Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 2 : Лев Пучков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 2

— Антон! Анто-он!

О! Как звучит — Антон! Почти Антуан. С этаким леможским прононсом, сильно в нос: «Антуан». А-ха! А голосок-то какой певучий да зазывный! Мадемуазель Жане.

Коко Шанель. Круассаны с апельсиновым соком и кофе, варенный в песочной жаровне. Эротика в розовом мраморе!

Можно подумать, что мы во Франции. И солнце как раз светит так ласково, так нежно, лживо обещая мировое благоденствие минимум на неделю вперед, будоража воображение самовольно вползающим в неоднократно травмированную черепную коробку фантомом бесконечных виноградников с налитыми янтарным золотом бусами грядущих бордо, божоле, шато де — сколько их там…

— Анто-он! Антоша! Черт… Да где ж запропастился этот тунеядец?

Ну вот — последнее совсем напрасно. С неба на землю. А я уж было возомнил себе невесть что. Чуть ли не Сент-Экзюпери. Славный летчик, легендарный романтик. Всю жизнь мечтал стать летчиком и бороздить какие-то там, к известной матери, просторы. Увы мне, увы — я отнюдь не летчик. Я скорее товарищ из летучего отряда. Это я — Антон, прошу любить и жаловать. Когда пришла пора представляться, я ничтоже сумняшеся назвался атаману своим подлинным именем. Подумал почему-то, что рабочая фамилия Шац может вызвать у моих спасителей отнюдь не самые радужные эмоции. Казаки все же. И вообще, что-то размечтался я сегодня не в тему: виноградники, французели, розовый мрамор… Видимо, до сих пор препараты мерзкие кабинетноориентированные действуют. Францией здесь даже отдаленно не пахнет: ежели только я не отстал сильно от жизни за последнюю неделю и станица Литовская Стародубовской губернии не попросила политубежища на исторической родине Бурбоновского тейпа. И прононс тут ни при чем. Татьяна позавчера весь день стирала, вешала белье во дворе, а было сильно студено — вот и подхватила насморк. Сплошная проза.

— Анто-он! Ты где? Ты не упал там где?

Джохар с пониманием смотрит на меня, разевая белозубую пасть, и лениво потягивается, прикрывая умные глаза. Ничего, мол, не поделаешь, приятель, такая вот у нас хозяйка настырная да голосистая.

Джохар — это не глюк, не игра больного воображения и вообще явление, имеющее самое отдаленное отношение к бывшему президенту суверенной Ичкерии. Как гласит легенда, год назад соседская сука в очередной раз неурочно ощенилась и приплод решили утопить — и так собак по станице бегает немерено, шагу ступить негде. Ликвидацию производили дети с обоих дворов и, дабы как-то оправдать сие жестокосердное деяние, обозвали четыре слепых комочка шерсти привычными слуху каждого казачонка именами: Джохар, Шамиль, Салман и Мовлади. Так вот: Шамиль, Салман и Мовлади вполне благопристойно захлебнулись буквально с первых попыток, а вредный Джохар, более крупный и жизнестойкий, нежели его собратья, долго не желал расставаться с жизнью. Голова щенячья упорно выныривала на поверхность каждый раз после очередного толчка палки, которой орудовали дети, крохотный розовый нос в черных крапинках умоляюще вздергивался вверх, к солнцу, натужно пускал пузыри, не желая навсегда пропадать в вонючей мутной луже. Проходящий мимо Илья (ныне покойный муж Татьяны) не смог вынести такого зрелища и отнял у детей щенка.

Так и остался Джохар на подворье и вскоре стал полноправным членом казачьего сообщества. Вон он сидит — здоровенный умный кобелино с разноцветным носом, обжора и лентяй…

— Анто-он! Да Господи боже ж мой! Ну куда ты запропастился?!

— Да иду, блин, иду! — грубовато буркнул я, в три приема поднимаясь с завалинки, на которой до сего момента отдавался не по-зимнему ласковому солнцу, и пошлепал за угол. — Чего раскричалась-то? Горит, что ли?

Выскочившая на крыльцо Татьяна озабоченно осмотрела меня с ног до головы и открыла было рот, дабы высказать свое сомнение в целесообразности моего нахождения в течение столь длительного периода на улице. Но напоролась на мой суровый взгляд и резко переменила мнение.

То-то же! Я тут вот уже вторую неделю борюсь за свою независимость, и плоды этой борьбы место имеют: как с беспомощным инвалидом, требующим пристального ухода, со мной уже никто не смеет разговаривать. Я воин, мужик. Не дам сатрапам возобладать — особливо тем, которые в юбках.

— Да я это… Ну, того, — Татьяна замялась, подыскивая предлог — желание побранить меня за нарушение режима, судя по всему, уступило место атавистическому смущению девицы перед сердитым добрым молодцом. — В общем, хотела попросить — ты того… Ну, сенца коровам закинь в ясли. Все равно гуляешь ведь — так хоть польза будет. Сумеешь?

— А там у тебя автокормилка-автопоилка, и пульт с шестистами рычагами, — съязвил я, направляясь к сеновалу. — Ты меня совсем за инвалида держишь?

— Да ты ж городской, — примирительно бросила мне в спину хозяйка. — При чем здесь инвалид? Сколько титек у коровы-то, хоть знаешь?

Я прекратил движение и озадаченно обернулся. Вот так вопрос! А действительно — сколько титек? Надо было в школе лучше учиться, запоминать, когда зоологию преподавали. Ну и сколько же титек? Или это очередной сельский прикол?

— Полагаю, это вопрос непринципиальный, — отчего-то покраснев, буркнул я. — Это, в общем-то, не влияет на удои, насколько я знаю…

— «Непринципиальный»! — передразнила меня Татьяна. — «Полагаю»! Тоже мне, каменные джунгли! Смотри — не разберешься с сеном, позови, я помогу. — И озорно подмигнув мне, скрылась за дверью.

— Ух, зараза! Погоди, поправлюсь окончательно, я тебе покажу, где раки зимуют, — с чувством вымолвил я, глядючи вслед хозяйке. И, подавив противоречивый вздох, заковылял к сеновалу.

Вот таким макаром я здесь прохлаждаюсь уже девятый день. Как справедливо заметил седовласый горский воин

Гасан (УАЕД), «они не правильно меня кололи», имея в виду намеренное выведение из строя моего железного организма вредоносными кабинетными (ЦН). Нейролептический плен отпускает неохотно, с большими потугами и незначительным прогрессом. Возможно, это вызвано отсутствием квалифицированного медицинского вмешательства и какой-либо медикаментозной помощи организму извне. Насколько мне известно, мое теперешнее состояние мало чем отличается от состояния любого нормального индивида, насильственно посаженного на иглу. А таковые индивиды самостоятельно избавиться от пагубного привыкания не могут, даже будь они йогами-ударниками или мастерами спорта международного класса по преодолению наркотической ломки. Им эскулап с препаратами нужен да уход правильный. Но увы — то, что я выше перечислил, в станице Литовской и близлежащих окрестностях отсутствует напрочь. А есть местный фельдшер — тутошний помощник смерти Серега Бурлаков, которого в недалеком прошлом вышибли из какой-то воинской части за пьянство. Ему атаман и поручил мой «вывод» — как говорится, за отсутствием гербовой на простой пишем. А тут, насколько я понял, слишком простая.

— Ляжать! Непрерывно ляжать! Никуда, на улицу, на хер, не выпускать! Молоком с медом поить! Капустой квашеной кормить, огурцами солеными, яблоками мочеными! Молоки селедкины давать. В баню таскать через день! И выйдет все, на хер, — через жопу да пот. А я буду заходить смотреть. Да — коль помрет ненароком, сразу позовите. Я его вскрою, посмотрю, отчего помер…

Вот таким примерно образом проинструктировал литовский коновал Татьяну, когда произвел первичный осмотр. На мой дурацкий вопрос по поводу вспомогательных препаратов и меднаблюдения фельдшер грозно выпучил глаза и инспекционным тоном рыкнул:

— Какие, на хер, препараты?! Сдурел? Такие сложные хворобы только естественным путем и лечатся! Через жопу и пот. Ляжать! — И гордо удалился, не преминув на прощание стрельнуть у Татьяны бутылку водки.

Домочадцы, как ни странно, наставления этого противного коновала восприняли буквально. Не усомнились ни капельки. И с ходу принялись пичкать меня квашеной капустой, огурцами, молоками, затем навели пару литров кипяченого молока с медом. А после того как я, плача от бессилия, вынужден был все это употребить, потащили в баню, где на пятнадцатой минуте пребывания в страшной жаре ваш покорный слуга благополучно и обверзался прямо на полке. Не по злому умыслу, а ввиду несовместимости употребленных накануне ингредиентов. Стыдно было — хоть застрелись. Хорошо, пацаны не видели: случился сей конфузец, когда меня мыла Татьяна, не доверившая сыновьям столь ответственную процедуру. Она все-таки женщина, всякого повидала на своем веку. В общем, сплошная принудительная гомеопатия с обсерваторским уклоном.

Однако ничего — не помер и даже поправляюсь, недавно ходить начал. Состояние примерно то же, как в ходе выздоровления после ранения — со мной ранее неоднократно такое случалось. Только, как мне кажется, в этот раз силы возвращаются ко мне слишком долго. То ли Бурлаков идиот, то ли я старею быстрее, чем хочется. Но — долго, очень долго…

Курию над моей загадочной персоной атаман после непродолжительных размышлений вручил своей родной сестре — Татьяне Егоровне Жирносек. И вручил, как мне кажется, не без дальнего прицела.

— Ты чего, нах, такой дорогой? — поинтересовался атаман после того, как мы приехали в станицу и он совместно с доверенным лицом пересчитал «снятые» с операции деньги. — Знаешь чего, нах? Или сделал чего, нах?

— Понятия не имею, нах, — простодушно соврал я. — Ничего не сделал, ничего не знаю. Нах.

— Он еще дражница! — весело воскликнул атаман, даже не сымитировав попытки возмутиться. Вообще-то говоря, казаки волею судьбы отхватили такую сумму, что я, как мне кажется, мог бы и потяжелее выпендриваться здесь. Например, накатить всем подряд в пятачину, оты-меть полстаницы казачек, а в завершение обверзать квадратно-гнездовым методом главную площадь и поджечь штаб, где еженедельно собирается казачий круг для решения насущных вопросов. Но я не так воспитан. Да и не под силу мне вышеперечисленные развлечения — слаб я… — Он еще прикалывается! Так-таки ничего не сделал, ничего не знаешь? А за что ж, нах, такие деньги?

— Подозреваю, что люб я им, — высказал я предположение. — Безмерно. Безраздельно. А любовь, сам понимаешь, — она дороже всяких денег. Устраивает такой вариант?

— Ну, хрен с тобой, пусть будет так, — достаточно быстро сдался атаман, подтвердив тем самым мое давешнее предположение, что обитатели ЗОНЫ умеют уважать чужие тайны (если получают за них большие деньги). — Хрен с тобой. Мы тебя выходим, выкормим, на ноги поставим. В обиду не дадим — через тебя, нах, мы такой навар поимели с этого дозора, что теперь долго нужды ни в чем знать не будем. Потом как думаешь жить? Куда подашься или у нас останешься?

— Пока не знаю, — уклончиво ответил я. — Вообще мне пока нельзя на большую землю. Всякие разные нехорошие ребята ищут меня. Смерти моей желают. Хотел бы, если не прогоните, пока у вас остаться. Я пригожусь — я многое умею…

— Ну и любо! — наотмашь облагодетельствовал атаман. — Оставайся, живи. Горя за нами знать не будешь. Ты нам как брат будешь. Только об одном прошу. Насчет денег того… ну, короче, не надо никому. Лады?

— Тоже мне, тайна! — ухмыльнулся я. — Те, кто с тобой был, знают, что в «дипломатах» не лаваши лежали. Полагаю, в настоящий момент уже вся станица об этом знает — такие новости разлетаются быстрее ветра.

— А вот и не прав ты, — хитро прищурился на меня атаман. — Те, что со мной были, люди надежные. Язык умеют за зубами держать. Ну подумаешь — деньги. А сколько? Никто не знает. Я специально слух пустил — триста тыщ рублей. Главно, смотри сам не проболтайся. Тебе ж на руку молчать — как только в ЗОНЕ узнают, что такие деньги взяли, обязательно начнут интересоваться: а кто ж такой дорогой?! Так что смотри — не болтай лишнего…

Итак, атаман поверил, что я останусь у них навсегда, и с ходу подсунул меня своей сестренке, преследуя, как я уже говорил, определенную цель.

Татьяна — казачья вдова. Полгода назад ее мужа убили чечены. Он возглавлял верховой разъезд, который после дежурной ночи, под утро, ненароком напоролся на банду, состоявшую из двух десятков бойцов. Банда собиралась просочиться через терскую границу на территорию Стародубовской области и заняться там чем-то нехорошим — судя по тридцати килограммам тротила и десяти противотанковым минам, изъятым после в числе обычного снаряжения.

Разъезд, насчитывавший четверых казаков, занял рубеж и принял неравный бой. Пока мужики в станице собрались да проскочили на пальбу с тяжелыми пулеметами, четверо станичников пали смертью храбрых, оставив неподалеку от своей высотки шестерых мертвых «духов».

Но раствориться в лесах и благополучно пересидеть там дневку банде не удалось. Страшен был гнев батьки, потерявшего в одночасье любимого зятя и старшего сына, который нес службу под началом Ильи в ту роковую ночь. Под ружье встали все окрестные станицы, и казаки в буквальном смысле на брюхе избороздили каждый квадратный метр прилегающего к Литовской лесного массива. К полудню станичники свезли на пологий берег Терека семнадцать трупов — троих достать не удалось, затравленные собаками, они утопли в болоте. Трупы выложили рядком на каменистом грунте и пустили в небо три красные ракеты. Стандартный привет жителям суверенной Ичкерии, сигнал, смысл которого вот уже несколько лет один и тот же: «Заберите своих мертвых. Стрелять не будем…»

В общем, как бы красиво ни рассказывать о случившейся трагедии, мужа не вернешь. Осталась вдова одна с двумя пацанами пятнадцати и двенадцати лет. По сельским меркам это настоящая катастрофа: без мужика в казацком хозяйстве — крах. Однако горе не сломило женщину: старше своих тридцати четырех она не выглядит, лишь глубокая морщинка залегла поперек бровей, а на фотографии полугодичной давности, когда муж еще жив был, нет этой предательской метки скорби. А так — все при ней. Статная, стройная, в талии тонкая, длинноногая, пышная, где положено, с телом роскошным. Кровь с молоком. Глаза серые, большущие, загадочные, глянет — как обожжет. Ух-х-х! Казачка. И хозяйка — каких поискать. Дом справный, подворье в порядке, как при мужике добром, скотина в наличии: две коровы, телка, свинство числом пять, куры, кролы, в коллективной станичной отаре зимуют два десятка овец. Разумеется, старший брат — атаман, помогает чем может, и тем не менее. Для сельчан дополнительных объяснений не нужно, а горожанам я ответственно заявляю, пожив здесь девять дней (сам дитя каменных джунглей, потому и удивляюсь!): чтобы содержать в порядке такое хозяйство да еще толком воспитывать двух растущих оболтусов, нужно с утра до вечера вертеться вьюном. Или юлой — как вам будет угодно.

Расторопная Татьяна не жалуется — сколько вижу ее, всегда с улыбкой, с озорными прибаутками. А вечерами, быстро прикончив домашние дела, успевает выкроить время на чтение: в доме довольно приличная для сельской местности библиотека, собранная в свое время Ильёй, ныне покойным…

И чего же тогда, может кто-то возмутиться, такую распрекрасную цацу никто не прибрал к рукам до сих пор? Может, я приврал кое-чего для красного словца либо, наоборот, утаил нечто важное, с первого взгляда незаметное, не довел до вашего сведения? Нет, не приврал. И не утаил ничего — не страдает Татьяна потаенной мужикофобией, не кромсает долгими зимними ночами трупы своих невесть куда пропадающих хахалей тупой дедовской шашкой. Нету их, хахалей так называемых. Все я рассказал вам так, как оно есть на самом деле. А отчего так грустно? Да просто все наперекосяк пошло в казачьем войске с некоторых пор. Раньше, до революции, скажем, бабы в станицах в расцвете сил мерли как мухи от различных женских болячек, которые тутошние бурлаковы лечить были неспособны по ряду объективных причин, и ощущался в них острый дефицит (в бабах, естественно, а не в бурлаковых — этого добра всегда хватало!). Во времена социалистического благоденствия, когда вырезанное под корень казачество начало постепенно расправлять крылья, сохранялся примерный паритет в количественном соотношении между полами.

А сейчас, на начало 1999 года, мы можем наблюдать картину, совершенно противоположную той, что была до революции. Вот уже более пяти лет на этих землях идет так называемая «мирная война», которая имеет реальную перспективу в любой момент из латентной фазы перескочить в разряд широкомасштабных боевых действий с применением всех наличествующих с обеих сторон истребительных средств. Несмотря на сладкоречивые заверения наших высокопоставленных политических оптимистов, эта война, по сути, перманентна, поскольку причины и противоречия, ее породившие, имеют тупиковый характер. Они неразрешимы.

Но это явления глобального порядка, эта каша варится где-то там, наверху, в залах со сводчатыми потолками и разноцветным паркетом. А мы здесь, в ЗОНЕ, поэтому давайте попроще. Гибнут казаки. Понемногу, постепенно, вроде бы немасштабно, не обвально — а так, десятками, сотнями, ежемесячно, ежегодно, эта долбаная латентная перманентная война уносит жизни мужиков из приграничных станиц. Баб — навалом, мужиков — по пальцам можно пересчитать. Те, что получше, давно заняты и охраняются сурово от каких бы то ни было эротических посягательств. К тем, что на подходе по возрастному цензу, очередь. Занимают до рассвета, на руке цифру пишут. «У тебя какой номер? Шешнадцатый? Ну так и подь в конец, не засти тута! А то щас как дам!»…

А вообще приличных мужиков мало. Поголовное большинство пьянствует — то ли от безысходности, то ли от постоянного стресса. Война, говорят, все спишет. Я сам был на войне, знаю: после иной операции нет лекарства лучше, чем два подряд стакана водки под бутерброд с салом. Но если война перманентна по сути, есть реальная перспектива, что войско в конечном итоге сопьется. Вон в Литовской мужики: как наступили на пробку под Новый год (а меня, кстати, отняли у кабинетных тридцать первого декабря — сделали мне новогодний подарок!), так до сих пор остановиться не могут. Рождественская неделя, знаете ли. Вечно пьяная житуха.

— Тоже мне, женихи! Алкаш на алкаше сидит и алкашом погоняет… — с неописуемой досадой говорит о своих односельчанах Татьяна. Даму понять можно. Кому понравится с пьянчугами якшаться? И еще нюанс, из личных наблюдений. Муж Татьяны, Илья, был по всем статьям хорош — судя по фотографиям и воспоминаниям сыновей. Здоровенный красивый мужик, умница, работяга, увлекался техникой, к спиртному был равнодушен. Хозяйство было — не хуже атаманского, дом полная чаша, «Нива» — восьмилетка осталась — как будто только что из автомагазина. После такого, согласитесь, трудно быстро перестроиться и взять в дом какого-нибудь ханурика из числа свободных от уз Гименея станичников. Вот и перебивается одна. Что поделать — война забирает лучших, это не в наш просвещенный век придумано…

Сеновал на Татьянином подворье сопряжен с зимним курятником. Здоровенный сарай перегорожен пополам жердями, в одной половине хранится сено, во второй ютятся чуть более трех десятков хохлаток. Жирные, вальяжные и тож разноцветные — как нос у Джохара. При моем появлении куры принимаются оживленно кудахтать, видимо, ложно надеются, что я принес им чего-то поклевать. А я ничего не принес — я тут по делам. Здоровенный петух Данила понимает, что я пустой, и изо всех сил пытается просунуть свой мясистый гребень в узкую щель между жердями в надежде ущипнуть меня за ногу.

Опасливо косясь на петуха, я бочком протискиваюсь во вторую половину сарая и приближаюсь к торчком стоящей лестнице, по которой можно вскарабкаться на чердак. Вот тут у меня возникают проблемы. Так называемое летошнее сено, хранимое в сеновале и поедаемое в первую очередь, уже кончилось. На полу лежит толстый слой сенной трухи. Чтобы набрать эту труху и оттащить коровам в ясли, мне нужен мешок. Где лежат мешки, я не знаю, придется обращаться к Татьяне. А неохота. Зачем давать лишний повод для нравоучительных наставлений? Подумает еще, что я шагу ступить без нее не могу!

Задрав голову, я смотрю на чердак — там, под самую стреху, плотно набиты тюки прессованного сена. Это основной запас длительного хранения. Насколько я успел разобраться в сельском хозяйстве, момент начала использования этого запаса оттягивается как можно дольше, дабы ранней весной не остаться без кормов да не поморить скотину голодом.

Голова слегка кружится, кровь медленно отливает ото лба к затылку — слаб я еще. Однако задание настолько простое, что доложить хозяйке о невозможности его выполнения мне просто стыдно. Всего-то делов — вскарабкаться по лестнице наверх и надергать сена из первого подвернувшегося под руку тюка.

— Будешь подсматривать, сволочь, — гребень вырву, — серьезно обещаю я Даниле, который внимательно следит за мной оранжевым глазом из-за загородки. — Иди курами займись… — И начинаю штурмовать лестницу.

Если бы меня сейчас видел кто из моих боевых братьев, непременно уписались бы со смеху. Не потому, что злыдни патологические и об элементарном сострадании ближнему понятия не имеют. Просто лестница — один из основных предметов рабочего инвентаря спецназа, без нее в нашем деле никак. А посему и отношение к лестнице особое — трепетное, можно сказать. Спортсменом можешь ты не быть, но стенолазом быть обязан. И я, как каждый нормальный офицер спецназа, будучи в обычной физической форме, по любого рода вертикальным лестницам летал как только что отпробовавший скипидара таракан. А когда приспичит, то и вниз головой, без страховки.

Но сейчас, увы, я пребываю отнюдь не в форме. Можно сказать — вообще не пребываю. А посему первые пять перекладин одолел спустя две минуты, изрядно вспотев и заполучив кровавые круги перед глазами. Бурлак, сволота, лживо обещал, что если я не умру, то начну резко поправляться после седьмого января. Я не умер, а сегодня уже девятое. Наврал, помощник смерти! Нембутал тебе в простату, коновал хренов! Отдохнув с минуту, шепотом поругался, задрал голову наверх — осталось каких-нибудь четыре перекладины, и вот он, желанный чердак с тюками.

— Давай, спецназ, ты можешь! — скомандовал я себе. — Давай, ты молодец! Ты Терминатор, ты Бэтмен — вперед! — И ухватился за следующую перекладину, перенося вес тела с ноги на ногу.

Хрясь! Перекладина на удивление легко отделилась от лестницы и осталась в моей руке, издевательски оскалившись свежими изломами двух ржавых гвоздей.

Чебулдых! Я моментально потерял равновесие, не удержался на одной руке и, как и подобает настоящему Бэтмену, полетел. Только, увы, не вверх. Вскрикнул громко — ударился задницей больно, хотя внизу был довольно толстый слой сенной тр» ухи. Если бы не слой, вообще расшибся бы к чертовой матери. На вскрик немедля отреагировало все скотство в радиусе слышимости: победно выпятив грудь, гребешковый Данила мощно кукарекнул, забил крылами, скакнув боком на жерди, хохлатки тревожно заквохтали. Джохар во дворе досадливо залаял с подвывом, за стенкой, в стайке, сопереживающе взвизгнул подсвинок Зелимхан (к моему Ахсалтакову этот никакого отношения не имеет — его прирежут на майские праздники в честь прежнего правителя Ичкерии) и принялся моторно чесаться о доски, сотрясая стену.

— Чтоб вы все сдохли, ублюдки!!! — плаксиво воскликнул я, возлежа под лестницей и ощупывая себя на предмет определения целостности костей. — Чтоб из вас в один присест консервы сделали!!!

На шум, как и следовало ожидать, прибежала Татьяна: распаренная выскочила, руки в пене — видимо, только стирать пристроилась. В одном халатике, даже душегрея не накинула, ворвалась в сеновал, быстро оценила ситуацию и тоже принялась ощупывать меня, причитая:

— Господи, горе ты мое! Ну какого рожна тебя туда понесло, каличный?! Ну нету сена — меня позвать не мог?

— Чего ты меня щупаешь, как дитятю! — враждебно вскинулся я, отбиваясь от заботливых женских рук. — Я солдат! Я мужик — не смей со мной как с рахитом!

— Мужик! — передразнила Татьяна. — Солдат! Тоже мне… Ничего не поломал? Давай домой отведу.

— Не хочу домой, — продолжал по инерции упорствовать я, отползая подальше от лестницы. — Мне здесь нравится — я тут жить теперь буду. — И, прислонившись спиной к стене, демонстративно вставил соломину в рот, скрестил руки на груди и отвернулся в сторону.

— Пффф! — смешливо фыркнула Татьяна. — Ну и живи. А как жить надоест, сенца коровам в ясли закинешь — я сейчас надергаю. — И, ловко вскарабкавшись по лестнице, принялась потрошить тюк, сбрасывая сено на пол.

О-о! А отсюда, я вам скажу, великолепный пейзаж открывается! Нет, Елисейских полей не наблюдаю, как, впрочем, и Эйфелевой башни. А трусики беленькие вижу. Шелковые. С кружевной оторочкой. О-о! Галлюцинирую, что ли? Неожиданный переход болезни в очередную стадию, вызванный падением? Вывернул голову, напрягая шею, устроился поудобнее, ущипнул себя за что-то. Нет, трусики. И все, что прилагается к трусикам, — в мельчайших подробностях. О-о!

Сердце пробно бухнуло изнутри о грудную клетку, проверило на прочность, и поскакало галопом, нагнетая в частично атрофированную систему опасный огонь вожделения. В горле пересохло, я нервно сглотнул хотел было зарычать, но вспомнил — и чуть не расплакался от досады на свою временную ущербность.

— Вот вы, городские мужики, — что дети беспомощные, — словно желая подзадорить меня, принялась ворковать Татьяна, продолжая сноровисто драть сено из тюка и швырять его вниз. — Вот я давеча книжку читала. Так там один городской профессор — алкоголик, конечно; ну, от него жена ушла, за алкоголизм и ничегонеделанье — за неделю грязью оброс, посуда заплесневела, носками по квартире воняет, и не только носками — он же, гадина, жопу перестал вытирать! Ужас, короче…

Чего она там бормочет? При чем здесь какой-то дегенеративный профессор? В данном случае вопрос имеет место не о судьбе алкоголичного придурка какого-то, но о страсти, вхолостую сжигающей раненого офицера. Нет, не раненого, и не офицера вовсе — давно уже не офицера. Но тем не менее! Да, я хочу ее. Я хочу ее утром, я хочу ее днем, и в любое время суток я хочу ее втроем. Вернее, за троих. Я вот тут недавно заново рождался на свет и поэтапно обретал все свойственные человеку желания — по мере того как организм постепенно выгонял из себя закачанную кабинетными хлопцами дрянь. И как вы думаете, какое желание пробудилось во мне в первую очередь? Эти же самые профессора, от которых в случае бросания женой носками и не только воняет, они же что утверждают? Что новорожденное дитя неосознанно хочет жрать. Питаться. Орет оно благим матом вовсе не в эротическом трансе, а потому что титьку просит. А у меня получилось не совсем так. Как только я пробудился, я сразу захотел Татьяну. Знаете, я ничего не мог с нею сделать — она таскала меня, как ребенка, я был не в состоянии даже обнять ее, чувствовал себя совершенно беспомощным, но — хотел. Со страшной силой.

— Так этот ханурик, мозгодел, он чего удумал? — продолжала как ни в чем не бывало Татьяна. — Вздернуться решил, паскуда. Снял веревку на балконе, пошел на кухню, снял плафон. Табурет подставил, веревку на крючок накинул, башку, гад, вставил в петельку. Табурет ногой толкнул. Дрысь! И оборвался, скотиняка! Об табурет ребра переломал, сотрясение мозгов получил. А нету у него никого — пришлось жинке, что бросила его, ходить в больницу, таскать ему всяку справу. Ну так понятно — жалко ж, хоть оно и гадина…

К черту ханурика! Надо было добить там, на кухне, чтобы не мучился и жену бывшую не мытарил. Молотком ло черепу. Или кастрюлю кипящего борща на него вылить. А я хочу Татьяну. Смотрю под халатик, на трусишки с кружевами, и ругаю себя последними словесами за то, что угодил в такую историю дурацкую. Я сейчас почти инвалид. А она меня таскает на руках аки хороший грузчик — здоровая пышная казачка, озорная, заводная, неугомонная… Представляется мне почему-то, что такую брать нужно чуть ли не силком. Как необъезженную лошадь — дикую, горячую да своенравную. Вот Илья, муж покойный, так тот здоров был телесно — куда там мне! Представляю, как он заламывал свою благоверную: наверняка семь потов с мужика сходило в процессе этого самого мероприятия.

— А когда с больницы выписали этого ханурика, он чего удумал-то? — щебечет дальше Татьяна. — Думаешь, угомонился, дубина стоеросовая? Да куда там! Раздобыл, гад, где-то трехлитровую банку с кислотой да захотел выпить. Куда, к черту, столько? Там бы и ста граммов хватило. И нет, скотиняка, чтобы с банки пить! В стакан, видишь ли, ему захотелось налить — оно же культурное, профессор, мать его… А как над раковиной стал наливать в стакан, так и кокнул банку. Вся кислота и вылилась в раковину. Представляешь? А этот профессор на втором этаже жил. А на первом, под ним — свадьба идет. Ну, я не знаю, как у них там канализация устроена — но факт, что какой-то там стояк забился: накануне картошку чистили да в унитаз ошкурки бросали. Ну, понятно — всех предупредили: не ходить! А невесту приспичило, она тайком заскочила в ванну — у них там совместно, ванна и унитаз в одной комнате. Ну а в этот момент как раз с унитаза поперло. Да как завоняло! Ешкин кот! Невеста — брык в обморок. Хватились — нету невесты, давай искать. Кто-то сказал — в ванну, дескать, заходила. Стали звать — тишина. Ага! Жених спортсмен — как прыгнет! И вышиб дверь ногами, стрекозлик. Ну а там — ешкин кот! Невеста валяется с голой жопой, вся в говне, вонища — ужас, с унитаза прет, пена кругом! Срамота! Ну и как ты думаешь, свадьба не расстроилась? Да вот хрен по деревне! Жених ноги в руки — и деру оттуда…

Черт! Что за гадости она рассказывает. — да таким завораживающим голоском! Вряд ли в книгах станут про такое писать. Делать, что ли, нечего больше? Подозреваю, что это из личного опыта: скорее всего Татьяна некогда была в гостях у кого-то из родственников и там такая вот нескладуха приключилась. И, вполне возможно, сама Татьяна активно участвовала в злодейском забивании унитаза картофельными очистками. Не с какой-либо конкретной целью, а так — по недомыслию. А сейчас стоит тут на лестнице, трусиками сверкает. А куча сена на полу все пребывает — в любую секунду процесс завершится, и желанная моя спустится с неба на землю.

Я смотрю под халатик, облизываю пересохшие губы и лихорадочно соображаю. Так-так… Будь я в прежней форме, что бы сделал сейчас? Как только слезает с лестницы, подхватываю в охапку, заваливаю прямо тут же, в сенную труху, и впиваюсь яростным поцелуем в сочные губы. О!

Далее — задрал бы халатик, одним движением порвал бы к чертовой матери эти трусишки кружевные — ох и люблю я это дело! Ага.

А потом, после непродолжительной борьбы, переадресовал бы свой твердокаменный фрагмент организма куда природой положено — по самое здрасьте — и устроил бы этой необъезженной кобылке показательно-ознакомительное родео. Вот.

Это по-нашему. Это я понимаю… Украдкой пощупал пресловутый вышепоименованный фрагмент, и слезы навернулись на глаза от огорчения. Куда, куда вы удалились, моей весны златые дни? Где ты, моя железобетонная эрекция? Да в былое время, в присутствии такой роскошной дамы — что бы тут было! А сейчас — что это такое? Это что за гнусный намек на бракованную продукцию Черкизовского мясокомбината? Это вот с этим ты собрался трусики рвать?!

— А потом этот ханурик чего удумал? Захотел газом отравиться, гадина! Закрьы окна, газ открыл, сел на кухне, в окно смотрит, с миром прощается. А когда порядком надышался уже, вдруг ему, козлу, перед смертью курить захотелось. Ну и достал он «Беломор», скотинка. И чиркнул спичкой…

Так-так… А почему трусики? Черт! Сразу не мог додуматься, дефективный? Почему на казачке, крестьянке можно сказать, по зимнему времени да в процессе хозяйственных хлопот — кружевные трусики?! Почему не панталоны байковые? И вообще, за каким чертом понадобилось драть сено из тюка? Не проще ли было зацепить тюк да скинуть его с чердака на пол?

— Так ты думаешь, его взорвало, ханурика? Да хрен по деревне! Газ взорвался, профессора выкинуло в окно, а весь ихний блок сложился с первого по пятый этаж — как раз весь угол обвалился. А вечор дело было, как раз все дома были. Ну и завалило всех почти — мало кто живой остался. А этот гадина башкой треснулся о скамейку, да хоть бы хны. Только дураком сделался, в психдом его забрали…

Она меня провоцирует!!! Черт! Как это я раньше не додумался… Точно — провоцирует. И залезла специально, и на сеновал послала нарочно! Предполагала, что я звезданусь с лестницы! Может, и гвозди подпилила накануне? Нет, это уж слишком. Это для неприхотливой женщины-крестьянки слишком надуманно. Но все равно — будем исходить из того, что провоцирует. Эпизод с лестницей получился вроде бы ненароком, но он явно спланирован, ведь знает прекрасно, что смотреть буду! И, кстати, есть на что посмотреть — вопреки расхожему утверждению о раннем увядании сельских дам, прозябающих в антисанитарных условиях вдали от салонов красоты и прочих прелестей цивилизации.

— Тань! А ты в курсе, что такое целлюлит? — прокашлявшись, выдаю я — проверяю на ощупь свой голос, дабы не подвел в решающий момент, не скакнул ненароком на петушиный дискант.

Хозяйка смотрит на меня сверху непонимающе, пожимает плечами и завершает свою историю о вредоносном профессоре. Не знает она про целлюлит. Ясно — вопрос снят. Электричества в деревне нет вот уже лет пять, а страшный зверь целлюлит обрушился на наших красавиц сравнительно недавно. А когда с утра до вечера не покладая рук крутишься по хозяйству, сгоняя за день по семь потов и управляясь одномоментно за себя и за мужика отсутствующего, с этим зверем познакомиться все как-то недосуг. Поневоле приходится быть в состоянии вечной упругости и хорошей физической форме.

— …дорылся, значит, до кабеля, не понял, что это за штука, перерубил его и замкнул ненароком на трубу отопления. А в это время как раз в том психдоме какой-то семинар проходил, врачей — куча. И они, натуральным образом, вышли на переменку и жопами по батареям расселись в вестибюле. Представляешь? Восемнадцать покойников! А ему — хоть бы хны…

О чем это она? Профессор удумал совершить подкоп из дурдома и наткнулся на высоковольтный кабель? Нет, это не случайно. Этого вредоносного шизоида нам натовцы злобные послали. Решили изнутри надругаться над страной, замордовать великую державу идиотами. Точно! А я-то, недалекий, все не мог никак додуматься: отчего это у нас в последнее время дураков стало немерено?! Вот оно!

Это ЦРУ — однозначно. Широкомасштабная и хорошо организованная идеологическая диверсия.

Однако вернемся к нашим переживаниям. Татьяна додрала-таки сено и теперь спускается вниз. Наступает время «Ч» — так называемый тактический апогей. Военным про «Ч» понятно, а кто не в курсе, я процитирую своего бывшего преподавателя полковника Федина: «… время «Ч», засранцы, это такой момент, когда яйца вашего солдата, идущего в атаку, зависнут над траншеей противника…»

Исчерпывающе? Так вот — время «Ч» наступает. Если я правильно рассчитал и имеет место тривиальная женская провокация, тогда не особенно важно, что я слаб, а объект вожделения прекрасно развит физически. Если объект крепко обнимет да с готовностью прильнет, то все получится. А если нет?!

Я нервно сглотнул, наблюдая, как Татьянина попа под белыми трусиками медленно спускается вниз и постепенно исчезает под запретительной гранью халата. Отступать поздно. Мы одни — более в усадьбе нет никого, кто мог бы помешать. Мальчишки с утра укатили за мясом. Сашко — старшой, дежурит сегодня в наряде: настоящий казак, даром что несовершеннолетний. Ночью чечены пытались угнать одну из станичных отар, да напоролись на растяжки, заботливо установленные казаками в разных местах на случай непредвиденных перемещений ворога. Шуму было — пером не описать! Обнаруженных на месте преступления абреков, как и полагается, добили и свезли на казачий берег Терека. Оставшихся целыми овец отогнали обратно, а наряд отправили собирать мясо. Серьга увязался со старшим — то ли скучно пацану дома сидеть, то ли мать подсказала, с определенным умыслом. Да, скорее всего мать. Ай да Татьяна! Какая многоплановая интрига — куда там куртизанкам мадридского и французского дворов вместе взятых…

Итак, отступать некуда — действовать надо. Встать, солдат! Встал. Четыре шага к лестнице — шагом марш! Сделал — подковылял на полусогнутых. Застыл, как в засаде, дыхание затаил. А вдруг оттолкнет? Если опустить вариант с провокацией, то попытка моя будет выглядеть весьма убого. Этакий слабосильный похотливый проказник — цап дрожащей ручонкой потненькой за пышную грудь, а ему по роже — на! И с копыт долой, на пол. Стыдно будет — просто ужас какой-то! Хотя, если объективно разобраться, стыдиться особенно-то и нечего. Мы с ней уже довольно близкие люди, чуть ли не как родные. Она меня три раза в бане парила, пока сам не в состоянии был перемещаться. А в первый раз это происходило вообще при весьма пикантных обстоятельствах — я рассказывал. Парила, кстати, не абы как, безучастно, а с интересом рассматривала. Мне показалось, что Татьяна осталась довольна результатами придирчивого осмотра, хотя, насколько я понимаю толк в такого рода явлениях, после богатыря мужа моя скромная персона не должна была вызвать у нее особого энтузиазма.

— Ой!

Вот оно, время «Ч». Татьяна ступает на пол, я обхватываю ее за талию и пытаюсь привлечь к себе. Естественный возглас, в котором легко угадывается радостное удивление. Нет, не будут меня отталкивать! Сердце, разогнавшись до предельной скорости, молотит изнутри о грудную клетку — сейчас выскочит наружу. «Вот оно!» — восторженно орет кто-то внутри хриплым от вожделения голосом. Татьяна становится на землю, поворачивается ко мне лицом, нечаянно прижавшись тревожно колыхнувшимися увесистыми полушариями к моей груди.

— Ты чего это? А? — прерывистым шепотом спрашивает она, замирая в моих объятиях и не предпринимая никаких попыток освободиться. — Ты чего?

— Я тебя люблю, — бормочу я, крепко обнимая казачку и валя ее на кучу свеженадерганного сена. — Я без тебя жить не могу…

— Да ты совсем ошалел, беспутный! — горячо выдыхает Татьяна, осторожно удерживая меня за плечи — то ли отстранить желая, то ли, наоборот, привлечь к себе — непонятно. — Чего творишь-то? Больной ведь еще!

— Люблю тебя, люблю… — самозабвенно лопочу я, уткнувшись носом в ложбинку меж полновесных полушарий, виднеющуюся сквозь самовольно распахнувшийся ворот халатика. Вдыхаю пряный аромат разгоряченного женского тела, смешивающийся с запахом сена, и чувствую, что пьянею от этого коктейля. — Женюсь на тебе… Ты для меня лучше всех… — восторженно хриплю я, а ручки пакостные между тем уже стащили мое трико с каменно напрягшихся ягодиц и упорхнули под полы халатика, стягивая-скатывая вниз по бедрам налитым тугую резинку пресловутых трусиков, давших старт всему этому безобразию.

— Ой! — заполошно всхлипывает Татьяна, непроизвольно напрягая бедра — ощутила своим разоруженным естеством присутствие моего весьма своевременно воспрянувшего фрагмента: не подвел-таки, старый доходяга! — Да что ж ты делаешь, а? Прекрати сейчас же — мальчишки могут увидеть!

Нет, это совсем несерьезная отговорка. Мальчишки вернутся только к вечеру, и ты прекрасно об этом знаешь. Нет причин, милая, которые могли бы не позволить нам сделать это.

— Мальчишки могут прийти… Ай!!! — А все — поздно. Трусики рвать я не стал — силы экономить надобно, — но стянул окончательно. Пристроился меж податливо распахнувшихся бедер, в три приема запустил свой фрагмент гостевать в заждавшееся лоно и, счастливо взвыв, на пониженной скорости пошлепал трусцой в рай, ощущая, как навстречу мне приемисто и вместе с тем бережно вскидывает тазом Татьяна, как беззастенчиво вскрикивает она, радуясь каждой клеточкой здорового женского организма, стосковавшегося по мужику…

Последующие несколько дней мы пребывали на положении нелегалов. Спустя полчаса после того, как семья укладывалась спать, я крался в комнату Татьяны, аки тать в нощи, вторгался тихонько в женскую обитель и вялотекуще имитировал там радостное буйство своим хилым организмом — минут десять, в лучшем случае пятнадцать. На большее пока что сил не хватало. Затем обнимал свою ненаглядную, зарывался носом меж благодатных молочных холмов и, растворившись без остатка в любвеобильном потоке казачкиной первобытной энергетики, сладко засыпал до первых лучей рассвета. И снилось мне, что я беспомощный беби, усосавший три подряд положенные дозы молока и покоящийся на сильной груди молодой кормящей мамы. А с первыми лучами рассвета мне приходилось скрепя сердце выныривать из этого пленительного морока и красться в свою комнату: наступало утро, Татьяна шла будить мальчишек, и начинались нескончаемые хозяйственные хлопоты, которыми полны будни сельской женщины.

Постепенно я начал поправляться. Случилось так, что этот процесс стал весьма ощущаемым именно после того момента, как я вкусил близости с Татьяной. А поскольку ваш покорный слуга, как и каждое покрытое душевной коростой дитя войны, внутренне сентиментален и раним, я ничтоже сумняшеся отнес сей факт на Татьянин счет и начисто исключил из этой стандартной схемы очередного этапа абстиненции сомнительные прогнозы не внушающего доверия коновала Бурлакова. При чем здесь коновал? Я почувствовал вдруг какое-то особое счастливое внутреннее состояние реконструкции. Как будто пышущая здоровьем казачка щедро отдала мне частицу своей жизненной силы, которая начала на свой лад перестраивать мой организм в сугубо позитивном плане.

Не желая пребывать на положении бесполезного балласта, я по мере сил старался помогать по хозяйству. Вот тут мне пришлось туговато. Сельский быт, видите ли, имеет свою специфику, и выходцу из «каменных джунглей» (выражение, принадлежащее начитанной Татьяне) довольно сложно приспособиться к его особенностям, которые сельчанами впитываются с молоком матери и являются непреложной составной частью их существования. К примеру, такие простейшие по технологической насыщенности процедуры, как чистка поросячьей стайки и приготовление скотского варева, на первых порах повергали меня в состояние прострации. Мне бы пулемет починить или фугас установить — на худой конец, пристрелить кого из засады. А тут — стайку чистить!

Заботливая Татьяна, исключительно из добрых побуждений, попыталась облегчить мою участь и поручила детям взять надо мной шефство. Они взяли. Однако то ли в силу педагогической запущенности казачат, то ли ввиду крайней сельхозневежественности вашего покорного слуги это самое шефство еще более усугубило мое и без того нелегкое положение.

— Ну, Антоха, ты и каличный! И где вас таких делают? — с плохо скрываемым презрением констатировал старший — Сашко, понаблюдав за моими потугами в стайке минуты две и не выдержав столь тяжкого зрелища. — А ну, отдай скребок! Смотри, как надо… — А после, насладившись в полной мере моим моральным поражением, не преминул добавить с поучительными нотками в голосе:

— Давай учись, пока я жив. Вообще-то за такую работу батька меня порол как бешеного кобеля. Но ты ж у нас вояка — тебя пороть не можно…

Вот так. И это вполне объективно. Какого отношения можно ожидать от сельских пацанов к слабосильному великовозрастному подкидышу, можно сказать — нахлебнику, подлинная значимость которого внешне никак не проявляется? Меня, однако, такой расклад совершенно не устраивал. Я собирался — хотя бы на некоторое время — возглавить эту семью и обрести здесь покой и благоденствие. А для этого мне необходимо было добиться статуса безусловного лидера. Я так привык, к этому обязывала устойчиво сформированная модель всей моей зрелой жизни, в течение которой я всегда занимал командные позиции в сфере своих производственных отношений. Необходимо было принимать какие-то экстренные меры для реабилитации и безболезненного прироста моего общественного веса.

Опустив явно неуместные в данной ситуации псевдопедагогические нравоучения, я с ходу обратился к сфере, в которой чувствовал себя как рыба в воде.

— Жаль, патронов нету, — высказался я, улучив момент, когда после очередного наряда Сашко совместно с младшим братом чистил на кухне отцовский карабин. — А то постреляли бы.

— Чего это — «нету»? — ломким баском ответствовал не по годам взрослеющий Сашко, снисходительно глянув на меня с высоты своего положения (он за столом на табурете сидел, а я примостился на пороге кухни, как и подобает временному парии). — Патронов-то навалом. Как в казацком хозяйстве без патронов, мил человек? Другое дело — стрелять. Батько стрелять запрещает. Если кто стрельнет без дела в станице — в воскресенье порют на съезжей. То ж не только в станице — на весь околоток позор! Вот никто и не стреляет. Кому охота жопу подставлять?

— Это дело поправимо, — со значением произнес я. — А ну, Серьга, сбегай к батьке, скажи, что я прошу разрешения пострелять. Потренироваться хочу.

— Ага, разбежался! — иронично воскликнул Сашко, удерживая вскочившего было Серьгу. — «Потренироваться»! Щас! Батько тебе даст стрельнуть! Потом жопа будет гореть до мартовских праздников! Че выдумываешь-то?

— Жаль, — покладисто вымолвил я. — А то научил бы вас стрелять как следует. Вы вот все ружьецо таскаете, а когда в последний раз стреляли-то из него?

— Да в прошлом году, аккурат в середине месяца, — по инерции сообщил Сашко. — У нас ведь как: у казачат стрельбище раз в месяц. Шибко не разгуляешься. Старшие-то палят кажну неделю — положено. А Серьга вообще ни разу не стрелял, мал еще… — И тут же встрепенулся — марку держать надо! — А ты когось там учить собрался? Казака учить — только портить! Не учи ученого, учи говна толченого! Ты че, думаешь, я стрелять не умею?

— Думаю, не умеешь, — неуступчиво буркнул я. — Если кто-то из вас потрудится сбегать к атаману и испросить разрешения на стрельбу, я берусь доказать, что ты никуда не годный стрелок и тебя рано пускают в наряды. Ты стрелял хоть раз в живого человека?

— А ну. Серьга, дуй к атаману, — зло сощурясь, приказал Сашко — на последний вопрос отвечать он не пожелал. — Покажем этому, как стрелять надобно…

Атаман, как и следовало ожидать, не счел нужным препятствовать мне в желании потренироваться. Экая малость для дорогого гостя! Сашко удивленно пожал плечами — не ожидал от батьки такой лояльности.

— Подь на дорогу — шумнешь, — зачем-то отослал он Серьгу на улицу, затем вскинул карабин на плечо, достал из металлического ящика две пачки патронов и бросил мне:

— Пошли на зады — я те покажу…

Не буду утомлять ваше внимание деталями последующего действа. Скажу коротко: ничего, как вы сами понимаете, казачонок мне не показал. С двадцати пяти шагов (насколько позволяли размеры двора) стрельнул три раза по тазику, потратив на прицеливание в среднем секунд по восемь на каждый выстрел. Два попал, третий промазал. От стрельбы истошно загавкали все окрестные псины, скотство взволновалось, в станице поднялся какой-то нездоровый ажиотаж.

— Это наш больной балует! — заорал где-то на улице меньшой Серьга. — Батько разрешил! Это наш больной балует! Батько разрешил! Это…

— Что за шум, а драки нет? — удивился я, принимая у казачка карабин и допихивая в приемник три патрона.

— Ну так стрельба ж… — буркнул красный от смущения Сашко — стыдно было парню за промах, до того стыдно, что безропотно отдал мне оружие, не стал качать права. — Стрельба, а непонятно — зачем. У нас так никто не шалит. Вот и вышли посмотреть…

— Молодец, стрельбы организовал как положено, — великодушно похвалил я, привычно взвешивая оружие в ослабевших от длительного бездействия руках. — Наблюдателя выставил, оповестил всех. И стреляешь ничего… Но вот упражнение выбрал не совсем актуальное.

— Не… какое? — удивленно разинул рот Сашко.

— Не отвечающее требованиям современной обстановки, — пояснил я. — Я тебя давеча зачем спросил — стрелял ли ты в живого человека? Ты в тазик лупишь, не волнуешься, целишься по полчаса. А противник на поле боя подобно тазику лежать не будет. Он будет очень шустро перемещаться и сделает все, чтобы попасть в тебя первым. А потому при огневом поединке на таком вот близком расстоянии нужно вести стрельбу бегло, навскидку, на ощупь, что называется. Примерно вот так.

Я уложил карабин цевьем на сгиб левой руки и от бедра открыл беглый огонь по тазику. Тазик послушно летал по двору, дисциплинированно шарахаясь от каждой моей пули, яростно гавкал Джохар, краем глаза я отметил, что Сашко разинул рот и завороженно пялится на результаты моей стрелковой тренировки.

— Вот примерно так ты должен стрелять, — объявил я, спалив десятый патрон. — Тогда есть шанс, что жить ты будешь несколько дольше, чем многие твои не совсем проворные земляки. И учти, что я не совсем здоров, поэтому стою на месте: во время стрельбы нужно непрерывно перемещаться, чтобы не изображать из себя ростовую мишень…

В течение дня после показного занятия Сашко со мной не разговаривал: не знал, как перестроить модель общения. К вечеру я сходил к атаману, опрокинул с ним три по сто и выбил разрешение на ежедневную часовую тренировку на территории жирносековского подворья, гарантировав при этом полную безопасность окружающим (усадьба тылом выходит в степь, так что в плане обеспечения безопасности проблем не возникло).

— Кто хочет подольше пожить — ко мне шагом марш! — скомандовал я на следующий день в 10.00 — начало обусловленной часовой тренировки. — Лентяев не люблю. За любую нерадивость — пятьдесят отжиманий на кулаках.

— А я столько не смогу… — растерянно пробормотал Сашко. — Ну, само большее — тридцать…

— На первых порах прощаем, — снисходительно бросил я. — Давай, оба — бегом за тазиками. Наблюдателя выставлять не надо, атаман всех оповестил, что у нас будут тренировки…

Вот так я безболезненно перетек из разряда «каличного» подкидыша в преподаватели огневой подготовки. А в процессе общения выяснилось, что ныне покойный Илья увлекался борьбой и приохотил к этому делу обоих сыновей. Казачата статью удались в папу, оба были крупны телом и сильны физически не по годам. Сашко, неоднократно с успехом боровшийся на праздниках со взрослыми казаками средних кондиций, искренне считал себя специалистом в этой области. Мне на практике пришлось доказывать мальчугану, что это не совсем соответствует действительности. Вот тут я развернулся в полном объеме! Несмотря на болезненную слабость, я на первом же пробном уроке измотал пацанов до такой степени, что они еле передвигались и смотрели на меня с суеверным ужасом.

— Погодите, наберу форму, я вам устрою вечные сборы! — пригрозил я напоследок.

Ну вот, собственно, и вся краткая история становления моего лидерства. Сработал старый испытанный постулат: хочешь завоевать безусловный авторитет у молодого человека, стань ему тренером. Лекции и нравоучительные беседы в данном случае никуда не годятся: эти формы воспитания воспринимаются молодняком не иначе как с плохо скрытым скепсисом или с вежливым презрением. Молодому человеку нужно на практике доказать, что ты по всем параметрам превосходишь его и — что самое главное — можешь подтянуть его до своего уровня. Если сие доказательство состоится, этот молодой человек пойдет за тобой в огонь и в воду и будет боготворить тебя, как некое сверхъестественное существо.

— Я стараюсь. Мастер… Почему у меня вот это не получается, Мастер? Тебе принести чайку, Мастер? — Вот так эти волчата стали обращаться ко мне буквально уже на второй тренировке по рукопашному бою (Мастер — это я сам выбрал, демократичная и вместе с тем почтительная форма обращения). Более в этом доме никто не вспоминал, что я «каличный» и «городской»…


Содержание:
 0  Сыч – птица ночная : Лев Пучков  1  ЧАСТЬ первая : Лев Пучков
 2  Глава 2 : Лев Пучков  3  Глава 3 : Лев Пучков
 4  Глава 4 : Лев Пучков  5  Глава 5 : Лев Пучков
 6  Глава 6 : Лев Пучков  7  Глава 1 : Лев Пучков
 8  Глава 2 : Лев Пучков  9  Глава 3 : Лев Пучков
 10  Глава 4 : Лев Пучков  11  Глава 5 : Лев Пучков
 12  Глава 6 : Лев Пучков  13  ЧАСТЬ вторая : Лев Пучков
 14  вы читаете: Глава 2 : Лев Пучков  15  Глава 3 : Лев Пучков
 16  Глава 4 : Лев Пучков  17  Глава 5 : Лев Пучков
 18  Глава 6 : Лев Пучков  19  Глава 7 : Лев Пучков
 20  Эпилог : Лев Пучков  21  Глава 1 : Лев Пучков
 22  Глава 2 : Лев Пучков  23  Глава 3 : Лев Пучков
 24  Глава 4 : Лев Пучков  25  Глава 5 : Лев Пучков
 26  Глава 6 : Лев Пучков  27  Глава 7 : Лев Пучков
 28  Эпилог : Лев Пучков  29  Использовалась литература : Сыч – птица ночная



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.