощупь. Я сажусь на замшелое бревно, пока Грета вынюхивает каждый уголок поляны. Над моей головой что-то свисает с ветки — что-то круглое и желтое.

Я еще совсем маленькая. Он только что посадил лимонное дерево на заднем дворе. Я танцую вокруг дерева. Я хочу попить лимонада, но плодов еще нет, дерево само еще ребенок. «А когда оно вырастет?» — спрашиваю я. Он говорит, что нескоро. Я сажусь под деревом. «Я подожду». Он подходит и берет меня за руку. «Идем, grilla, — говорит он. — Если мы собираемся сидеть здесь долго, надо бы перекусить».

Некоторые сны застревают между зубами, и когда, проснувшись, зеваешь, они вылетают прочь. Но этот слишком похож на правду. Это словно произошло на самом деле.

Я прожила в Нью-Гэмпшире всю жизнь и знаю, что ни одно лимонное дерево не выдержит здешнего климата. У нас белое не только Рождество, но порой и Хэллоуин. Я срываю желтый шар — и хрупкая сфера из жира и зернышек птичьего корма рассыпается у меня в руке.

Что такое grilla?


Утром, уже отвезя Софи в школу, я все еще думаю об этом. Добрых десять минут я брожу между мольбертами, кубиками и тазиками с мыльными пузырями, чтобы как-то загладить свое вчерашнее недостойное поведение. Сегодня утром я собиралась позаниматься с Гретой, но меня отвлекает отцовский кошелек на полу машины. Он брал его пару дней назад, чтобы расплатиться за бензин на заправке; я обязана заехать в дом престарелых и вернуть ему деньги.

Я паркуюсь на стоянке и открываю заднюю дверь.

— Место, — велю я Грете, и та дважды шлепает хвостом по полу кузова. Ей приходится ютиться там со снаряжением для первой помощи, большущим баком воды и набором дополнительной сбруи и поводков.

Я вдруг чувствую укол в запястье — кто-то по мне ползает. Мысли набирают небезопасную скорость, горло сжимается: больше всего на свете я боюсь пауков, клещей и прочих кровососов. Я срываю куртку и, обливаясь холодным потом, прикидываю, далеко ли удалось отбросить паразита.

Страх мой совершенно беспочвен. В поисках пропавших людей я взбиралась на горные хребты, я стояла лицом к лицу с вооруженными преступниками, но оставьте меня в комнате с самым крошечным паукообразным — и я, скорее всего, потеряю сознание от ужаса.

Всю дорогу до дома престарелых я учащенно дышу. Отца я встречаю на зрительской трибуне, откуда он наблюдает за уроком йоги.

— Привет, — шепчет он, чтобы не потревожить стариков, приветствующих солнце. — Как ты тут оказалась?

Я выуживаю из кармана его кошелек.

— Подумала, что тебе это пригодится.

— Вот он где, — говорит отец. — Очень полезно иметь дочку-поисковика.

— Я нашла его дедовским методом — случайно.

Он уводит меня за собой по коридору.

— Я знал, что рано или поздно он отыщется, — говорит отец. — Все всегда находится. У тебя есть время выпить со мной кофе?

— Вряд ли, — отвечаю я, но все равно иду в кухоньку, где он наливает мне полную чашку, а оттуда — в его кабинет.

Когда я была маленькой, он приводил меня сюда и, чтобы я не скучала, пока он говорит по телефону, показывал фокусы со скрепками и носовыми платками. Я беру в руку пресс-папье со стола. Это камень, раскрашенный под божью коровку: мой подарок, сделанный, когда мне было примерно столько же лет, сколько сейчас Софи.

— Если хочешь, можешь выбросить, я не обижусь.

— Но я люблю это пресс-папье!

Он забирает у меня камень и возвращает его на место.

— Пап, а мы когда-нибудь сажали лимонное дерево?

— Что?

Прежде чем я успеваю повторить вопрос, он внимательно присматривается ко мне, хмурит брови и подходит ближе.

— Погоди-ка. У тебя тут что-то торчит… Нет, ниже… Давай я сам.

Я подаюсь вперед, и он прикладывает руку к моей шее.

— Неподражаемая Корделия! — восклицает он, точь-в-точь как тогда, когда мы вместе показывали номер. И вытаскивает у меня из-за уха жемчужную нить.

— Это ее ожерелье, — говорит отец и ведет меня к зеркалу, висящему на двери кабинета. Я смутно вспоминаю свадебную фотографию, которую видела вчера. Он застегивает замочек — и мы оба смотрим в зеркало и видим того, кого там нет.


Офис «Газеты Нью-Гэмпшира» расположен в Манчестере, но Фиц по большей части работает в собственном офисе, оборудованном во второй спальне его векстонской квартиры. Живет он прямо над пиццерией, и запах соуса маринара проникает внутрь с восходящими потоками горячего воздуха. Проклацав коготками по лестничному линолеуму, Грета усаживается у порога, где высится картонная фигура Чубаки[2] в натуральную величину. На спине у монстра крючок, на крючке — ключи. Ими-то я и пользуюсь, чтобы попасть в квартиру.

Я проплываю по океану одежды, разбросанной по полу, и стопок книг, которые, кажется, размножаются, как кролики. Фиц сидит за компьютером.

— Привет! — окликаю его я. — А ты ведь обещал проторить для нас тропинку.

Собака врывается в офис и пытается взобраться к Фицу на колени. Он почесывает ее за ухом, и она прижимается к нему, попутно смахивая со стола несколько фотографий.

Я подбираю их. На одной изображен мужчина с дыркой во лбу; из дырки торчит зажженная свеча. На второй улыбается мальчик с двумя пляшущими зрачками в каждом глазу. Я протягиваю снимки Фицу.

— Родня, да?

— «Газета» заказала мне статью типа «Очевидное-невероятное». — Он рассматривает снимок мужчины с католической мессой в черепе. — Этот удивительно находчивый парень, похоже, гастролировал по всей стране, но выступал только по ночам. А еще мне пришлось целиком прочесть медицинскую монографию — тысяча девятьсот одиннадцатого года, между прочим, — об одиннадцатилетнем пациенте, у которого в пятке вырос коренной зуб.

— Ой, да брось, — говорю я. — У всех свои странности. Эрик, например, скручивает язык листком клевера. А ты умеешь так мерзко закатывать глаза…

— Вот так? — говорит он, но я успеваю отвернуться. — А ты, к примеру, сходишь с ума, если в миле от тебя находится паук…

Я задумчиво поворачиваюсь к нему.

— Я всегда боялась пауков?

— Сколько тебя знаю. Может, ты в прошлой жизни была Мисс Маффет.[3]

— А если?..

— Я же пошутил, Ди! Если человек боится высоты, это еще не значит, что он погиб, упав с крыши, сто лет назад.

Не успеваю я опомниться, как уже рассказываю Фицу о лимонном дереве. Живописую, как на голову мне ложился венец раскаленного воздуха. Как кроваво-красно горела земля, в которой росло дерево. Как я могла прочесть буквы ABC у себя на туфлях.

Фиц внимательно выслушивает меня, скрестив руки на груди. С таким же деланным участием он слушал, как я, тогда еще десятилетняя девочка, увидела у своей кровати призрак индейца в позе лотоса.

— Ну, что я могу сказать, — наконец говорит он. — По крайней мере, кринолина ты не носила и из мушкета не стреляла. Возможно, ты вспомнила что-то из этой жизни — что-то давно забытое. Сейчас многие изучают феномен восстановленной памяти. Если хочешь, я могу заняться этим вопросом.

— Я думала, что восстановленная память касается травматических опытов. Как меня могло травмировать цитрусовое дерево?

— Лаханофобия, — отвечает он. — Это страх овощей. Логично предположить, что остальных ступенек пищевой пирамиды тоже можно бояться.

— И сколько, ты говоришь, родители потратили на твое обучение в Лиге Плюща?[4]

Фиц, улыбнувшись, берется за поводок.

— Ладно. Где ты хочешь, чтобы я проторил тропинку?

Он знает алгоритм наизусть. Он снимет свитер и положит его внизу, у лестницы, чтобы у Греты был образец запаха. Потом он побредет куда глаза глядят, на три мили, или пять, или все десять, сворачивая в переулки, на проселочные дороги и в посадки. Я дам ему фору в пятнадцать минут, после чего мы с Гретой примемся за работу.

— Сам решай, — отвечаю я в полной уверенности, что, куда бы он ни отправился, мы все равно его найдем.


Однажды мы с Гретой искали беглеца, а нашли его труп. Мертвое тело сразу же перестает пахнуть как живое, и, приближаясь к нему, Грета понимала, что что-то не так. Парень свисал с ветки векового дуба. Задыхаясь, я упала на колени, терзаясь одним вопросом: насколько раньше я должна была прийти, чтобы предотвратить это? Я была в таком шоке, что не сразу заметила реакцию Греты. Та свернулась калачиком и скулила, зажав нос лапами. Впервые в жизни она обнаружила то, что не хотела находить. И не знала, как ей быть с этой находкой.


Фиц водит нас кругами: от пиццерии — к самому сердцу главной улицы Векстона, за заправку, через узкий ручеек, по отвесному склону к вымытому водой оврагу. Находим мы его в шести милях. Я по колено в воде. Грета замечает его, сидящего на корточках, в жидком подлеске, чьи влажные листья блестят, словно монеты. Фиц хватает плюшевого лося, с которым Грета особенно любит исполнять команду «апорт!», и бросает его подальше — это награда за успешно выполненную операцию.

— Кто тут самый умный? — поет он. — Кто самая умная девочка?

Я отвожу его домой, потом еду забирать Софи из школы. Дожидаясь звонка, я снимаю ожерелье. Пятьдесят два камушка — по одному на каждый год, который мама провела бы на земле, если бы не погибла. Я перебираю их, как будто это четки, и молюсь, чтобы мы с Эриком жили счастливо, чтобы с Софи не случилось ничего плохого, чтобы Фиц нашел себе спутницу жизни, чтобы папа не болел. Когда желания заканчиваются, я начинаю нанизывать воспоминания — по одному на жемчужину. Тот день, когда она привела меня в зоопарк, на площадку молодняка; все воспоминание зиждется на единственной фотографии, которую я увидела пару дней назад. Мутная картинка: она босиком танцует на кухне. Ощущение ее рук на голове: это она втирает мне в кожу детский шампунь.

И вспышка: она плачет на кровати.

Я не хочу, чтобы это было последним изображением, а потому перетасовываю воспоминания, будто колоду карт, и останавливаюсь на танце. Каждое воспоминание я представляю песчинкой, на которой нарос перламутр — твердая защитная скорлупа, что не даст песчинке уплыть.


Научить собаку настольной игре пришло в голову Софи. Она увидела по телевизору повтор «Мистера Эда»[5] и решила, что Грета умнее любого коня. Как ни странно, Грета принимает вызов. Мы начинаем играть, и когда подходит очередь Софи, наша гончая наступает на куполообразную пластмассу «Неприятностей»[6] — и игральные кости сыплются по клеткам.

Пораженная, я могу лишь рассмеяться.

— Папа! — кричу я отцу, который наверху складывает выстиранное белье. — Ты только посмотри!

Звонит телефон, и комнату наполняет голос Фица, обращенный к автоответчику.

— Эй, Делия, ты дома? Мне нужно с тобой поговорить.

Я вскакиваю и тянусь к телефону, но Софи, опередив меня, нажимает кнопку «сброс вызова».

— Ты обещала, — с укоризной говорит она, но ее внимание уже перехватило что-то у меня за спиной.

Следуя за ее взглядом, я вижу красные и синие огни на улице. Три патрульные машины перегородили подъезд, к двери идут двое офицеров. На крыльца высыпали соседи.

Внутри меня все каменеет. Если я открою им, я услышу то, чего слышать не хочу. Что Эрика арестовали за вождение в нетрезвом состоянии. Что произошла авария. Или что похуже.

Когда в дверь звонят, я не двигаюсь. Я обхватываю себя руками, чтобы не рассыпаться на части. Опять звонок. Я слышу, как Софи поворачивает дверную ручку.

— Мама дома, золотко? — спрашивает полицейский.

Я однажды работала с ним: мы с Гретой помогли ему найти грабителя, скрывшегося с места преступления.

— Здравствуй, Делия, — приветствует он меня.

Голос мой гулок, как эхо в пещере.

— Здравствуй, Роб. Что-то случилось?

Он мнется.

— Нам нужно поговорить с твоим отцом.

Меня тотчас омывает волной облегчения. Значит, это не связано с Эриком.

— Одну минуту, — отвечаю я, но, обернувшись, вижу, что он уже здесь.

В руках у него пара моих носков, которые он аккуратно складывает и протягивает мне.

— Чем могу быть полезен?

— Эндрю Хопкинс? — уточняет второй офицер. — У нас есть ордер на ваш арест по обвинению в бегстве от правосудия в связи с похищением Бетани Мэтьюс.

Роб достает наручники.

— Вы ошиблись, — не веря собственным ушам, бормочу я, — мой папа никого не похищал…

— Вы имеете право сохранять молчание, — зачитывает Роб. — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеет право потребовать адвоката, который может присутствовать при допросе…

— Позвони Эрику, — просит отец. — Он знает, что делать.

Полицейские уводят его. У меня возникают сотни вопросов. Что вы делаете? Как вы можете так ошибаться? Но звучит всего один, с трудом прорвавшийся через сжавшееся горло.

— Кто такая Бетани Мэтьюс?

Отец не сводит с меня глаз.

— Это была ты, — говорит он.


Содержание:
 0  Похищение Vanishing Acts : Джоди Пиколт  1  ПРОЛОГ : Джоди Пиколт
 2  I : Джоди Пиколт  3  ЭРИК : Джоди Пиколт
 4  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт  5  ФИЦ : Джоди Пиколт
 6  вы читаете: ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  7  ЭРИК : Джоди Пиколт
 8  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт  9  ФИЦ : Джоди Пиколт
 10  II : Джоди Пиколт  11  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 12  ЭРИК : Джоди Пиколт  13  ФИЦ : Джоди Пиколт
 14  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  15  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 16  ЭРИК : Джоди Пиколт  17  ФИЦ : Джоди Пиколт
 18  III : Джоди Пиколт  19  ЭЛИЗА : Джоди Пиколт
 20  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  21  ЭЛИЗА : Джоди Пиколт
 22  IV : Джоди Пиколт  23  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 24  ЭРИК : Джоди Пиколт  25  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 26  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  27  ФИЦ : Джоди Пиколт
 28  VI : Джоди Пиколт  29  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 30  ЭРИК : Джоди Пиколт  31  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 32  VII : Джоди Пиколт  33  ФИЦ : Джоди Пиколт
 34  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт  35  ФИЦ : Джоди Пиколт
 36  VIII : Джоди Пиколт  37  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 38  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  39  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 40  IX : Джоди Пиколт  41  ФИЦ : Джоди Пиколт
 42  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт  43  ЭРИК : Джоди Пиколт
 44  ФИЦ : Джоди Пиколт  45  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 46  ЭРИК : Джоди Пиколт  47  ЭНДРЮ : Джоди Пиколт
 48  ФИЦ : Джоди Пиколт  49  ДЕЛИЯ : Джоди Пиколт
 50  Использовалась литература : Похищение Vanishing Acts    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.