Детективы и Триллеры : Триллер : Город Сумрак Crepuscule Ville : Лолита Пий

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

вы читаете книгу




Лолита Пий — «литературная крестница» Фредерика Бегбедера, как называют ее французы, — начала печататься в девятнадцать лет. Ее романы о парижской молодежи «Хелл» и «Бабл-гам» принесли ей громкую известность и настоящий кассовый успех. Для третьего своего романа «Город Сумрак» молодая писательница отважно выбрала традиционно «мужской» жанр — и не обманула ожидания поклонников. «Город Сумрак» — это футуристический триллер с лихо закрученным сюжетом, в котором есть все: преследование, насилие, тайна, опасность, любовь. Время действия — некое неопределенное будущее. Место — мегаполис, где по непонятным причинам перестало светить солнце. Город уже много лет живет благодаря электричеству, и власти работают над тем, чтобы сделать всех жителей — именуемых не иначе как «абоненты» — счастливыми. Однако уехать оттуда невозможно: самолеты не летают, дороги никуда не ведут. Красавец-супермен Сид Парадайн пытается разгадать секрет царящего над городом сумрака и затевает опасную игру со спецслужбами.

Моему отцу

Часть первая

Большой блэкаут

Колин Паркер сломался после холодной ночи января 21 года. Точной даты он не запомнил. Наверно, это случилось в январе 21-го — телевидение многократно поминало первую годовщину Нарковойны. Он помнил, что показывали интервью ветеранов с фрагментами репортажей, снятых кое-как, на бегу, под пулями. Всю ночь к треску пулеметных очередей примешивался шум дождя, и Паркер метался по квартире, тыкался во все стороны, как зверь в клетке. До рассвета царила какая-то тревожная атмосфера, вроде той, что обычно предшествует отъезду в дальний путь. Но у Колина Паркера ничего не было впереди. Никаких отъездов — кроме самого последнего.

Странно, что он вообще дожил до этого дня. Ему была уготована смерть от удушья. Медленная смерть, чудом пощадившая его. Не человек, а ходячая утроба, раздумывающая, перестать ли ей цепляться за жизнь или терпеть и дальше в растительном состоянии свою бесконечную агонию. Иногда, ненадолго отрезвев, он впадал в отчаяние и ему казалось, что он уже умер. А раз он уже умер, значит, не умрет никогда. Значит, смерть вовсе не то, чем ее считают. Она не конец. Она — пожизненное заключение, билет в одну сторону — на вечную пытку неподвижностью.

Совсем уж смутно он помнил момент, когда тело стало выходить из-под контроля. Отупевший от психотропов мозг давно расстался с обременительным понятием времени. Не видя конца своим мукам, он точно так же не способен был осознать их происхождение, и если порой смутные воспоминания возвращались, они казались принадлежащими не прошлому, а области воображаемого — как призрачное, нереальное пространство, куда он попал во сне и где у него было детство и были женщины, где он жил, дышал, ходил по улицам.

Началось с того, что тело у него вдруг разрослось. На руках и ногах образовалось лишнее мясо. Живот разбух, стал мешать при ходьбе, потом слился с грудью и бедрами, и вскоре лицо Паркера в зеркале приобрело какое-то комичное псевдодетское выражение. Он стал занимать очень много места. Малейшее движение давалось с трудом. Он не спал ночами, ворочаясь с боку на бок в борьбе с дискомфортом, лишавшим его сна. Паркер добыл снотворное. Силы таяли. Он быстро уставал и с растущим день ото дня нетерпением ждал установленного для еды времени.

Потом взгляды, что задерживались на нем, стали другими. Он всегда был безразличен людям и страдал от этого. Теперь встречные смотрели на него с отвращением. Это причиняло ему еще большее страдание. В то пресловутое утро января 21 года он смог влезть только в один из своих четырех костюмов. Жемчужно-серый, из шерсти с эластаном. На работе полагалось носить костюм, и Колин Паркер возлагал последние надежды на жемчужный, несмотря на опасную растяжку брючных швов. В восемь тридцать в переходах транссекционки орда школьников в форме засыпала его первыми за день издевками. Он укрылся в общественной уборной и не без облегчения констатировал, что шов держится. Однако этот эпизод помог ему ярче представить себе, что случится, если шов все-таки лопнет.

В свой кабинет в башне «Клермонд — Светлый мир» он пришел с опозданием. Большинство коллег были на своих местах. Он ощущал на себе их взгляды, проходя сквозь залы, превратившиеся в минные поля. Любовь к работе дала ему некоторую передышку. Он написал пять рекламных текстов для сухого шампуня и кремов для ухода за кожей после пластики. Тексты были краткими, соответствовали предписанной стилистике, но он сдобрил их легким оттенком свойственного ему юмора. Комитет наверняка примет их без поправок. Колин Паркер испытал гордость, мгновенно растаявшую от треска в промежности. Лопнуло восемь — десять стежков, не больше, но Паркер сразу понял, что все пропало. Теперь это вопрос секунд. При малейшем резком движении, при малейшем вздохе шов под ним разойдется, и он окажется выставленным на всеобщее обозрение в нижнем белье. И тогда царившее в отделе рекламы косметики «Клердерм» вежливое безразличие сменится улюлюканьем. На него станут показывать пальцем и гоготать. Все станут фотографировать его, и снимки полетят потом с трейсера на трейсер с убийственными комментариями. Может быть даже ему швырнут в лицо степлер. Потом насмешки умолкнут и уступят место холодному презрению. Им просто надоест, и они порадуются про себя, что сами по сравнению с этой тушей вполне ничего. Колин Паркер, едва дыша, дождался конца дня. В девятнадцать часов коллеги толпами переместились в лифты. Когда отдел опустел, Паркер мелкими шажками смылся. До дому можно будет добраться на такси.

У подножия башни «Светлый мир» два такси отказались его взять. Со вторым шофером он стал пререкаться, пригрозил написать жалобу. Шофер вспылил и сказал, что его машина не вагон для скота. А потом рванул с места и заляпал остатки жемчужно-серого костюма талым снегом. Паркер оставил мысль о такси, но все же побоялся лезть в набитые вагоны транссекционки. Он решил вернуться домой пешком. На улицах было темно, и у него давно вошло в привычку жаться к стенам. На подходе к бульвару Тексако случилось то, чего он так опасался. Эластан не помог, брюки Колина Паркера окончательно лопнули. До его квартиры в башне «Алегрия» оставалось полчаса ходу. Паркер озяб, хотелось есть и писать. Он стоял один посреди улицы в рваном костюме. Перед ним реклама джинсов величиной с дом являла томную фигуру идеально сложенного мужчины. Он словно подмигивал ему с видом победителя, и Паркер, укрывшись за автобусной остановкой, расплакался. Красавец в джинсах и вправду победил. А он, Колин Паркер, проиграл с разгромным счетом.

Он плакал всю ночь. Разбил все, что билось. С дикими воплями расколотил пультом зеркало в ванной. Выпил почти литр спиртного и двойную порцию растворимого эйфоризанта. Около четырех часов утра стал думать, как покончить с собой. Тщетно искал безболезненный способ. В конце концов решил допить водку. Когда он заснул, галогенные уличные фонари уже проецировали на шторы утреннюю зарю.

Он знал, что больше на работу не пойдет.

Город хорошо обращался со своими узниками. Колин Паркер запросил финансовую помощь — по причине «хронической нетрудоспособности вследствие деформации категории А». Пришел врач, уговаривал сделать пластическую реконструкцию. Он отказался — имел право. Врач подтвердил категорию где следует. Паркеру назначили небольшое месячное пособие. Эта сумма покрывала расходы на еду и питье, подключение к интернету, кабель и электричество. У него был трейсер, чтобы делать заказы, изотермический подъемник, чтобы эти заказы получать, и домашний робот с автономностью 82 %. Имелся титановый экран и доступ к трем тысячам каналов с функцией голограммы, позволявшей проецировать свой аватар в телепрограммы, где есть опция «Вы — герой», и он с нетерпением ждал, когда эта опция активируется на порноканалах. С централизованным пультом управления он мог, не покидая кровати, управлять экраном, изменять яркость, двигать шторы, гонять робота. Тогда как внешний мир не мог предложить ему ничего, кроме безрадостных встреч с существами, которых ему трудно было считать себе подобными и чей настойчивый взгляд болезненно напоминал о том, что он не соответствует норме.

Дома он сам устанавливал нормы. Он был одинок и спокоен, ничем не загружен и, наконец, независим. Паркер решил некоторое время отдохнуть. Он запер дверь и спрятал ключ. Диктор с экрана сообщал об очередной попытке очистить небо, о подозрительной смерти Лилы Шуллер, о неприятностях с банкотрупами, о первой годовщине Нарковойны.

Он развалился на кровати и заказал себе четырехсотграммовую говяжью отбивную на ребре с жареной картошкой и сметанным соусом, две пиццы с паприкой, омлет, порцию утки с карри, литр пломбира, коробку безе, два литра легкого имбирного эйфоризанта и еще четыре подушки 65 на 65. По каналу «Клерлайт» в вечерней программе стоял фильм с Лилой Шуллер, а потом трансляция вскрытия ее тела.

Колин Паркер удовлетворенно выдохнул, прибавил звук и приготовился жить, благословляя Город и прогресс, которые наконец-то дали ему такую возможность.

И прожил в ладах с собственными желаниями больше десяти лет.

Ночи и дни напролет он лежал, уставившись в экран, с пультом управления под рукой и жрал. Жрал непрерывно, без остановки и без удовольствия. Не важно что — горячее или холодное, вкусное или невкусное, сырое или вареное, твердое, жидкое, живое, тухлое, тошнотворное. Главное — машинальное движение вилки или ложки ко рту, работа челюстей, загрузка желудка. Главное — побольше заглатывать, чтобы, обмануть — раз уж нельзя заполнить — растущую внутри пустоту. Успокоить утробу, ставшую вместилищем ненасытных фурий. Тело диктовало свою волю, он попал в рабство к собственному пищеварительному тракту. Вскоре не стало ни дня, ни ночи, ни времен года. Неумолимая зависимость сплавила годовые циклы и задала собственное чередование мимолетной сытости и перманентного голода, настигавшего даже во сне, даже в тот момент, когда он его утолял. Голод мучил его даже за едой.

Первый год он прожил спокойно, второй — безучастно, третий — трудно. С четвертого года память стала давать сбои, разум — слабеть. Паркер продолжал набирать вес. Боясь задохнуться в редкие часы сна, он спал сидя. Все тяжелее было выносить одиночество. Массивные дозы антидепрессантов, которыми он пытался с ним бороться, разрушали нервную систему. Паркера мучили кошмары, снились то какой-то дрожащий органический студень, то гипнотические рекламные слоганы, то стервятники, тянущие из него жилы. Он блуждал в пустынных зонах, где, сходя с ума от голода, в конце концов пожирал самого себя. Однажды ночью ему приснилось, что вся съеденная убоина ожила у него в животе и затеяла драку. Он проснулся в холодном поту, со сжатыми кулаками, живот болел от ударов, которые он нанес себе сам, отбиваясь от вымышленных чудовищ.

Сны и чередование блюд — вот единственное, что заполняло теперь его существование. Став маргиналом, он все равно подчинялся правилам и обязан был ежедневно держать одиннадцатиминутную исповедь. Утром и вечером в урочный час звонил трейсер, и голос задавал неизменный вопрос: «Дорогой абонент, как вы себя чувствуете?» Ответы Колина Паркера варьировались в соответствии с принятыми на тот момент веществами. Иногда, накачавшись содовой с опиумом, Колин Паркер насвистывал бразильский шлягер про чье-то жестокое сердце. С первыми звуками к нему возвращалась мать. От нее мало что осталось. Один лишь последний кадр, выцветший от частого вызывания. Мать возвращалась из бара, где работала, с первыми лучами рассвета. Она садилась перед домом лицом к морю — с бутылкой и стаканом. Ставила пластинку и разворачивала проигрыватель к морской шири. До полудня она пила. Пластинка была все время одна и та же, смертельно грустная босанова. Потом людей с побережья выселили, на Город легла тьма и матери не стало. Колин Паркер остался один. Одиночество Колина Паркера. Часто Колин Паркер по собственной инициативе нажимал кнопку «И» — функция Исповедь — и часами повторял, что он один, один, один. Когда звонок из Гиперцентрала заставал его в психотропной передышке, исповедь сводилась к перечислению съеденного в прошлом и намеченного к съеданию в будущем. В этом состоянии ничто не имело значения, Колин Паркер считал себя почти счастливым. Но по мере того, как организм его привыкал к лекарствам, блаженные минуты случались все реже. Он увеличил дозы. Сменил группу препаратов. Стал мешать лекарства друг с другом. Ему удавалось таким способом заполучить на короткий период свою передышку, но поймать ее было все труднее. Он вышел на дозы, которые для любого оказались бы смертельными. У него они вызывали лишь некоторую сонливость. Он переходил от кодеина к гипнотикам, от гипнотиков к бензодиазепинам, от бензодиазепинов к нейролептикам, от антидепрессантов к нейролептикам. От нейролептиков к легальному героину. От легального героина к таблетированному опиуму.

На опиуме он остановился.

Безумие охватило его на пятом году. Может быть, спятил от количества принятой дури. Может, болезнь дремала в нем уже давно и наркотик просто дал ей шанс развернуться. Бывали дни, когда Колину Паркеру казалось, что в него вселился кто-то другой. Не раз он описывал на исповеди «чудовище, мерзкую тварь, прожорливую, как бездонная бочка, с зубами, длинными, как ножи». Паркер подозревал этого паразита в намерении разорвать его изнутри. При всей своей сверхъестественной силе зверь имел ахиллесову пяту, и Колин Паркер намеревался воспользоваться ею, чтобы одержать победу. Чудовище не выносило уксуса. И хотя Куратор убеждал Паркера, что внутри у него ничего подобного нет, он стал выпивать по два литра уксуса в день. От этого возникли жуткие боли в желудке, убедившие его в неэффективности данной оборонительной стратегии. Боли в животе, естественно, были делом рук паразита. Паркер принял решение удалять.

Он стал кромсать свое тело майским утром 26 года. Под влиянием опиумных препаратов боль он ощутил только через двадцать пять минут. К тому времени он успел проделать в животе дыру глубиной в несколько сантиметров. От вида крови Паркер потерял сознание — кровь была кипучая, красная, как раскаленная лава. Он впал в кому на шесть дней.

Очнулся он очищенным от наркотиков, с ясной после кровопускания головой, с людоедским аппетитом. Сложились условия, благоприятные для выздоровления.

В конечном счете его спасло телевидение.

В течение пяти лет Колин Паркер не переставал толстеть и теперь являл собой огромный бесформенный кусок мяса. Набирая каждый следующий килограмм, он думал, что достиг предела, который готовое лопнуть тело уже не сможет преодолеть, но оно, казалось, способно было расширяться до бесконечности. Кожа стала сизой. Сосуды под ней взбухли. Паркер с ног до головы покрылся струпьями. Он слабел и слабел, он разваливался на куски, сердце бултыхалось в груди, свинцовые конечности противились малейшему движению, но это уже не имело значения, потому что экран вернул ему все, чего он лишился. В темной комнате с закрытыми ставнями, погруженной в забытье, в черное одиночество, экран вернул ему свет. И Паркер бежал, пока хватало сил, по краю запретных океанов, увязая по щиколотку в теплом песке, вновь обретя ноги. Он даже летал, рассекая воздух с закрытыми глазами, пьянея от хлещущего в лицо ветра, пронзал толщу облаков в обретенном сиянии неба. Он, безответно стерпевший в своей несчастной жизни столько унижений, теперь отвечал обидчикам оплеухами, рвал их зубами, и кровь хлестала во все стороны, и они молили о пощаде. Потом он щелкал другую программу, и там его ждали женщины, прекрасные, словно отретушированные воспоминания, — все те, что его отвергли, и все, которых он придумал, теперь они отдавались ему, его желание было неистощимо, он даже представить себе не мог, чтоб женщины так кричали от страсти.

Он был мстителем, героем, суперменом, у него был суперрейтинг, у него была настоящая жизнь — яркая пиксельная жизнь на экране, восстанавливающем справедливость, на экране-зеркале, возвращавшем Паркеру знакомое лицо молодым, вылепленным заново, не знающим страдания, прекрасным, как реклама на стене напротив. И живой Колин Паркер во все глаза вглядывался в глубины волшебного фонаря, недоверчиво морщась от жалкого зрелища уродливой туши, отражавшейся в темном углу экрана.

Когда в день Большого блэкаута Колин Паркер покончил с собой, он только-только пошел на поправку.

1

Около восьми вечера Сид Парадайн вылез из машины — служебной с городскими номерами — в сутолоку Паккард-бульвара. Влажный горячий воздух обжег кожу. Видимо, полетел наружный кондиционер. Сид глубоко вдохнул. Перегретый кислород тащил с собой запахи фастфуда, бензина и пота. Красный свет все не зажигался. Сид вступил в скопище офисного планктона, заползавшего на пешеходную зебру. Напротив, на противоположном тротуаре, стояла такая же орда — чужие лица, траченные усталостью после рабочего дня, и кое-где тревожные пятна респираторов.

На башне «Светлый мир» пробило восемь, когда разрешение на переход было дано одновременно светофорами и звуковыми сигналами для слепых. С обеих сторон толпа двинулась единой массой, как будто открыли шлюзы. Почти все вытаскивали из чехлов трейсеры. Время ежевечерней исповеди. Сид пересек Паккард-бульвар нетвердой походкой человека, в котором еще бродит вчерашняя выпивка. Разбавляя волны мути, стучавшей в его барабанные перепонки, со всех сторон неслись отголоски многотысячного хора исповедующихся. Воздух тяжелел с каждой секундой. Сид поднес ладонь ко лбу и вытер тонкую пелену пота. Футболка под кожаной курткой взмокла между лопаток. Он ускорил шаг, двигаясь по направлению к «Старбаксу».

Жара выгнала его из номера. Из отеля «Нокиа-Хилтон», туманоскреба, похожего на колумбарий, у подножия которого заканчивалась приличная часть бульвара Тексако. Отель «Нокиа-Хилтон». Его дом. Двадцать два квадратных метра одиночества в серой гамме. Панорамный вид на пробки. Сид очнулся в пять часов дня от тяжелейшего похмелья. Холодный душ, дрянной гостиничный кофе, долгое рассматривание снимков, сделанных накануне с верхотуры башни «Дионисия», и в черепе снова загудел ураган, который не могло усмирить его сумеречное сознание. Он лег на кровать, и потекли мгновенья, пустые как болванки с конвейера, унося с собой куски жизни. На потолке бессмысленно вращал лопастями вентилятор, мешая горячий воздух.

«Старбакс» был набит битком, вокруг говорили о жаре. На титановом экране показывали ролик Министерства внешнего вида. Сид оглядел очереди страждущих, тянущиеся к пяти кассам. Министерство внешнего вида спокойно могло не тратиться на пропаганду: на бульваре Тексако все и так прекрасно усвоили урок. Большинство абонентов уже побывали на операционном столе. Лица перекроены лазерным скальпелем — в тщетной попытке копировать звезд. Как сделала в свое время его мать, а теперь и жена. Как делают все. Сид поежился и машинально поднес руку к щеке. Пощупал жесткую кожу с двухдневной щетиной. Он на операционном столе не бывал и твердо решил стариться естественным путем. Он терпеть не мог вранья. Окружавшая толпа несла его в себе, ложь была начертана на лицах. Право на молодость. Право на красоту… Сид внезапно осознал, что добрая половина людей вокруг выискивает где-нибудь зеркало и свое отражение в нем. На вид каждому было не больше двадцати двух лет. У всех — безупречные веки и такой разлет бровей, что все остальное лицо казалось просто подвешенным к ним. Неприметный нос и высокие скулы — в подкрепление бровям. Губы толстенные, как какой-то неизвестный науке орган. Вот оно, лицо гипердемократии.

Сид заказал две макси-порции кофе глясе. Расплатился банковским имплантом. Показалось, будто девица на кассе покосилась на его обручальное кольцо. Он забрал свои два кофе и устроился за столиком с видом на улицу, где валялся потрепанный экземпляр «Городского вестника». Высыпал сахар в стаканы и развернул газету. Заголовки сообщали о том, что Внедритель Ватанабэ снова заблокировал законопроект «Три-восемь». Сид стал читать, и тут хлопнула дверь, отброшенная стремительной и воинственной рукой. Он поднял взгляд: лица кассиров перекосило от страха. Сид понял, в чем дело, даже не оборачиваясь. Облавы БОИ становились все чаще даже в периферийной части Тексако. Все большее число абонентов сознавалось на исповеди в антигражданских действиях. Сид оглянулся. Два агента в черном брали парня — тот едва достиг совершеннолетия. Один своим трейсером снял показания с запястья паренька. Тот запротестовал, второй агент отвесил ему оплеуху. Со своего места Сиду было не разглядеть лиц агентов, закрытых широкими козырьками. Никому было не разглядеть. Никому, кроме парня. А парень намочил штаны и хныкал.

Агенты надели на него наручники и увели. Сид посмотрел, как фургон тронулся с места и покатил по бульвару с наглухо зашторенными окнами. Завернул за угол Двадцатой улицы и скрылся, и Сиду привиделась картинка из будущего — бледное тело подростка, выброшенное в зонах на пустыре.

Он перевел взгляд в сторону перекрестка. Форчун-сквер с ее каруселью гонщиков-камикадзе. За перекрестком вставал Блок Службы защиты от себя: старомодный на вид, вытянутый, унылый, какими бывают только административные здания, и все же с налетом какой-то дьявольщины — непременного, в глазах примерных абонентов, атрибута полицейских участков и тюрем.

Профилактика самоубийств занимала в Блоке последние этажи. На глазах у Сида один за другим зажигались огни в кабинетах, прорезая слои тумана неупорядоченными точками света — в этот сумрачный час, когда обычный люд спешил сквозь город к койке и пульту дистанционного управления. Хотя день и ночь различались теперь только режимом освещения, установленным Властью, абоненты хранили в душе исконное чередование ритмов, и глубинные коды поведения остались верны ночи. Сид подумал, что именно такие соображения и надо оставить при себе во время интервью. Телевидение было назначено на девять, и на этот раз отдуваться придется ему. Камера будет лезть в печенку, и часовая беседа по душам пройдет в режиме сенсаций и тайн, столь высоко ценимом кретинской аудиторией канала «Клерньюз». Сид рассчитывал использовать этот стиль для камуфляжа: отвлечь внимание от сути и перевести допрос на мелкие подробности служебной рутины.

А рутина эта, видимо, продлится не дольше ближайших суток. Сид допил кофе и прикинул, не сходить ли в Блок сейчас — чтобы тут же получить заключение Отдела внутренних расследований. Его отстранят, а может, и уволят. Санкции ОВР начинали действовать немедленно, и тогда Сильвии Фербенкс с ее 52-минутным интервью для «Клерньюз» останется только умыться. Сид задумался, на что станет гробить время, когда его выгонят со службы. Усилием воли подавил новую волну угрызений совести. Он подумал о том, что ему открылось в результате проявленного милосердия, и попытался оправдать себя этим.

Он сунул кулак в карман куртки и сжал пальцами фотоаппарат. Трейсер показывал 20:25, конверт ляжет к нему на стол в кабинете не раньше чем без четверти девять — его доставит служба «Деливери». Оставалось еще немного времени, и он позволил себе посокрушаться о собственной участи.

Карьера насмарку.

И еще один проект доживал последние дни.

Он машинально раскрыл ладонь — обручальное кольцо блеснуло тускло, как несбывшаяся надежда. Дурацкая верность — не ей, а собственному слову, мешала давно уже снять его и засунуть куда-нибудь в ящик до церемонии расторжения. Он вздохнул. Сорок восемь часов — и он снова будет свободен. И значит, снова один. Внезапно накатила тоска, как по утрам, после того, как здорово перебрал, — ноющая, бесцветная, какая-то вездесущая. Ему представилось собственное будущее, вереница временных отрезков, похожих друг на друга как капли воды, которые можно гонять по кругу. Вспомнились события минувшей ночи.

Он покинул башню «Дионисия» около полуночи с добычей в кармане. «Дионисия» находилась в самом центре буферных кварталов, и пока он ловил такси на Форд-авеню, ноги как-то сами привели его к старому дому. Тут же страшно захотелось выпить. Сид пропустил два такси подряд и двинулся по маленьким грязноватым улочкам, где мельтешение рекламы становилось пожиже. Возвращаться к себе не хотелось. Несколько минут он бродил по местам своей молодости, попутно отмечая покосившиеся вывески, тощий силуэт бойцовской собаки, яростно рычащей из-за ограды паркинга одной из башен, знакомый запах мокрых камней и горячего битума, и ни души вокруг. Какие-то разборки на путях вдоль речки Железки. Два полицейских фургона и патрульная машина. Наркоконтроль и Отдел борьбы с нелегальной иммиграцией делали на пару милую работенку — первые вечерние вызовы: собирали обдолбанных бомжей и банкотрупов, задубевших от собственной грязи. Сид быстро ретировался. Когда он шел по Флоренс-авеню в начале бульвара Тексако, к нему сунулся мальчишка лет восьми — в одиночку занимавшийся проституцией за много кварталов от сектора терпимости. Чтобы избавиться от него, Сид показал значок. Парнишка сделал большие глаза и добавил, что для копов — скидка полцены. Ему хочется прикупить оружия, чтобы выйти на четвертый уровень «Симуляции». Сид сунул парнишке десятку и за ухо отвел в бар на углу, где мать ангелочка заливала в себя из автомата один стакан эрзац-водки за другим. Буркнул что-то осуждающее, не стал задерживаться. Из-за барной стойки бледная копия Лилы Шуллер тоскливо глянула на него из-под пластиковых ресниц. Трейсер на запястье звякнул, сообщая о завоеванном сердце. Приторный голос Гиперцентрала пробубнил соответствующее уведомление: «С вами хотят познакомиться, объект находится на расстоянии нескольких метров. Для просмотра личного досье нажмите „Д“ и следуйте указаниям. В Светлом мире до любви — один шаг. В Светлом мире счастье — это не сон».

Из любопытства Сид бросил взгляд на данные этой Лилы Шуллер для бедных. Обычная чушь. Аттестат глупости, черным по белому. Состояние здоровья — прочерк, последние анализы от прошлой недели. Дата рождения — 12 июня 81, Восьмая восточная секция. Пятьдесят лет. Пять десятилетий. Полвека.

Он кинул последний взгляд на воссоединенную его стараниями семейку, успел заметить, как банкнота перекочевала из ладони парнишки к мамаше, та дала ему мелочь, а себе заказала выпивку. А потом Сид пошел к себе — пить в одиночку на тридцать девятом этаже отеля «Нокиа-Хилтон».


Было ровно 20:45, когда Сид прошел кордон безопасности Блока и тут же констатировал, что авария кондиционеров не обошла здание стороной. Он снял куртку, свернул ее и, держа под локтем, пересек холл с широкими мраморными плитами с буквами СЗС, от которых как будто тянуло холодком. Новенькая дежурная окликнула его по фамилии: наверху ждет курьер и раз сорок звонила жена. Сид спросил у девицы, не сообщила ли она, случайно, жене его новый номер трейсера. Та ответила отрицательно. Все аппараты на стойке зазвонили одновременно, и Сид смылся к лифтам. Там он столкнулся с двумя громилами из Отдела профилактики убийств, те поднимались из подвалов. Отношения с ОПУ у него были не лучшие после дела Лизы Легран, коллеги холодно кивнули ему и посторонились, словно неприятности по службе — что-то вроде заразной болезни.

Сид пересек опен-спейс, где царил привычный гам: стук клавиш, урчание принтеров и вентиляторов, потрескивание радиосигнала. Сверился со служебным табло и не увидел против своего имени ни вызова к какой-нибудь шишке со второго этажа, ни приказа об отстранении от должности старшего офицера. Краткое напоминание о назначенном на девять визите «Клерньюз», и вот уже перед кабинетом поджидает курьер из «Деливери», пыхтя и истекая потом в своей ярко-желтой форме из парашютного шелка, с ненавистью разглядывая гадов полицейских, занятых своим гнусным делом: битьем по клавиатуре, принуждением принтера к даче показаний, оказанием давления на клавиши кофемашины.

Сид представился, сообщил свой десятизначный номер абонента «Деливери» и получил из рук курьера большой конверт из крафтовской бумаги, под которой угадывались очертания продолговатого предмета толщиной сантиметров пятнадцать. Отдавая пакет, служащий «Деливери» протянул руку, и Сид заметил множественные шрамы по всей длине предплечья. Он сохранил на лице невозмутимое выражение и попросил того подождать пару минут. Вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Отправил в печать сделанные накануне фотографии с вершины «Дионисии». Аппарат заурчал. Он схватил вторую кружку кофе, уселся в кресло и повернулся к окнам. Кресло заскрипело под тяжестью его тела, кусочки льда в том, то именовалось термосом, давно растаяли. Сид проглотил две таблетки аспирина с кортикоидами, хлебнул кофейного пойла, вытер лоб и убрал звук радио. И только после этого сломал печать «Деливери» на конверте и вытащил из него папку.

Это была папка из тонкой кожи, которую годы смягчили настолько, что она стала гнуться, как бумага. Внутри тексты и картинки, различного происхождения и качества. Вырезки из газет, недописанные отчеты на бланках Криминальной службы Второй секции, солдатская книжка батальона добровольцев — имя густо замазано черным фломастером, — рукописные страницы, покрытые поспешными каракулями с нетвердой орфографией, разнообразные снимки: последовательные стадии затемнения неба с указанием даты и времени в правом нижнем углу, и несколько фотографий его собственного лица, распухшего до неузнаваемости, когда он лежал в коме, датированные 21 марта 20 года.

Ни сортировки по темам, ни хронологии — ничего, что могло бы помочь сориентироваться в этом хаосе. На первый взгляд подборка официальных и личных свидетельств о черных страницах истории периода гипердемократии. Подборка случайная. Никак не структурированная. Так и задумывалось. Всего лишь попытка нечто сохранить, подстраховать память. Там было все, о чем Сид хотел помнить, сберечь остроту свежих впечатлений: пожар в «Инносенс» и его сомнительное признание несчастным случаем, особый характер его, Сида, службы во время Нарковойны, его же личные разборки с Охраной информации, несколько соображений о Лабораториях, туманная хроника заката эры солнечного света. И это последнее необходимо было выяснить до конца.

Сид протянул руку к принтеру и вытащил фотографии. Убедился, что все детали пропечатались, и сунул снимки в прозрачный файл, который он вставил на нужное место среди документов. Взял из ящика новый конверт и уже собрался вложить в него папку, но передумал. Он снова открыл ее на первой странице, секунду поразмышлял, как будто на что-то решаясь, коротко выдохнул и опять стал перечитывать тридцатилетней давности записи, спрашивая себя, насколько его вчерашнее открытие позволяет в них усомниться, а может, и опровергнуть.

КЛЕРНЬЮЗ

Среда 20 апреля 2 года.

Под давлением правительства Венса МЦМИ публикует свои засекреченные исследования.

НАДВИГАЮЩИЙСЯ АПОКАЛИПСИС

С резкостью выражений, мало свойственной его научным собратьям, доктор Ричард Каплан, руководитель престижного Муниципального центра метеорологических исследований, опроверг вчера на страницах «Городского вестника» наши сообщения о надвигающейся мутации климата. Интересы Города не раз поминались сегодня утром во время пресс-конференции, данной профессором по поводу чудовищной дезинформации, каковой явилось его опровержение, чуть не стоившее нашей газете безупречной до сих пор репутации. Действительно, есть сведения о том, что трудам целой группы ученых под руководством нашего друга с богатым словарным запасом был присвоен гриф «секретно» с момента их запуска в начале 1 года. «Секретность была необходима, чтобы оградить население, — заявил профессор. — И Охрана информации нас задолбала». Конец цитаты. «Но это оправданно, — продолжал он, — потому что полученные нами результаты носят такой характер, что я ломаного гроша не дам за общественный порядок, если о них пронюхает гегемон. Сегодня я вам их сообщаю, потому что ситуация изменилась. Последний циклон подтверждает, что процесс сильно ускорился. В данный момент, я думаю, стоит хотя бы известить вас о том, что мы в жопе».

Все началось 22 декабря 99 года, ровно через полгода после большого краха. Одна сибирская обсерватория сообщила в МЦМИ о наличии опасных затемнений, мешающих прохождению солнечных лучей. Уже некоторое время население протестует против нарушения сезонных циклов, которые постепенно деградируют, сливаясь в сплошную затяжную зиму, прерываемую время от времени вспышками жары.

Агросектор в кризисе. Город влезает в долги к «Светлому миру» в попытке запустить операцию «Зимний сад». В течение нулевого года заложено двести пятьдесят восемь строительных объектов, на следующий год периферийные теплицы были введены в действие и показали, как мы знаем, прекрасный результат. Однако неравномерность солнечного свечения не перестает вызывать озабоченность у Внедрителя Венса, принимающего вопросы экологии близко к сердцу. Каплана отрывают от университетской спячки и забрасывают в МЦМИ с неограниченным бюджетом и звездным составом подчиненных. В начале 1 года команда берется за дело. Первый этап: разобраться в данных со спутников «Мартир VII» и «Антинея», сообщающих об угрожающем затемнении Земли, видимом из космоса. Слои странного тумана сгущаются у нас над головой. Мы жалуемся на непогоду. Как обычно, худшее впереди. МЦМИ берет пробы газа. Шесть месяцев круглосуточного мониторинга дают следующий результат: комбинация углекислого газа, смол и неизвестного науке вещества, производимого анаэробными микроорганизмами, которые делают эту смесь способной регенерироваться и распространяться. «Сценарист фильмов категории В изложил бы вам дело так, — заявил Каплан, — этот газ живой, агрессивный и его не убить».

В сентябре прошлого года Каплан делится открытием со своим давним товарищем Венсом. Он также сообщает ему о возможных последствиях этого явления. Венс призывает его действовать. Каплан, без особой надежды, снова начинает крестовый поход в поисках антидота — но этот бой заведомо обречен на поражение. Он пытается установить воздушные ловушки для всасывания и поглощения формирующегося тумана, этакие специальные заборники-уловители. Операция «Потоп» заканчивается полным провалом и потерей двух миллиардов дензнаков. Уловители демонтируются и уничтожаются. Органические свойства газа таковы, что он не только восстанавливает путем регенерации собственную массу, но и увеличивает ее. Разложению на элементы не поддается. Невозможно воссоздать его искусственным путем. Невозможно нейтрализовать. Однако Каплан опровергает опасения насчет возможной вредоносности газа: он не имеет запаха и лишен каких бы то ни было ядовитых свойств, маловероятно, что он отравляет или разрежает воздух, которым мы дышим.

Вызывают опасение последствия иного рода. Значительное содержание сажи сообщает ему плотность и непрозрачность, мешающие прохождению солнечных лучей. Мы еще не знаем, насколько это связано с повышенной активностью циклонов на западном побережье. Мы знаем только, что эта активность носит длительный характер. Мы знаем только, что помеха проникновению солнечных лучей несет с собой климатические изменения. Мы знаем только, что газ размножается с большой скоростью и через четыре-пять лет затмение будет полным.

Двух лет хватило с лихвой. Семьсот дней длились сумерки, а потом, как приговор, пала тьма. Сид закрыл папку и бросил ее на колени. Обозвал себя кретином. Открытие, сделанное им на вершине башни «Дионисия», явно доказывало, что в официальной версии имелся изъян. И что с того? Обычное дело, такими пороками страдала не одна официальная версия. Сид подумал, что напрасно завел эту папку. Напрасно подпитывает свой скепсис. Ну нашел он несколько скелетов в шкафах гипердемократии — и, видите ли, засомневался в самой гипердемократии. Бред. Чем он лучше кликуш, чьи вопли иногда слышны в паркинге, куда выходит стена Службы профилактики психозов. Разве что носит форму и имеет ровно столько ума, чтобы помалкивать об этом на Исповеди. Сид поднял взгляд к окну и несколько минут рассматривал мерцавший вдали квартал Майкрософт: скопление титанических башен, вершинами уходящих в первые слои тумана, транссекционная надземка, петляющая между билдингами, несколько рыщущих вертолетов. С высоты Блока островок зданий выглядел металлической дугой, подпирающей мутную крышку неба. И, возвышаясь надо всем, башня «Светлый мир» блуждающим клинком света водила по центру Города. Луч был таким мощным, что казалось, вечер переливается цветами «Светлого мира».

Вот она, реальность, подумал Сид, и внезапно к горлу подкатила тошнота. Он достал из ящика несколько противорвотных таблеток и проглотил их с остатками кофе. Позвонил интерфон, сообщили о прибытии телегруппы. Пропуск в норме, заверен подписью шефа Данбара, завизирован в министерстве. Сид сказал девице, что готов принять посетителей, засунул папку в конверт и поспешно вышел к курьеру. Паренек обжегся, запечатывая конверт, и Сид готов был поклясться, что он сделал это нарочно.

Он поставил подпись везде, где надо, и посмотрел в спину желтой форменной куртке, вспоминая о не таком уж далеком времени, когда и сам носил такую же. До войны, как и все парни его поколения, у которых не было денег. Лет одиннадцать — двенадцать назад. Носился по городу, раздавал конверты без имен: отличный способ убедиться, что «Деливери» с тайной переписки не шутит. В зал сейфов можно было попасть, пройдя четыре арки с детекторами под вой целой орды собак-ищеек. Пакеты же доставлялись адресатам без досмотра. У клиентов не было ни имени, ни лица, и они сами выбирали себе номера и коды. Несмотря на все свои допуски, Охрана информации могла сунуться туда только по ордеру на обыск с кучей печатей. Не было в «Светлом мире» места надежнее хранилища «Деливери».

А уж для дела, которое затеял Сид, это было просто необходимо.

Его папка — антигражданская деятельность в чистом виде. Каждый раз, когда он брал ее для обновления данных, он думал, а не уничтожить ли ее. Мешало суеверие. Эти страницы были символом неповиновения, в котором он утверждал себя как личность. Уничтожить — это как сложить оружие. Стать коллаборационистом. Когда-нибудь она попадется Охране информации. Так что либо рисковать, либо потерять себя.

Сид вышел навстречу телевизионщикам, прикидывая в голове интересную возможность гибели в результате неосторожного обращения с оружием.


— …Ибо важнейшая роль, которую играет трейсер в нашем обществе, естественно, не ограничивается тем, что он связывает отдельные личности друг с другом посредством видеофонических волн. Эта функция уже использовалась несколькими веками раньше в архаических обществах и составляет лишь незначительный процент в гамме возможностей разумного приемника-передатчика. В 70-е годы Луи Клер занимает должность инженера информационных технологий в крупном концерне по предоставлению услуг мобильной телефонной связи. Циркуляция информации и связь между людьми для него — предмет страстного увлечения и постоянного неутомимого поиска: по его мнению, богатство новых технологий используется только на тридцать процентов. Коэффициент эффективности примерно такой, как если бы самолет использовали для передвижения по железнодорожным рельсам. А ведь дело за малым. Если современная телефония служит подсоединению индивида А к индивиду В, то телефония будущего должна быть целиком основана на создании системы Z: всеведущей, разумной, прозорливой. Клеру понадобилось три года на разработку программы и семь лет на ее внедрение. Идея Клера проста: оценив степень зависимости людей от мобильных телефонов, он делает ставку, прежде всего, на централизацию волн, что позволяет практически бесперебойно отслеживать перемещения этих самых людей в пространстве. На дворе 79 год, и Гиперцентрал — Главный сервер гипердемократии — только-только запущен. Он обладает искусственным интеллектом последнего поколения и способен, сопоставляя полученные сведения, предсказывать такие значимые события, как удар молнии или автомобильную аварию. Именно в рамках профилактики ДТП система и запускается официально — летом 82 года. Кнопка «А» — аварийный сигнал — обеспечивает автомобилистам почти полную безопасность, а Луи Клеру — успех, позволивший ему встать на ноги и основать собственную компанию — «Клермонд — Светлый мир». Тогда он проходит следующий этап и активирует кнопку «С» — сердце. Абоненты «Светлого мира» получают возможность запрограммировать свой трейсер таким образом, что он начинает отслеживать за них кандидатуры, отвечающие их вкусам и предпочтениям. Поэтому если трейсер локализован в радиусе пятидесяти метров от объекта заданного профиля, тот получает сообщение с соответствующей информацией. Результат можно опробовать немедленно. По ста посланным уведомлениям шестьдесят приводят к реальным половым сношениям. Индекс удовлетворенности доходит до девяноста восьми процентов. На дорогах перестают гибнуть люди, и все по максимуму занимаются сексом. Когда в 92 году Луи Клер умер от рака, он оставил личное состояние в сто три миллиарда дензнаков, процветающую компанию и мир, ставший намного лучше. В дальнейшем присущие системе функции умножаются. Появляется кнопка «О» — отношения, «И» — исповедь, «П» — преследование, «У» — уход от преследования и т. д. Почти сорок лет спустя система Клера продолжает процветать и диверсифицироваться. Обязательная исповедь повлекла за собой настоящую революцию, в частности, в области торговли. Желания, ежесекундно формулируемые миллионами абонентов, направляются в агентства адекватности, а те, в свою очередь, перенаправляют их на соответствующие предприятия, позволяя им прогнозировать спрос и, главное, все более точно отвечать потребностям каждого. Но самая лучшая инновация была введена в этих стенах. Я нахожусь в данный момент в Блоке СЗС — Службы защиты от себя. Семидесятиэтажный туманоскреб в самом центре Второй секции. Тысяча пятьсот кабинетов, четыре тысячи служащих, распределенных по пяти отделам, представлять которые уже не надо. Медицинская профилактика, Профилактика психозов, Профилактика агрессии, Профилактика самоубийств и Профилактика убийств. Пять отделов, задача которых не что иное, как спасение наших жизней. Как работает СЗС? Какую роль играет Гиперцентрал? Кто эти спасатели, приходящие из мрака? Через несколько минут на канале «Клерньюз» мы вместе с вами попадем за кулисы СЗС и увидим лейтенанта Сида Парадайна, первого заместителя начальника Службы профилактики самоубийств. Он поделится с вами своим поразительным опытом героической борьбы за спасение людей.

Сильвия Фербенкс с «Клерньюз» обворожительно улыбалась стенке еще несколько долгих минут после окончания подводки. Она непременно хотела записать эту бодягу у входа в оперативный отсек, чтобы на заднем плане мелькали фургоны, машины реанимации и шагали задержанные со скрученными руками, которых вели к лифтам, толкая в спину или пиная под зад с зависимости от руководителя операции. А тут еще эта жара, от которой можно свихнуться, и весь Блок шумит тревожными слухами о набегах банкотрупов на территорию Города. Слухами, которым не нашлось места в кратком выпуске восьмичасовых новостей. Цифры на табло над бензозаправкой были выше средней нормы — Агрессия лидировала со счетом семь против четырех у Самоубийств и двух у Убийств, а ведь времени — всего полдесятого!

Сид чувствовал, как эффект нозепама уходит. На лбу выступил холодный пот, и казалось, все тело держится только на нервах. Лучше некуда для этого допроса на телекамеру. Сид успел мысленно классифицировать Сильвию Фербенкс. Агрессивный брючный костюм, недорогая пластика лица и обилие зубов. Не говоря уже о проклеровских убеждениях. Ну просто подружка его жены. Сид не удержался и закатил глаза, когда она упомянула «мир, ставший намного лучше» благодаря Клеру. Такие реакции во время интервью категорически запрещены. Если каким-то чудом дело Легран сойдет ему с рук, к чему еще подставляться с некорпоративным поведением. Его отвращение к СЗС возникло давно: история с Легран просто явно его обозначила, как кукиш, показанный прилюдно всему учреждению. Но хотя он и ненавидел свою работу и потому совершал периодически разные глупости, однако держался за контору обеими руками.

Сильвия окликнула его:

— Лейтенант, мы готовы.

Он пробормотал в ответ, что штатские не обязаны обращаться к ним по званию, и подумал, что если сумеет сейчас произнести полную противоположность тому, что думает, то с честью выпутается из передряги.

Он отвел их в Отдел обработки данных, на последнем этаже. Под стеклянным потолком духота была просто невыносимой, и парни стали ворчать, когда Сид попросил их для камеры надеть рубашки. Пришлось сделать три дубля, потому что Сильвия Фербенкс хотела, чтоб все выглядело натурально. Три раза Сиду пришлось объяснять, что никто в Блоке не имеет доступа к конфиденциальной информации, сообщаемой абонентами на Исповеди. Сигнал тревоги запускает Гиперцентрал. Сид не помнил цифр, но некоторая часть абонентов относилась к группе риска. «Латентная суицидальная готовность» выявлялась в раннем детстве, и дальше за объектом велось наблюдение в течение всей жизни с помощью тех же программных продуктов, которые отслеживали, например, сексуальные предпочтения или склонность к насилию и девиантному поведению.

При получении красного сигнала в Блок отправлялось письмо с именем проблемного абонента, его местонахождением, кратким описанием болезни, указанием степени риска и примерной даты вмешательства. Отдел обработки направлял сообщение в соответствующую службу и копию — в архив. Саму операцию запускали диспетчеры в зависимости от дислокации сотрудников. Дальше ближайшая патрульная бригада включала сирену и мигалку и неслась по спецполосе — спасать человека от себя самого.

Сид бросил взгляд в сторону Архивов, медленное разбухание которых грозило поглотить весь этаж. Уже пришлось сломать перегородки и перевести всю службу айтишников на шестидесятый. Влечение к смерти, всякие навязчивые идеи, подростки, наносящие себе увечья, всякая шваль, нападающая на одиноких женщин, и одинокие женщины и мужчины, обрекающие себя на смерть.

Они вошли в лифт. Вышли на тридцать девятом этаже. Прошли три поста службы безопасности. Встали перед четвертым. Штатским не разрешалось входить в арсенал. Оператор снял сквозь стекло ряды стволов, стрелявших дротиками со снотворным, и рядом — настоящие. Право носить оружие имели офицеры и Отдел убийств. Инструкция предписывала применять оружие по минимуму, но нередко случалось и подстрелить подозреваемого. У Сида за плечами было пятнадцать лет кровопролития: Нарковойна, Криминальная служба, Профилактика самоубийств, не говоря уж о подростковых разборках. Он стрелял по незнакомым людям во имя гипердемократии и чувствовал себя всесильным. Он знал, что мужчины насилуют женщин, что женщины смертным боем бьют детей, что дети вполне способны убить друг друга. Это было в порядке вещей, так его учили. Он этому не удивлялся. Но все равно не мог понять, отчего преступники считали своим долгом оповестить трейсер, а вместе с ним Гиперцентрал и, соответственно, все силовые структуры о том, что прямо сейчас пойдут домой к супруге, которую им отказались заменить, и первым делом всадят ей пулю в лоб.

Этих подстреливали через раз.

Так называемое «упреждение преступного умысла».

Сид отвел затем Сильвию Фербенкс и ее подручного в подвал, где обвиняемые в преступном замысле, избежавшие отстрела Профилактикой убийств, хором вопили о своей невиновности. Он отвел их в Транзит, где в глубоком химическом сне ждали своей участи самоубийцы и помышлявшие о самоубийстве. Привел на центральный пульт, где шел спутниковый мониторинг расположения патрулей. В бригадное помещение, полупустое в разгар первой вахты. Потом в собственный кабинет — чуланчик с окном на сорок восьмом этаже. Когда его повысили до зама, ему предложили кабинет попросторнее, с титановым экраном, кожаным диваном и даже мини-баром. Что заставило его задуматься. Настоящий кабинет первого зама. Кабинет на верхних этажах. Он отказался. Хотел по-прежнему иметь перед глазами Город. Хотел вкалывать, не сводя глаз с первопричины всех зол.

Сильвия Фербенкс стала задавать вопросы, и он заулыбался так, будто надеялся что-то ей продать.

Он стал защищать своих. Заявил, что СЗС исходит из благородной мысли о том, что жизнь человека превыше личных свобод. И защита абонентов от них самих оправдывает принуждение. Это фундамент Города-Провидения. И он не хотел бы жить в другой системе.

Потом упомянул наследие Луи Клера. Сказал, что Клер на том свете наверняка доволен их работой. Что злоупотребления крайне редки. Что трения между различными службами минимальны или отсутствуют вовсе. Что сам он счастлив каждое утро вставать и бороться за правое дело.

Он не сказал, чем занимаются парни из Проф-убийств в подвале в глухие ночные часы. Не рассказал, что парни из Обработки данных сливают информацию на сторону, потому что для агентств адекватности признания и вонь, к которым имеет доступ только Блок, — это золотая жила. Он не сказал, как поступают с рецидивистами.

Он не сказал, что от службы в СЗС в конце концов сходят с ума.

Он не сказал, что иногда дает абонентам умереть.

Дура Фербенкс попросила рассказать про какое-нибудь дело.

Он ответил, что не хватит времени.

Она спросила, бывают ли сбои в работе.

Бескровное лицо Лизы Легран возникло у него перед глазами как вспышка света в тумане.

Он ответил, что к сотрудникам, не справившимся с заданием, применяют соответствующие санкции.

Она спросила, не случалось ли ему думать о самоубийстве.

Он сказал, что интервью окончено.


— Вот, значит, ради чего ты меня бросил? — завопила Мира, не сказав ни «алло», ни «здравствуй», даже не буркнув ничего в ответ, когда он позвонил ей из единственного общественного телефона в Блоке, возле туалета для посетителей второго этажа, — после ухода Фербенкс и оператора. — Чтоб валяться среди пустых бутылок в вонючей норе? Вставлять свою морду в порнуху на допотопном экране? Ради этого ты меня бросил?

Мира задохнулась — и началось. Треск и грохот. Ругань и бессвязные выкрики. Казалось, стекло бьется прямо в телефонной трубке. Сиду не стоялось на месте. Он размотал провод, дошел до туалета, поставил телефон на край раковины и, воспользовавшись паузой, пока его супруга самозабвенно громила гостиничный номер, вымыл руки. Потом долго смотрел на себя в зеркало и не находил в себе особой красоты. Ничего такого, чтобы разносить все вокруг, — моложе своих тридцати шести он не выглядит, плюс шрам на правом виске — память о шальной пуле с наркотического фронта.

— Я все тут перебила, — сообщила она. — Теперь ты вернешься домой?

Нет, он не вернется.

Наступила такая тишина, что Сид подумал, пожалуй, лучше бы она опять шваркнула пустой бутылкой об экран. Изредка в трубке слышался тяжелый вздох. Сид схватил салфетку и вытер мокрое от пота лицо. От жары сильнее ощущались всякие приятные запахи. Он собрался уже в десятый раз объяснять накокаиненной супруге, что не намерен возвращаться.

Она плакала.

Сид представил себе Миру с вжатым в ухо трейсером, увешанную брюликами с ног до головы, среди развалин его двухзвездного пристанища. Он представил себе Миру четырьмя годами раньше, ее тонкое и еще такое чистое лицо, ее гордый вид, когда она вошла к нему в кабинет и как ему тут же захотелось ее трахнуть. Он вспомнил их квартиру на бульваре Шелл, такую огромную, что можно заблудиться, набитую вечно подслушивающими у дверей куклоидами, запах тубероз и неизменное свое ощущение, что он тут ненадолго. Сид мысленно поблагодарил того типа, который сократил их с Мирой союз до трех лет. Интересно, где он теперь и что поделывает.

Он сказал Мире, что увидится с ней на церемонии расторжения.

— Я не хочу расторгать договор, я хочу его перезаключить.

— Мира, мы же решили…

— Это ты решил.

Он вздохнул.

— Сид, мне надо тебя кое о чем спросить.

Зазвонил его трейсер. Вызов в дежурную — начинается его вахта. Он сказал Мире, что вынужден прекратить разговор. Сказал, что увидится с ней на церемонии.

— Мне надо тебя кое о чем спросить, — повторила она громче.

— Я должен отключиться.

Авария отключила телефон за него. Голос Миры исчез. Он понажимал на разные клавиши и убедился, что связи нет. Он готов был списать это на старый аппарат, как вдруг наступила тьма. И туалет и коридор погрузились во мрак, и ни единый луч света не освещал стены, обычно монотонно размеченные созвездием маячков. Секунду спустя раздался хлопок, похожий на взрыв, но без порыва ветра и вспышки. Потом его трейсер зазвонил и передал задание. И только после этого раздался вой Города.


Туманы, от которых и пошло все зло, в тот вечер, казалось, стали плотнее, и их беловатые слои опустились до уровня человеческого роста, словно пытаясь приблизиться ко всему этому хаосу. Двадцатую улицу, хотя и расположенную в сердце старого центра, пощадила бешеная урбанизация, сокрушившая все вокруг, и все равно зданий там было не видно за нагромождением дурацких огней и разноцветных панно, которыми город прикрывал свою нищету. Теперь же от ее черно-белой версии и пляски теней мороз продирал по коже. Дом напротив, лишившись лампочек, говоривших о том, что за провалами бойниц есть жизнь, стал вдруг похож на ДОТ или на колумбарий. Сид поднял глаза к небу и увидел бурю. Галогенные фонари отдали богу душу, и титановые экраны, облепившие фасады, остались единственным источником света, но аппаратура не работала, и экраны либо светили дежурным светом, либо аварийно мигали, словно прогалины неба, виднеясь там и сям, вопреки хаосу и вопреки времени. Осточертевший логотип. Логотип «Светлого мира». А под ним — люди, бегущие по дороге, которая никуда не ведет. Под ним — сплющенное железо машин, тянущееся на километры, и потрескивание пламени, ползущего из моторов, обещая заблокированным в салонах жертвам самый настоящий погребальный костер.

Внизу при свете уцелевших фар фотолюбители под разными углами снимали покойников.

На машине ему ни за что не пробиться сквозь затор.

Мотоцикл остался в гараже Венсов, в пригороде, где гнил в компании лимузинов и внедорожников.

У него было девять минут.

Он рванул с места и побежал в самую гущу толпы.

Несясь наугад вниз по лестнице, он перезвонил со своего трейсера. Вселенские трагедии сближают души. Мира сидела скрючившись под письменным столом в его гостиничном номере. Она боялась темноты, она хотела ребенка. Она хотела, чтобы он забрал ее отсюда. Двумя месяцами раньше они должны были встретиться в киноклубе, и она опоздала. В зале уже выключили свет и начали показывать рекламу. Фильм категории В про головокружительную карьеру неукротимого бойца, черпавшего свои силы в паре кроссовок Asics. Потрясающие сцены драк, правда частенько перебиваемые крупными планами обуви главного героя. Через два часа бывший слабак в кроссовках Asics уложил на ковер признанного чемпиона, вернул себе жену и уважение потомства. Свет в зале вспыхнул, Сид обернулся к собственной жене. И не узнал ее.

Немудрено. У Миры было другое лицо. Даже взгляд за перекроенными веками изменился. Губы стали в три раза толще, и она добавила себе зубов. Под глазами виднелись кровоподтеки, вокруг носа — швы.

— Позвони отцу, — ответил Сид, — пусть он тебя заберет.

Он повесил трубку. Свернул на авеню Хайнц к северу и попытался двигаться с той же скоростью. Впереди грузной горой нависал погасший стеклянный купол, под которым располагались Сады Мальборо. Он почувствовал, как закололо справа, и подумал, что вышел из возраста спринтерских рекордов.

Колин Паркер живет в башне «Алегрия», в самом конце бульвара Тексако, в десяти кварталах от «Нокиа-Хилтон». В тридцати — от Сида.

Сид бежал, и хаос проносился мимо, как при замедленной съемке. Жалкие рекламные щиты, мертвый неон погасших вывесок. Гелиопрожекторы — огромные и ненужные — напоминали ряды ветряков среди космической пустоты. Витрина «Старбакса», в которую врезался целый эскадрон скутеров. Охваченный пламенем Налоговый центр. Сид отметил про себя этот факт. Дальше — раскуроченные машины и тяжелораненые на последнем издыхании, напрасно ждущие приезда «скорой», которой ни за что не прорваться сквозь затор. Потерявшиеся собаки. Бесхозные старики. И все они вместе смотрели в небо.

Когда он достиг первых домов Тексако, раздались выстрелы. На тротуаре напротив человек тридцать банкотрупов столпились перед аптекой, занимавшей угол Пятнадцатой улицы. Сид увидел, как стеклянная дверь разлетелась вдребезги. Он видел, как погромщики ворвались в помещение. Он продолжал бежать. На его глазах в воздух взлетело колесо и разбило витрину магазина спиртных напитков. Допотопный банкомат под напором маргиналов пачками выплевывал банкноты. В зонах наличка еще ходила. Сброд валил отовсюду. Сброд, изгнанный из стен Города навеки. У банкотрупов не было ничего. Сейчас они могли наконец что-то получить. Разве их остановишь? Пуля пробила бронированную витрину ювелирного магазина.

Двадцать кварталов.

За спиной взрыв.

Он видел наяву апокалипсис. Правда, апокалипсис современный. По последнему слову техники. В духе новейших тенденций. Погасшие светофоры, отключенные наружные кондиционеры, мерцающие экраны без картинки, разбитые всмятку машины, вооруженный грабеж, паралич системы безопасности, обесточенные линии.

Решительно, мир стал непригоден для жизни.

Сид осознал, что тридцать лет, прошедшие с конца солнечной эры, на самом деле были просто обратным отсчетом.

Еще десять кварталов. Начинался дождь. Сид сбился с дыхания. И все равно продолжал бежать, взбодренный свежестью ливня. Одновременно с лучом прожектора возник мерный рокот пропеллера. Сид глянул наверх, не замедляя бега. Вертолет описал неторопливую дугу между двумя зданиями, полетел в начало Тексако, прижимаясь к фасадам, потом сел на крышу «Нокиа-Хилтон». Сноп света с башни «Светлый мир», пройдя по борту, выхватил детали — огромную букву «В» в сверкающем ореоле на полосатом от струй дождя корпусе. Игорь Венс прилетел спасать дочку.

Когда Сид уже различал за башней «Светлый мир» силуэт «Алегрии», зазвонил трейсер. Он звонил длинными очередями. Звонил не умолкая, пока Сид несся все быстрее и быстрее через десять последних кварталов, отделявших его от Колина Паркера и от мгновения «ноль». Оставалось всего две минуты, а толпа на пути становилась все плотнее. Сид оттолкнул пару мужчин, кучку ребятишек и женщину в халате, которая упала на мокрую землю. Ее ругательства долетели до него, когда он был уже у входа в башню.

Оставалась минута.

Он понял, что опоздал.


В ту дождливую ночь 17 ноября 31 года, когда Колин Паркер, используя свое тело как таран, с грохотом пробил двойные стекла в своей однокомнатной квартире в башне «Алегрия», он все равно не смог вырваться из тишины. Во время нескончаемого падения длиной в двадцать пять этажей, нескончаемого, как итог жалкого существования, — из его глотки рвался вопль, а тишина продолжала его мучить. Он не услышал ни криков бросившихся врассыпную прохожих, ни шума летящего навстречу бульвара, ни хруста собственного тела, разлетающегося на куски.

Тротуар вмялся в его открытую челюсть, в грудную клетку, переломил колени. А тишина не кончалась. Кровь хлынула изо рта, из носу. Тишина не кончалась. Наконец, когда нестерпимая боль сменила прежнюю муку, в уцелевшей крупице мозга вдруг возник тоскливо-сладкий звук фортепиано из старого шлягера, — и Паркер навеки погрузился в иную тишину.


Удар едва не пробил асфальт. Земля дрогнула. Сида качнуло. Он выдохнул. Открыл глаза. С ужасом отшатнулся от расплющенного толстого тела.

Вертолет удалялся в грохоте моторов.

Сид поднес сканер к запястью трупа и убедился, что это точно был его подопечный. Толстяка звали Колин Паркер, второго имени не было. Жил наверху, в башне «Алегрия», на двадцать третьем этаже. Только что сиганул из окна. Кровь лилась из каждой дыры. Ему уже не помочь.

Он отправился на тот свет с кретинской улыбкой на лице.

Так же улыбалась Лиза, когда прыгнула вниз.

Вокруг собиралась толпа. Сид попятился и отступил на несколько шагов.

Трейсер зазвонил снова. Как звонил все время, пока он бежал к Паркеру. Вокруг свистели выстрелы, а трейсер звонил.

Копы из Нелегалки обрушились на погромщиков.

Толпа с воплями бросилась врассыпную.

Сид посмотрел на экран трейсера.

По нему бежали фамилии. Вереницы фамилий. Вереницы приказов. Вереницы сигналов о латентной суицидальной готовности через минуту, через минуту тридцать, через три минуты, через две минуты, в течение минуты, в следующую секунду, вмешательство запоздало.

Сид убрал трейсер. Пули свистели в ушах. У подножия башни остался он один. Он и мертвый Паркер. Он посмотрел вверх — старая привычка. На десяти экранах десять экземпляров солнца медленно таяли над морем в оранжевых арабесках, из которых вскоре сложились привычные буквы:

КЛЕРМОНД — СВЕТЛЫЙ МИР

Сид достал табельное оружие. Пальнул в ближайший экран, сам не зная почему. Он сделал два выстрела. И прежде чем рухнуть от пули, предназначавшейся не ему, он с удовлетворением увидел, как из-под фальшивого заката проступает сетка лопнувших кристаллов. По поверхности поползло короткое замыкание. Экран осыпался. Синева почернела, и снопы сверкающих искр вылетели и закружились на высоте человеческого роста, потом потухли и стали неотличимы от завивавшейся по улице пыли.

2

— Значит, вы признаете свой провал.

— Я признаю, что задание не увенчалось успехом.

— Это разные вещи.

— Вот именно.

— Колин Паркер погиб. С этим вы спорить не будете.

— Колин Паркер — труп, да. Но если уж говорить о моей ответственности, то вы должны понять, что я мог бы предотвратить эту трагедию, если бы не известная авария электросетей, превратившая весь центр в гигантский аттракцион со стукающимися машинками.

— Вы хотите сказать, что Колин Паркер погиб из-за уличных пробок?

— Я хотел бы знать одну вещь. Какое вам, к черту, дело до смерти Колина Паркера? Он вам что — родственник?

— Мне плевать на Колина Паркера, лейтенант. Речь идет о вас.

Сид напрягся, борясь с болью, которая снова ввинтилась в висок. Он прикусил губы, чтобы не застонать. Ему направили на череп лампу для запаивания тканей, и когда луч попадал на здоровую кожу, наступал конец света. Было девять утра, и он только что очнулся от сна, больше похожего на черный провал. Проснувшись с ватным языком, пробитой черепной коробкой и медикаментозным похмельем, он обнаружил, что находится не в чистилище, как ему казалось, а на больничной койке, а также что мир чудом спасся и жизнь продолжается, а у изголовья его кровати сидит агент Охраны информации. Поступить на работу в Бюро охраны информации все равно что подписать пакт с дьяволом, где первым пунктом значилось отречение от себя. Индивидуум может предать. В БОИ предатели были не нужны. В БОИ не нужны были индивидуумы. Начинали с тела, затем шел разум. Особая пластическая реконструкция. Обнуление личностных характеристик. Банализация лиц до полной неразличимости. У этой процедуры было имя. Она называлась стиранием.

Туман вместо лица.

Порядковый номер вместо личных данных.

По Городу ползли слухи о пытках.

По каплям вливая в себя кофе, Сид восстановил события предыдущего дня и выдал агенту в черном их подчищенную версию. Получая из капельницы легальные амфетамины, он набирался сил — пусть искусственных, но все равно необходимых, чтобы лавировать на минном поле допроса. Он не имел ни малейшего понятия, зачем он понадобился Охране информации. Невыполнением заданий занимался Отдел внутренних расследований, это он знал точно, а уж никак не вершители судеб из БОИ.

Дело наверняка было в другом. Он вспомнил свои последние стычки с БОИ и поморщился. Это началось несколько лет назад — когда он был тридцатилетним дураком с кучей идиотских иллюзий. Он решил, что может выстоять против них. Он поверил в неподсудность своих действий, потому что действовал правильно. Он чуть не лишился глаза. Чуть не лишился жизни. Схлопотал по максимуму и получил категорическое опровержение своей кретинской идеи, будто самые страшные муки — это страдания духа. Давление началось тихонечко. Агент в черном явился к нему в кабинет. Он вежливо попросил его классифицировать дело о пожаре в «Инносенс» как несчастный случай. И закрыть его. Сид отказался. Агент повторил просьбу. Сид повторил отказ. Агент ушел. Ночью они вернулись. Выломали дверь его хаты в буферном квартале. В то время у Сида были жуткие приступы бессонницы, от которых он спасался водкой. Она погружала его в первый сон, тяжелый и без сновидений, потом накатывали волны тоски, сменявшие друг друга до рассвета. Он услышал, как они идут. Их было пятеро. Они запихнули его в багажник джипа. Долгая тошнотворная дорога с неопределенным пунктом назначения.

Он снова глотнул свежего воздуха около четырех утра. Унылая земля на задворках секции, единственное освещение — отсветы окраинных теплиц и красные огоньки электрических изгородей на границе с зонами. Они бросили жребий, кто за кем. Держали его на четвереньках и по очереди били прикладом 45-го и велосипедным рулем. Они доволокли его до джипа и прижали голову к радиатору. В последнюю секунду отодвинули. Пощадили, чтобы продлить удовольствие. Приятней было бить. Сид чувствовал, как ломаются кости. Он глотал кровь, потом блевал ею. Изредка вдали по шоссе проезжала машина, до нее можно было докричаться. Он орал, машины прибавляли скорость.

Он потерял сознание с первыми лучами рассвета.

Пробуждение в больнице, четыре месяца спустя.

Дело о пожаре в «Инносенс» закрыто. Морда всмятку. От пластической операции он отказался. Теперь он изображал крутого, чтобы скрыть то, что чувствовал на самом деле.

Страх.

Агент из Охраны спросил, не были ли пробки также причиной самоубийства Элизабет Легран. Сид ответил, что нет. Что Элизабет Легран обязана вечным покоем его милосердию. Две смерти за три месяца для номера два славной Профилактики самоубийств — это ровно на два случая больше, чем надо. Охрана информации пришла к нему, чтобы помочь.

У него уже была заготовлена тонна байды. Он ее вывалил.

БОИ охраняет информацию при гипердемократии. Профилактика самоубийств — один из самых популярных институтов этой самой гипердемократии. В этой службе Сид — второй человек. Сид женат на дочери Игоря Венса. В данный момент Сид вошел в штопор. Это известно всем. Он бросил Миру Венс. Он даже стал якшаться с людьми из Наружной полиции и донимать их расспросами. Снова начал пить. Его загулы относятся к личной жизни, так что это его дело. Но он позволил подохнуть Лизе Легран, чтобы она спаслась от электрического стула. Пошел на поводу у эмоций и сознательно не выполнил задание. А это уже серьезное служебное нарушение. Он наносит ущерб репутации одной из самых популярных структур Города.

Дело Легран пока висит в воздухе. Отдел внутренних расследований решил спустить дело на тормозах — пока не выйдет срок его брака. Сид ведет беспорядочный образ жизни. Поселился в отеле. Пьет как бездонная бочка. Перестал себя контролировать. Разве он не возвращался семь раз за два последних месяца на крышу башни «Дионисия», откуда с его благословения прыгнула Лиза Легран? Разве не вел на исповеди, не далее как неделю назад, откровенно антигипердемократические речи? Судя по всему, его мысли направлены не в ту сторону. Он упрямо отказывается от всякой психиатрической помощи. Других агентов и за меньшее увольняют.

А тут еще Колин Паркер ухитрился улететь на тот свет.

Короче, Сид в дерьме.

Он в дерьме, но при этом занимает такое положение, что если пойдет ко дну, то всю свою Профилактику утянет за собой, а этого допустить нельзя. Надо замять дело Паркера. Агент вкратце описал обстановку. Часть операции он возьмет на себя. Колин Паркер исчезнет из всех списков. Он исчезнет из Гиперцентрала. И с трейсера Сида, если тот его им предоставит. Они подделают банковскую карточку Паркера и укажут, что он банкотруп с 20-х годов. Его абонементы и счета в этом случае аннулируются сами собой как ошибка системы. Они автоматически отправятся в корзину. Получится, что Колина Паркера вообще не существовало в природе.

Есть только одна закавыка.

В Блоке главный принцип — гласность. Результаты собираются каждые тридцать шесть часов и тут же распространяются по сети с открытым доступом. Как только Колин Паркер исчезнет из Гиперцентрала, он исчезнет и из компьютера Блока, но этого недостаточно. Отделу обработки данных полагалось выдавать отчет. Там проводится двойная сверка. Итог по компьютеру должен совпасть с итогом по архивам, и наоборот. Надо, чтобы Колин Паркер исчез из архивов Профилактики. До полуночи.

— Короче, — сказал Сид, — вы поручаете мне выкрасть официальный документ?

— Нет, — ответил агент в черном, — все, что от вас требуется, — это набрать ваши коды доступа и подержать мне дверь.

— И все это, — опять заговорил Сид, — все это вы, естественно, делаете, чтобы мне помочь?

— Мы охраняем покой абонентов от определенной информации, обладающей потенциалом тревожности. А вы, лейтенант Парадайн, сами ходячая информация с потенциалом тревожности.

Сид поблагодарил за комплимент, вручил ему свой трейсер и назначил встречу в тот же вечер в 23.00 на углу авеню Хайнц и Двадцатой улицы. Агент сгреб аппарат и быстрым шагом вышел из палаты. Сид слышал, как стучат его каблуки, когда он шел по коридору.

Они продолжали стучать у него в голове, пока он осторожно пытался размышлять. Визит БОИ мог означать только одно: ситуация накалилась до предела, так что можно и погореть, и он, Сид Парадайн, вольно или невольно оказался в этом замешан. Он прикинулся дурачком. Изобразил, будто принял все за чистую монету, точнее, позволил агенту вешать себе лапшу на уши и даже сумел удержаться и не упомянуть об остальных. О десятках людей, покончивших с собой накануне вечером, — а ведь для общественного мнения это настоящая бомба.

Он знал. БОИ знало. В сомнительной ситуации БОИ не станет связываться с зятем Игоря Венса, пока тот готов играть в их игры. Надо делать вид, что ни до чего не допер. Со всем соглашаться. Не болтать.

Малейший сбой — и он опять на пустыре.

Сид сгреб все, что было на прикроватной тумбочке. Изучал добычу. Россыпь таблеток, коллекция снотворных и болеутоляющих. Он проглотил три таблетки зольпина. Гипнотики сначала отключали его не хуже контрабандного наркотика, но потом он засыпал настоящим сном, восстанавливающим силы и проясняющим разум к моменту пробуждения. Минимум, учитывая тот кульбит, который он собирался совершить.

Потом он включил телевизор.


«…Блэкаут не является следствием исчерпанности энергетических ресурсов или диверсией маргиналов из зон, это защитный рефлекс системы питания. Столкнувшись с выходящим из ряда вон пиком потребления, она просто вынуждена была перезагрузиться. В Парламенте сторонники системы „Три-восемь“ празднуют победу. И действительно, при режиме „Три-восемь“ такого не могло бы произойти. Блэкаут станет веским аргументом в грядущей полемике. И хотя распределение деятельности абонентов по трем восьмичасовым группам действительно носит некоторые признаки тоталитаризма, недооценивать такие реалии, как перенаселенность и сверхпотребление, невозможно…»


«…Хватит ли в „Светлом мире“ электричества для всех? Вчера в результате скачка потребления Гиперцентрал был вынужден, оказавшись в безвыходной ситуации, отдать приказ о перезагрузке во избежание короткого замыкания. Воспользовавшись неразберихой, орды банкотрупов проникли в Город и безнаказанно предались грабежу и насилию. В настоящий момент вытеснением банкотрупов за пределы Города занимается Отдел борьбы с нелегальной иммиграцией. Можно не сомневаться, к полудню Город будет очищен. Тем не менее Внедритель рекомендует абонентам покидать дома только в случае крайней необходимости. Преступно настроенные маргиналы…»


«…Существует ли вероятность, что авария повторится? Игорь Венс, экс-Внедритель, необъявленный лидер Дюжины, а также генеральный директор „ВенсЭнерджиз“, отказался сообщить нам свое мнение по этому вопросу».


«…Электроснабжение восстановлено сегодня ночью в 3 часа и минут благодаря вмешательству Чарльза Смита, бывшего хакера, перешедшего на службу Внедрения. Таким образом, блэкаут продлился в общей сложности семь с половиной часов. Семь с половиной часов, во время которых Город являл картину подлинного хаоса».


«…Игорь Венс, опустив голову, торопливо направляется к лифтам. Понадобилось восемь охранников, чтобы оградить его от враждебно настроенной толпы, собравшейся на ступенях главного офиса „ВенсЭнерджиз“. Владелец контрольного пакета акций „Светлого мира“ должен снять с „ВенсЭнерджиз“ ответственность за блэкаут, унесший этой ночью больше жизней, чем двадцать водородных бомб. Напомним, что с окончания солнечной эры именно предприятие „ВенсЭнерджиз“ освещает Город, располагая в среднем восемью источниками энергии из десяти по всем секциям. Эта ситуация фактической монополии может обернуться против владельца компании, если начатое сегодня утром расследование…


…Повторяем репортаж с места событий. Давайте посмотрим. На часах 5.45, электроснабжение в Городе восстановлено полтора часа назад. На ступенях башни „Светлый мир“ толпа ожидает появления героя дня. Ему всего тридцать четыре, в прошлом он компьютерный пират, дважды отсидевший по восемнадцать месяцев в 24 году, а затем в 27-м — за промышленный шпионаж и уклонение от налогов. Год назад хедхантеры Внедрения привлекли его к работе, и теперь его таланты применяются исключительно в рамках закона. Сегодня около часа ночи Чарльз Смит на вертолете был доставлен к башне „Светлый мир“, штаб-квартире Гиперцентрала. Чтобы проникнуть в святая святых гипердемократии, Чарльз Смит получил ключ от Внедрителя Ватанабэ и поклялся честью, что не предаст огласке подробности проведенной операции. Кстати, в двери легендарного лифта Чарльз Смит вошел в полном одиночестве: сопровождавший его отряд БОИ был вынужден ждать внизу два с лишним часа, пока бывший хакер искал причину аварии и устранял ее. И вот двери открываются… Сначала появляются сотрудники Бюро охраны информации… Кажется, их много… Два, три, четыре ряда… Очень много… Пять… Шесть… А вот и Чарльз Смит, мы видим его в толпе агентов. Он словно после нокаута… Да, действительно, ночь выдалась трудной для всех… Чарльз Смит, вы можете объяснить нам в нескольких словах причину блэкаута?

— Было запредельное потребление. Система решила, что во избежание короткого замыкания необходимо перезагрузиться.

— Как вам удалось восстановить электроснабжение?

— Питание восстановилось самостоятельно.

— Как, простите? Не могли бы вы рассказать поподробнее?

— Система все время пыталась перезапуститься, и каждый раз внутренняя защита прерывала процесс. Пришлось отключить несколько очень энергоемких позиций, таких, как трансляция рекламы на облаках и ряд солнечных куполов, чтобы нейтрализовать аварийный сброс, и тогда система запустилась по-настоящему.

— Какова вероятность, что это может повториться?

— Не знаю. Перестаньте включать стиральную машину одновременно с посудомойкой, и тогда, возможно, мир уцелеет.

— Ну а если серьезно, каковы ваши оценки?

— Не знаю, говорю вам. Хорошо бы уничтожить часть людей, тогда бы мы точно потребляли меньше энергии. Только не спрашивайте, кого именно.

— Гм… Чарльз Смит, последний вопрос… Вы некоторым образом спасли человечество… Как вы себя ощущаете?

— Выше других на голову. Это довольно приятно.

Смит поворачивается к нам спиной и не без помощи окружающих его сотрудников безопасности пробивается сквозь толпу, собравшуюся на ступенях башни. У подножия лестницы его ждет служебная машина, чтобы доставить во Дворец Внедрителей, где он сделает официальный доклад…»


Сид убавил звук телевизора.

Чарльз Смит собственной персоной. Чарли-Глюк.

Чарли-Глюк. Нет, вы видали костюмчик? Видали часы и лаковые штиблеты? Четверть состава секционного БОИ — и все вокруг него. Гляньте на эту развинченную походку и на подкашивающиеся ноги.

Агент в черном посадил Глюка на заднее сиденье длинного лимузина со звездой на капоте. Потом сам сел рядом. Двое других заняли места спереди. Еще двое обогнули капот и загрузились на заднее сиденье с другой стороны. Последний крупный план лица спасителя человечества. Заметили этот тусклый стальной взгляд и складку возле рта?

Дверца хлопнула, и лимузин тронулся с места, рассекая толпу.

Вспышки сотен объективов на затемненном стекле.

Сид выключил телевизор. Он и так увидел достаточно. Он знал этого человека, как никто другой. И выражение его лица он тоже знал. Ему уже доводилось его встречать. Чарли только что заглянул в лицо собственной смерти — или что-то вроде того.

Гипнотики начинали действовать, и Сид медленно уплывал в двенадцатичасовой искусственный сон. Он плыл и отпихивал от себя воспоминание об одной странной перестрелке, случившейся одиннадцатью годами раньше.


Сиду снилась Нарковойна.

Каждый вечер он являлся на пограничный пост № 23, не зная, назначат его в караул или нет. Ожидание могло длиться до рассвета, и он часами слонялся между караулкой и пустырем, окружавшим штаб, вслушиваясь в бормотание радио, прерывавшее ночь лихорадочными сигналами тревоги, почти всегда ложной.

В караулке парни играли в стрелялки типа Killing A.I., тихо допиваясь до обычного финала — ежеутренней пьяной драки из-за того, что ас гашетки по фамилии Спонг неизменно сбивал больше злобных роботов, чем все остальные, вместе взятые. Остальные были мастера спорить и бить рекорды по брехне. Болтали они обычно про баб, которым все мало, про драки в каких-то подсобках — без единой царапины, про колесные глюки длиной в неделю, про то, как насиловали зонщиц, потому что все равно те — не бабы.

Сид держался особняком. От одиночества и безделья мысли втягивались в какой-то водоворот. Временами казалось, он сейчас спятит. Тогда он шел с оружием к паркингу, влезал на капот и разряжал обойму в заброшенный подъемный кран, стоящий в стороне от городских огней.

Сон скакнул еще дальше в прошлое, поплыли газетные заголовки.

Двадцатые годы и тогдашняя чума — наркотики. СМИ вываливали статистику, от которой содрогались сердца домохозяек. Широкое распространение тяжелых наркотиков среди детей. Восемьдесят процентов школьников принимают кокаин и кислоты. Бедствие грозило распространиться и на самых маленьких. Детонатором послужила трагическая смерть девочки по имени Битум (названной так, потому что она была зачата на тротуаре). Она получила опиумную зависимость еще в утробе матери (ее мать, уличная давалка, употребляла тяжелые наркотики) и умерла в возрасте семи лет, приняв лишнюю дозу в уборной детского сада (Битум развивалась небыстро и три года просидела в старшей группе).

Фотографии маленького сморщенного личика обошли весь Город.

Чтобы заткнуть глотку крикунам, министр внутренних дел решительно заявил, что в экстремальных ситуациях надо применять экстремальные меры. Одновременно пронесся слух, что некоторые крупные наркодилеры, одурев от мании величия, решили пойти во власть. От уличного сбыта до штурма властных структур путь не близкий, но сенсационный материал канала «Клерньюз» вскоре был подхвачен другими СМИ. Организованная преступность вербовала теперь не шпану из зон, а боевиков. Вертолеты внешнего наблюдения обнаружили их центры военной подготовки. Кадры эти прокручивали по всем каналам, и это повергло Город в ужас.

«Они готовятся к войне!» — орал пресс-атташе министра.

Это было 15 сентября 9 года.

Нарковойна была объявлена.

Сид только что бросил юридический факультет. Он жил в буферном квартале, в двухкомнатной квартире, кишащей насекомыми. Он угонял машины и участвовал в гонках с особыми правилами. Надо было напиться и нанюхаться чуть ли не до комы и мчаться потом без фар и без трейсера против движения навстречу грузовикам. Потом он ушел в новый бокс. Залы для бокса ночью открывались снова для другой игры, в не меньшей степени привлекавшей любителей тотализатора. Вызываешь на бой нескольких парней и выходишь на ринг. Парни бьют тебе морду, и главное — не давать сдачи. Вопрос самообладания. Надо продержаться как можно дольше, пока не рухнешь.

Сид продержался половину сезона.

Он знал, что однажды больше не встанет.

Он ушел на войну одним из первых.

После восемнадцати дней безделья на пограничном пункте № 23 батальон добровольцев взорвал свой первый склад. Там были тонны героина — в мешках с надписью «Сахар». Подрывники из саперной бригады сперли три мешка героина, и пограничный пункт № 23 неделю вонял блевотиной. Однажды утром одного из этих парней обнаружили повешенным на кране, а героин бесследно исчез из ящиков от снарядов, где его спрятали. Все решили, что это дело рук противника.

Назавтра их послали на фронт. Фронт: каменистое плато в двух часах от границы, в Северной наружной зоне. Они пуляли с полуночи до четырех утра, и когда уходили, земля была вся в гильзах.

В целом всем как-то полегчало. Противника даже не видали в глаза. Изредка откуда-нибудь прилетала пуля и кого-нибудь ранила. Сида задело в висок. Назавтра передовица «Клерньюз» славила подвиг добровольцев.

Решили это дело отметить. В подвале на скорую руку соорудили ринг. Несколько парней смотрели в сети матчи нового бокса. Они знали Сида и его легенду. Сиду пришлось выйти на ринг и продемонстрировать свои таланты. Его провозгласили героем дня, и парни на руках с триумфом понесли его к погранбару, где тринадцатилетние зонщицы делали практически все за несколько символических долларов. К трем часам танцы перешли в оргию, и Сид свалил. Остановился отлить у колючей проволоки, окружавшей Вторую секцию. Столько народу сегодня угощало его выпивкой, что дело грозило затянуться не меньше чем на четверть часа.

— Странная манера заводить друзей, — сказал кто-то за его спиной.

Сид вздрогнул.

— Это ты ради бабок или правда нравится?

— Пошел ты, — ответил Сид.

Он оглянулся, чтобы посмотреть на нахала. Глюк сидел на капоте своей машины. Он методично напивался, глядя куда-то вдаль, где простирались зоны.

— Говорят, здесь Лаборатории где-то неподалеку, — сказал Глюк.

— А вы откуда знаете? — ответил Сид.

— Наверняка брехня, — пробормотал тот, — как и все, что говорят.

— Как и все, что говорят про вас? — спросил Сид, потому что у него не хватало духу вступать в эти опасливые, вполголоса разговоры про таинственные Лаборатории.

— Вываливайте.

— Вы никогда не ходите в девкам. Если вам в руки попадается компьютер, вы становитесь просто гением. Вы самый большой псих из всех, кто здесь есть.

— Я не люблю маленьких девочек, и вы вроде тоже, тем лучше для вас. Я действительно разбираюсь в компьютерах. И если большинство придурков считает кого-то психом, то он, скорее всего, единственный вменяемый человек на всю округу.

Глюк ухватил бутылку и стал пить долгими жадными глотками, как будто это вода. Потом швырнул бутылку за колючую проволоку и снова уставился в дальние огни зон.

— У вас в Лабораториях кто-то есть? — спросил Сид.

— А у вас?

На самом деле между ними уже недели две существовала безмолвная связь. Связь двух мужчин, хранящих молчание, когда вокруг беснуется толпа. И вот их связь внезапно обрела реальность. В ту ночь Сид здорово разговорился. Глюк молчал и подпитывал его откровения водкой. Особо заинтересовала его история с папашей. В конце прошлого века, как и множество других семей, чьи доходы резко упали, старик несколько злоупотребил законом о неограниченных кредитах. После краха 99 года абоненты обнаружили, что их неотъемлемые человеческие права переходят к Министерству взыскания. Их тела подлежали конфискации. Однако эти неплатежеспособные должники сохраняли право расплатиться своими детьми. Оказавшись перед дилеммой, очень немногие главы семейств приносили в жертву себя. Расценки на детей до двенадцати просто зашкаливали.

Отец сдался сам за небольшую сумму.

Уже пятнадцать лет он гнил в Лабораториях.

Что там происходит, никто не знал. Слухи почти не доходили, доходил лишь непроницаемый ужас. Из него невозможно было извлечь никакой информации, как из бурления водоворотов на поверхности, когда под водой идет смертельная схватка. Говорили, что Лаборатории стоят на трех китах: медицинские эксперименты, торговля органами, проституция. Другие говорили, что это просто трудовой лагерь. Говорили экивоками, намеками, скороговоркой…

Уничтожение…

Слухи.

Одно было известно наверняка: люди поступали в полное распоряжение Лабораторий. Закон вступил в силу в ту же неделю, что и восстановление смертной казни.

Когда Сид досказал свою историю, гелиопрожекторы на границах уже занимались зарей, и несколько солдат из батальона блевали на стоянке. Сид убежал, боясь расхныкаться прямо на капоте машины Глюка. Вернулся на пограничный пункт пешком, один.

Три дня спустя Глюк сказал ему про операцию четвертого числа.

Это было верное дело.

Он дал ему сутки на размышление. Сид согласился не размышляя.

В ночь на четвертое октября он лежал на койке с открытыми глазами и смотрел в потолок, пока не рассвело. Рано утром он встретился с Глюком на паркинге. Всю ночь дул адский ветер, и крана по ту сторону границы не было видно. Они ехали часа два, и ни он, ни Глюк до конца пути не проронили ни слова.

Жилой комплекс «Луноклер» был средним по качеству строением, которым управлял инвестиционный фонд, не слишком интересовавшийся источниками доходов своих клиентов. Это был солнцешар старой технологии. Матовая краска на стенах. Нарисованный горизонт в виде горного уступа и над ним — бледно-желтая луна.

Там засели девять шишек наркобизнеса.

Они навинтили глушители. Ни одна система защиты не могла устоять перед Глюком. Они взломали девять охранных систем. В саду батальоны роботов-стрелков ржавели под струями поливальных автоматов. Собаки встали. Собаки легли от бесшумных пуль.

Они убили бандитов. Заодно прикончили их жен. Где-то так изрешетили кровать, что она рухнула, и два еще теплых трупа скатились к их ногам. Потом наткнулись на парнишку, который спускался по лестнице. Глюк хотел двинуть ему, чтобы тот отключился, парень стал вопить. Глюк ударил его прикладом. Парень скатился с лестницы. Они убежали. Прикончили четверых оставшихся преступников. Последняя квартира загорелась. Сработала сигнализация, следом под лай уцелевших собак взвыла другая.

Они покинули «Луноклер» в семь утра. Остановились в первом попавшемся мотеле. Дежурный администратор принял их за пару бандитов-педиков. Каждый полчаса простоял в душе. Потом Глюк позвонил своему безымянному начальству и сказал, что задание выполнено. Ему ответили, что они получат то, чего хотели.


Его старик так и не сел в поезд. Он умер, когда приказ о его освобождении поступил в администрацию Лабораторий.

3

Из паркинга Блока было два выезда: один вдоль фасада дома 169 по Двадцатой улице, другой — на темную Форчун-сквер, рядом с входом в метро. Сид медленно выехал из паркинга и заметил черную «махиндру» возле входа в киноклуб. На таких машинах обычно ездили младшие чины из БОИ. За рулем кто-то сидел.

Сид сдал задом до тупика, куда подвозили продукты для «Короля гамбургеров», где обычно столовалась Профилактика. «Махиндра» стояла прямо по курсу, с выключенным двигателем. Водитель выбросил картонный стаканчик поверх опущенного стекла. Он его не увидел. Сид встал на нейтралку и посмотрел на часы. 23:17.

Он знал, что долго ждать не придется.

Он смылся из больницы около восьми. С плохо залеченной раной, накачанный обезболивающим. Отыскал общественный телефон-автомат в дальнем закоулке больничной прачечной и позвонил Мире на ее домашний номер в родительскую берлогу в Купольной долине. Риск прослушивания нулевой.

Она пригнала его мотоцикл на паркинг Блока. В десять тридцать они встретились. Сид забрал свой «триумф». Фирменный комбинезон «ВенсЭнерджиз» болтался на Мире как на вешалке. Зубы у нее стучали, она таращила глаза и каждые десять секунд уверяла, что ничего не приняла, ничего, совершенно ничего не приняла. Она спросила, подумал ли он. В пустом паркинге слова отдавались гулким эхом. Он попросил ее, если можно, орать шепотом. Потом как-то так вышло, что они стали трахаться на заднем сиденье. Она снова требовала, чтоб он сделал ей ребенка. Он предпочел оплодотворить бетон.

Потом он улизнул, предварительно повторив ей, что надо делать. Включить двигатель в 23:10. Оставить машину. Заблокировать дверцу. Ждать его у главного выезда.

На углу Хайнц и Двадцатой уже стоял тот тип из БОИ. Сид тщательно продумал свой выход. Он выжал из своего «триумфа» максимум грохота. Остановил прямо посреди тротуара. Тип из БОИ не выдержал и сказал что-то такое восхищенное по поводу «зверюги». Мощные машины сближают мужские души. Они обменялись рукопожатием. Тип из БОИ был в штатском. Каскетка и шарф закрывали его лицо, добровольно стертое обширным искусственным ожогом. При нем был кожаный саквояж. В открытой кожаной пасти саквояжа зияла пустота. Он был широкий и вместительный. Похоже, Сид не ошибся в своих догадках.

Они получили еще одно весомое подтверждение, когда он нелегально проник на свое место работы. Сид впустил агента в черном в Блок. Отвел его в Архив. Тот оставил его караулить у двери.

Шесть минут ожидания. Как только он переставал действовать, мгновенно накатывал страх.

Он сейчас ни много ни мало собирался нагреть БОИ. Если все сорвется, то впереди знакомство с Отсеком. Никто не знал, что там происходит, но говорили, что там практикуют особого рода пытку. Чистую пытку. Говорили, что приговоренные к Отсеку проводят там не больше пятнадцати минут. И выходят спятившими навсегда. Или не выходят вовсе.

Вернулся агент в черном. Саквояж — набит под завязку. Сид сделал вид, что ничего не заметил. Они проделали весь путь в обратном направлении, остановились у автомата с напитками. Сид стал разыгрывать алкаша, полное ничтожество. Он спросил у агента, по какому телефону с ним связаться, может, в будущем сделают еще какое-нибудь полезное дельце, одна служба окажет любезность другой. Описал ему агонию Колина Паркера с шуточками санитара из морга. Сказал, что нажрался лекарств и эта водка, наверно, уже перебор. Потребовал у агента свой трейсер — ну, чтобы не убиться на мотоцикле. Он съездит к Венсам в Купольную долину, навестит последний раз жену перед расторжением. И похабно подмигнул.

Тип из БОИ вроде все схавал. Он вернул ему трейсер. Они пожали друг другу руку, прощаясь на углу Хайнц и Двадцатой. Сид предложил подвести его. Тот сказал, что запарковался тут рядом, на Форчун-сквер. Сид завел свой «триумф» и рванул с места.

Несмотря на свое состояние, Мира выполнила его инструкции отлично. Она ждала его, спрятавшись за выступом у въезда в паркинг. Он соскочил с мотоцикла на четвертой скорости. Она села на его место. Он сунул свой трейсер в карман ее комбинезона.

Его машина ждала в паркинге. Мотор был включен. Дверца водителя открыта.

Он услышал, как «триумф» взревел, потом утих вдали.

Он надеялся, что агент тоже это слышал.

Он увидит Миру завтра — на расторжении. Он вздохнул. На торпеде остались следы кокаина. В салоне витал запах тубероз. Он опустил стекло и посмотрел на часы. 23:20.

Появился агент. Его силуэт возник в пучке света от неоновой вывески киноклуба: жалкая рахитичная фигура, голова тонет где-то между каскеткой и шарфом, саквояж оттягивает руку. Сид правильно вычислил машину. Агент махнул рукой. «Махиндра» подъехала. Он открыл багажник и бросил туда саквояж. Потом сел в машину, и она двинулась в направлении Паккард-бульвара. Сид заметил номерной знак и сосчитал до пяти, прежде чем начать преследовать «махиндру». Проезжую часть успели кое-как расчистить, и кучи обломков были свалены на полосу такси. В этот поздний час траурного дня на улицах почти никого не было. Сид дал машине БОИ чуть-чуть оторваться.

Они выехали из центра. «Махиндра» уверенно катила к югу. Она проехала площадь Светлого мира, затем всю Майкрософт-авеню и катила дальше вдоль набережной реки Железки. После перекрестка с Субтексом машина БОИ по-настоящему выжала газ. Сид прибавлял скорость постепенно. Похоже, «махиндра» направлялась к границам Города. В этом случае он найдет ее на южном транссекционном шоссе, там будет больше машин, и легче скрыться.

Сид увидел улетающую по скоростной полосе «махиндру», едва выехав на автостраду. Лавируя между машинами, он пристроился за грузовиком, заваленным раздолбанными мотоциклами. Теперь он был уверен, что агенты его не заметят. Мира, должно быть, уже добралась, и если они его отслеживают, то трейсер сообщит, что он в доме номер один по Венс-авеню. Он надеялся не напороться на патруль Дорожной профилактики. Ездить без трейсера — серьезное правонарушение, зачастую скрывавшее другие преступления, и служебные машины с городскими номерами — вроде его нынешней — по ночам рыскали по дорогам и отлавливали тех, кто не подавал сигнала.

Он катил так минут двадцать, и, пока часть мозга следила за задними огнями «махиндры», ехавшей в двухстах метрах впереди, и попутно высматривала полицейских, другая часть распутывала всплывавшие клубки дневного сна.

Вскоре после так называемой победы, которой Город был обязан им с Глюком, его напарник растворился в воздухе. В последний раз Сид видел его на самом последнем матче нового бокса — через месяц после капитуляции. Хозяин зала и его букмекер предложили устроить Сиду неслабую лебединую песню. Стремление смыть вину кровью, усиленное опытом войны и смертью отца, заставило его принять их деньги как необходимый трамплин для нового старта. Зал находился на берегу реки Железки, и жуткая куча народу набилась туда поглядеть на его последний мордобой. Поболеть за него пришел и кое-кто из ветеранов, среди них — Глюк в обществе странной девчонки. Всю дорогу, пока Сида дубасили на ринге, девчонка и Глюк не сводили с него двух совершенно одинаковых взглядов. Ей было лет четырнадцать, мультяшная мордочка, где каждая черта четче, чем надо. От такого лица делается не по себе, и человек поневоле отводит взгляд. Невозможные глаза — сто процентов Глюк, только еще больше. Они как будто притягивали свет.

В ту ночь Сид побил собственный рекорд, рухнув только на восьмом атакующем, показав небывалое время сопротивления в двадцать пять минут и сорок две секунды, а когда он пришел в сознание и открыл глаза, ни Глюка, ни девочки среди склонившихся над ним лиц не обнаружилось. В последующие дни он пытался связаться с Глюком. Домашний телефон не отвечал. Номер трейсера Глюка числился за другим человеком. В конце концов Сид махнул рукой и смирился — до тех пор, пока он не сделал открытие о реальных мотивах Нарковойны, в свете которого все грандиозные битвы предстали кровавым розыгрышем. Первыми, кто поверил и попался, стали они с Глюком.

Нарковойна была всего лишь войной преступных группировок.

С 4 октября прошло полгода, ночные кошмары только начинали блекнуть. Он записался в школу полиции — три курса юрфака и военное прошлое давали определенное преимущество. У него была постоянная девушка, стипендиатка из зон, еще беднее его.

Жизнь вроде налаживалась.

Это событие не наделало большого шума. Сид наткнулся на него почти случайно, пролистывая экономические страницы «Клерньюз».

«Светлый мир» купил «Кураре».

«Светлый мир» купил «Фармако».

«Светлый мир» скупил «Драгсторз».

«Светлый мир» прибрал к рукам все аптеки Города.

Несколько недель спустя к двадцати четырем правам человека прибавилось двадцать пятое, и эта новость вышла на первые полосы газет. С 97 года, когда были приняты право на молодость, право на красоту и право на комфортный минимум, Внедрение не меняло Основной закон гипердемократии. Благая весть из пяти первых секций — политического и экономического центра Города — пороховой дорожкой докатилась до медвежьих углов, прозябающих у пограничных стен.

Всякий абонент «имел право решать моральные проблемы по собственному усмотрению».

В гигантском комплексе тропических теплиц, расположенном в Двадцатой зоне, «Светлый мир» посеял мак — между двумя кофейными плантациями. Героин, кокс и легальные амфетамины заполонили полки супераптек. Суперфармацевтика приносила больше дохода, чем энергетика и вооружение.

Прибыль оседала в «Светлом мире».

Войну финансировал «Светлый мир».

Глюка как будто подтачивало изнутри какое-то мучительное подозрение. Он все время шутил насчет смерти, в том числе и собственной, но добавлял, что хотя жизнь — штука никчемная, она слишком мало его волнует, чтобы сознательно с ней покончить. Глюк любил всякие аутотренинги по телевидению и говорил, что это единственное, что еще способно его рассмешить. Глюк плевать хотел на человечество и на все благоглупости, ведущие к единственной заветной цели — четырем стенам личной собственности, куда можно напихать бьющиеся предметы и живых людей, а потом вместе поглощать продукты питания. Глюк говорил, что практически нет целей, за которые стоит бороться.

Он спросил у Сида, есть ли у него цель. Сид ответил отрицательно.

В ночь на 4 октября он заметил во взгляде Глюка особый огонь, когда тот приготовился стрелять. Мрачное удовлетворение человека, убедившегося в реальности своих подозрений, которые предпочел бы считать бреднями.

Глюк наверняка знал больше, чем он.

Сид нашел его адрес через Комитет ветеранов. Глюк жил в тупике Джонни Уокера. Небольшой домик в старом квартале, красный кирпич и металлические двери с номерами. Двор, где малышня играла в футбол среди веревок с бельем, — прямо открытка столетней давности.

Глюка дома не было. Сид вскрыл дверь с помощью кредитной карточки. В квартире полная пустота. В ванной в швах между плиткой — засохшая кровь. Внутренняя поверхность ванны отмыта плохо, на фаянсе неуловимый красный налет. Зеркало разбито. И ничего, что навело бы Сида на какой-то след.

Они так больше и не виделись. С тех пор прошло десять лет.

«Махиндра» взяла вправо, чтобы съехать с дороги. Это положило конец воспоминаниям. Он снизил скорость и дал им чуть-чуть оторваться. Зоны начинались всего в нескольких километрах от шоссе, и дорога, по которой надо было ехать, вела в места, куда люди наведывались редко: частные вертолетные площадки, заводы, свалки и пустыня вокруг.

Сид съехал на дорогу и удвоил внимание. Через двести метров выключил фары. Сзади послышались сирены. Они приближались со страшной скоростью, и он на всякий случай съехал на песок, куда не доходил свет галогеновых фонарей. Его обогнал грузовик и унесся в направлении, куда исчезла «махиндра». Судя по коду номерного знака, грузовик был из транссекционного морга. Позади снова завыла сирена. Во весь опор пронесся мимо второй холодильник, потом третий, потом четвертый. Сид поежился. С каких это пор покойницкие фургоны ездят под вой сирен, словно их клиенты заплатили двойную цену, чтобы доехать побыстрее? Он вышел из машины и огляделся. Он стоял в двух шагах от вертодрома на широком плато над промзоной. В ту же сторону уходила дорога. Она петляла вокруг холма, к долине вел мягкий уклон. Свернуть с дороги и ехать напрямик было абсолютно невозможно: на спуске плато внезапно обрывалось отвесной стеной. На машине нереально. Сид подошел к краю выступа.

И увидел.

Три десятка машин, припаркованные бок о бок в пустыне. Вокруг копошились люди, выкрикивали непонятные Сиду приказы. Здание: компактный низкий блок метров двадцать длиной, на одном конце — тонкая труба, вовсю пыхтевшая дымом. Сид никак не мог поверить в то, что разворачивалось у него перед глазами. Разум отбрасывал собственные доводы. Надо было убедиться, увидеть ближе. Он вытащил фотоаппарат и навел на максимальное увеличение. Видоискатель забегал по песку. Потом по стертым лицам агентов в черном. Резкие жесты и вращающиеся обода колес. Красные отблески на хроме грузовиков. Слишком далеко, на резкость навести не удавалось. Глаз видел тысячекратно увеличенные детали, и мозг не в силах был собрать их воедино. Машинные заклепки. Слои дыма. Стрелка крана. Грузовик, сдающий задом к открытой топке. То, что выгружают.

Он убрал аппарат в карман куртки и сделал глубокий вдох. Начал спускаться. Склон был не таким крутым, как показалось. Он не спешил: темно, видно плохо, и за песок не ухватишься. Он двигался осторожно, лицом к склону, перенося вес тела на руки, чтобы почва под ним не осыпалась. И все-таки в какой-то момент съехал, но долгое скольжение, приведшее его к цели, прошло незамеченным из-за темноты и грохота техники, перекрывшего остальные звуки.

Он находился в пятидесяти метрах от топки. Большинство агентов, сгрудившихся возле нее, стояли к нему спиной. Ряды фургонов в ожидании разгрузки образовывали удобное укрытие. Фургоны были крупногабаритные, такие использовались после катастроф и терактов. Он подошел поближе. Потер ладони, стряхивая камешки, впившиеся в кожу во время падения. Он увидел, что за рычагами крана сидит парень с человеческим лицом. Гражданский. Справа и слева от него стояли агенты. Сам молодой, хилый, весь трясется. Сид увидел, как кран промахнулся и схватил пустоту. Раз, второй. На земле трое агентов, видимо руководивших операцией, разразились бранью. Тут Сид увидел «махиндру», которую выслеживал, — она стояла вместе с остальными машинами. У него мороз пробежал по коже. Он прижался к борту фургона.

Какая вонь…

Сид всем весом навалился на дверцы фургона и нажал на кнопку замка. Дверцы открылись, он придержал их, чтобы заглушить щелчок.

Сердце стучало прямо в ушах.

Какая вонь.

Он поднялся в фургон. Закрыл за собой дверь.

Взглянул. Отвел глаза.

Заставил себя смотреть. Снова смотрел, борясь с тошнотой.

Толстяки. Сваленные в кучу, как куски мяса на прилавке у мясника. Толстяки, лежавшие штабелями от пола до потолка. Они выпадали из плохо закрытых холодильных камер, валялись на полу на брезенте, заменявшем саван. Их было штук сорок, может, больше. Груды мяса, разделенные для приличия простынями, кинутыми между трупами. Невыносимо было видеть эту массу, как будто слипшуюся в единое целое. Кровавую, бесформенную, синюшную. Розоватое трупное мясо, дряблая плоть, вся в ранах и синяках, в крови и в дерьме. Лица, искаженные ужасом внезапной смерти, закатившиеся белки, разинутые рты, откуда словно несся последний крик. Или лица отсутствующие, неопознаваемые, разбитые всмятку. Или заплаканные, или бесконечно грустные, или наконец успокоенные.

И эта вонь с примесью формалина.

Сид заставит себя действовать как коп и загнал ужас поглубже в печенки. Он посмотрел на часы. 1:32. Он дал себе пять минут.

Он вытащил аппарат и сделал дюжину снимков. Переключился на видеосъемку. Попробовал сделать панораму, несмотря на дрожь в руках. Он снимал и чувствовал себя психом, извращенцем, и поток снимков расплывался в ровном свете дежурных фонарей, и казалось, они не могут быть реальностью. Большинство трупов было без бирок. Ни у одного не обозначено имени-фамилии. Редкие бирки на пальцах ног: X или Y, дата, время и предполагаемая причина смерти. Смерть была недавней. Окоченение уже присутствовало, синюшность формировалась. Двадцать пять — тридцать часов максимум. Он спрятал аппарат и рискнул посмотреть на этот кошмар вблизи. Может, он и был извращенцем, но действовал, как нормальный коп, и, несмотря на противоречивые чувства, которые охватили его, прежде всего и главным образом руководствовался в своих действиях вопросом почему.

Сид вдохнул, и тут же свело желудок. Он задержал дыхание. Слабый намек на ответ явился, когда он сосредоточился на причинах смерти, накорябанных на бирках:

«Самоубийство».

Он посмотрел на часы: 1:38.

Прижался к левой дверце и приоткрыл другую. Створка открылась, впустив горячий и свежий воздух и шум какой-то перебранки со стороны печи. Он выбрался из фургона. Убедился, что путь свободен. Большинство людей сгрудились у топки и что-то говорили в трейсеры. Остальные следили за дорогой. Часовому на кране были видны все входы и выходы. Сид приготовился к спринту. Перегнувшись пополам, он бросился вперед, к холму, вслушиваясь в урчание крана, свидетельствовавшее о том, что его не заметили. Когда он проделал три четверти пути, рычанье смолкло, и Сид понял, что он пропал. Но все равно продолжал мчаться, выжимая двойную скорость из усталого тела. Когда он достиг холма, тело в конце концов сдало. Он рухнул на склон и стал хватать ртом воздух, как вынырнувший из воды. Ему казалось, что смрад из фургона пропитал все его существо. Он откинул волосы с лица, закатал рукава, и его вывернуло. Вытер глаза. До него дошло, что нет ни криков, ни приказа остановиться, ни направленных на него фонарей. Ни выстрелов.

Он осторожно оглянулся.

Кран застопорился, потому что по нему спускался паренек.

Кран застопорился на полпути, его челюсти зависли над пустотой. Парень вцепился в металлические прутья на середине спуска и замер. До Сида долетали крики, слов он не мог разобрать. Только мольбу в голосе паренька. Угрозу в голосах агентов. Потом несколько минут нерешительности. Потом паренек прыгнул. Невероятный, даже какой-то грациозный прыжок перенес его за пределы группы, поджидавшей его спуска с крана, и завершился неудачным падением на скопление машин. Парень встал, опираясь на одну ногу, и попытался бежать. Сид увидел, как он хромает в его сторону. Он увидел, как агенты окружают его.

Он услышал звук выстрелов. Беглец рухнул на землю. В последний раз дернулся и застыл.

Агенты подошли и встали вокруг, заслонив его от Сида.

Они продолжали стрелять по мертвому. Они стреляли, пока Сид полз вверх по склону и пока он думал, что еще немного — и он сможет оказаться не где-нибудь, а в номере 191 гостиницы «Нокиа-Хилтон», но вскоре песенка пуль навеяла ему другой мотив, который стал тяжело колотиться у него в мозгу, как кровь в висках перед казнью:

В СВЕТЛОМ МИРЕ СЧАСТЬЕ — ЭТО НЕ СОН.


Содержание:
 0  вы читаете: Город Сумрак Crepuscule Ville : Лолита Пий  1  продолжение 1
 2  1 : Лолита Пий  3  2 : Лолита Пий
 4  3 : Лолита Пий  5  Часть вторая Смерть хакера : Лолита Пий
 6  5 : Лолита Пий  7  4 : Лолита Пий
 8  5 : Лолита Пий  9  Часть третья Голубая сталь : Лолита Пий
 10  7 : Лолита Пий  11  8 : Лолита Пий
 12  6 : Лолита Пий  13  7 : Лолита Пий
 14  8 : Лолита Пий  15  Часть четвертая Экзит : Лолита Пий
 16  10 : Лолита Пий  17  9 : Лолита Пий
 18  10 : Лолита Пий  19  Часть пятая Перед сумерками : Лолита Пий
 20  12 : Лолита Пий  21  13 : Лолита Пий
 22  14 : Лолита Пий  23  11 : Лолита Пий
 24  12 : Лолита Пий  25  13 : Лолита Пий
 26  14 : Лолита Пий  27  Использовалась литература : Город Сумрак Crepuscule Ville



 




sitemap