Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 9 : Лев Пучков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20

вы читаете книгу




Глава 9

Он обещал, что после разговора я буду свободен, так? Освободили меня весьма необычным способом. Тот вежливый тип, что в сквере тыкал мне стволом под ребра и предлагал самостоятельно опробовать хлороформа, по каким-то причинам больше уже не участвовал в связанной со мной операции. Другим занят? А может, это именно он со мной разговаривал в комнате, оставаясь за кадром? Ведь техника немного искажает голос. Этот тоже был довольно вежливый. Интересно, кто же они такие? Неужели никогда не узнаю?

После продолжительной паузы в комнате возникли две составляющие четырехрукого агрегата для узкоспециальных целей, в эффективности работы которого я имел возможность убедиться чуть ранее.

При их появлении я болезненно заморгал и вжался в мякоть дивана, стремясь максимально скрыть, спрятать свое свежепобитое тело.

В этот раз, однако, они обошлись со мной более ласково — всего лишь нашлепнули на лицо вонючую тряпку с хлороформом, по-моему, ту же самую, и через несколько секунд сознание мое потерялось во мраке, зафиксировав на прощание отчетливую оранжевую надпись с малиновым оттенком на черном фоне: «Отравят-таки, козлы траханные…»

Возвращение сознания сопровождалось весьма неприятными странными видениями. Прежде всего я почувствовал, что было холодно. Нет, не просто холодно, типа того, как просыпаешься с бодуна в неотапливаемом помещении где-нибудь в конце октября и вдруг обнаруживаешь, что зуб на зуб не попадает. Холод был просто ужасным, до ломотной боли в груди. Он обступал со всех сторон и ледяными шипами впивался в мозг, балансирующий на грани…

Помнится, у меня в детском саду была молодая воспитательница. Так вот, к ней часто в конце рабочего дня приходил вдрызг пьяный здоровенный хахаль. Он часто заходил на игровую площадку, забирался с грехом пополам под восторженное завывание детишек на деревянный бум и стоял на одной ноге, глупо усмехаясь и ожидая, на какую же сторону его перевесит — левую или правую. Да, помню, он кричал: «Эй, маленькие сволочи, а ну угадайте, куда я упаду — влево или вправо? А ну, куда дядя упадет?»

Примерно так же сейчас балансировало мое сознание, решая, что выбрать — полностью отключиться и впасть в анабиотический сон или предпринять какие-либо действия на пути к пробуждению.

Поколебавшись некоторое время, сознание сделало выбор и начало активно функционировать: по системе пошли импульсы-команды приступить к сбору информации! Сделав усилие, я с трудом разжал веки и не ощутил результата. Опять зажмурился и снова раскрыл глаза — тьма. Жуткая!

Одновременно заработало обоняние. Вернее, оно работало и до того, как прояснилось в голове, просто сознание не воспринимало эту информацию. А сейчас начало воспринимать, и информация эта, надо вам сказать, была того… в общем, вовсю фонило цитрусом. Предположительно апельсинами, даже скорее всего апельсинами. Это я поначалу сбился, поскольку у этих цитрусовых был такой душок…

Короче, сквозь устойчивый «цитрон» отчетливо пробивался аромат, почти что кожей ощутимый, ни с чем не сравнимый, специфический…

Пахло свежим трупом.

Свежим — в смысле не начавшим разлагаться.

За свою короткую жизнь — точнее, за последние шесть лет — мне приходилось неоднократно видеть трупы, как свежие, только что появившиеся, так и во всяких стадиях разложения.

Я знавал людей, которые рассуждали, что в принципе нет особого различия между запахом коровьей туши, разделанной на мясокомбинате, и только что заваленного человека — там и там мясо и кости.

Они здорово ошибаются. Это не так, совсем не так!

Труп человека пахнет иначе, чем мясо всех остальных теплокровных. Можно было бы долго философствовать, обратившись к физиологии и другим наукам… ну да не буду.

Скажу кратко. Труп пахнет трупом. Потусторонним могильным ужасом, способным парализовать сознание и лишить воли. И все. Не надо еще что-то объяснять. Хуже этого запаха нет ничего. Есть запахи резче, зловоннее, но хуже — нет.

Я видел, как в буквальном смысле парализовывало здоровых крепких бойцов — отличных спортсменов и крутых парней, когда они впервые посещали прозекторскую, выступая в качестве ассистентов патологоанатома.

Это входило в программу психологической подготовки. И, поверьте на слово, при всей своей неприглядности это очень нужное дело, потому что два часа, проведенные в прозекторской, в последующем неоднократно спасали человеку жизнь.

Боец спецназа должен быть готов ко всему. Он обучается для военных действий в нестандартных условиях, когда даже десятисекундный шок, вызванный видом внезапно погибшего или раненого на твоих глазах напарника, может обернуться собственной гибелью, смертью заложников или опекаемых и вообще — срывом задачи.

Разумеется, к этому нельзя привыкнуть. Какая может быть привычка! Я бы с удовольствием заехал в репу кому-нибудь из тех авторов, которые пишут, как такой-то там этак развязно шляется себе на месте происшествия, потому, дескать, что за двадцать лет работы в криминальной полиции он привык к трупам и относится к ним как к неизбежным издержкам своей службы.

Я не верю в это! Каждый труп — это сильнейшее нервное потрясение. Вот так. Другое дело, что у определенного типа людей, которые целенаправленно работают со своей психикой, вырабатывается своеобразная защитная реакция — что-то выключается в сознании и все происходящее воспринимается так, будто ты отделен от реальной действительности толстым стеклом и наблюдаешь откуда-то со стороны. Можете мне не верить, но это именно так. Щелк! Включилось реле, упал защитный экран, и ты идешь дальше и делаешь свою работу.

Правда, вследствие этого «привыкания» или адаптации психики к особенностям экстремальных ситуаций, с ней, этой бедной психикой, происходят метаморфозы — не в лучшую сторону, разумеется. Мне, дилетанту, трудно это объяснить по пунктам.

Да, искусство, любовь, цветы, конечно, лучше, чем кровь, стрельба и насилие, — кто же спорит? Да, спецы неудобны в общении: они замкнуты, молчаливы, они привыкли оценивать человека по его степени пригодности для использования в бою и порой не терпят компромиссов.

Но позвольте. Если хорошо подготовленная банда возьмет в заложники экипаж и пассажиров самолета и объявит, что через каждые полчаса одного из них будет убивать, — кто сможет обезвредить бандитов? Интеллектуалы-правозащитники и композиторы? Или поэты-диссиденты? А может быть, попробовать отправить на разоружение бандформирования, которое засело в горах, народный хор Северной Осетии? Они там поблизости. И горючее жечь не надо, чтобы доставлять в «горячую точку» спецназ.

У каждого своя работа, и надо с пониманием относиться к ее специфическим особенностям. Уффф! Опять занесло. Больная тема…

Итак, сквозь «цитрон» мощно пробивался запах свежего трупа. И это обстоятельство кувалдой бабахнуло по сознанию и подстегнуло реакции.

Резко заработала моторика. Я попытался рывком сесть и не смог. Что-то мешало. Если правая рука была свободна и чисто импульсивно приняла участие в попытке изменить положение тела, то левую я вообще не чувствовал. По всей видимости, она затекла, поскольку черт знает сколько времени под чем-то находилась. И это что-то ко всему прочему давило мне на грудь.

Еще не смея поверить себе, я ощупал рукой (правой) то, что лежало, навалившись на меня, и с ужасом убедился, что это окоченевший кадавр.

Полагаю, что нормальный человек реагировал бы адекватно, окажись он на моем месте. Судите сами: включается сознание — и ледяной мрак, неизвестность, кадавр в объятиях… Но я — не нормальный, потому что шесть лет служил в спецназе, где нормальных людей, в обычном понимании этого слова, не бывает — они там просто не выдерживают.

В общем, обнаружив, что ситуация нестандартна, мое сознание, в панике метнувшись туда-сюда, включило реле, забилось под стеклянный колпак и оттуда, сжавшись в комок, молча прислушивалось к происходящему.

Молча — это потому, что мне с огромным трудом удалось подавить рвущийся наружу крик, который хотел образоваться как нормальный результат обычной реакции на запредельную ситуацию.

Я запихнул его обратно, хотя, возможно, мне и не стоило этого делать — одной эмоцией больше, одной меньше. Осторожно вытащив левую руку из-под трупа, я ощупал окружающее пространство, стараясь не задевать соседа.

Слева была стена — гладкая и холодная — предположительно из пластика или аналогичного материала. То, на чем я сидел, а перед этим лежал, тоже было покрыто пластиком.

Я свесил ноги и нащупал пол, обнаружив с некоторым облегчением, что по крайней мере на моих ногах присутствует обувь. Затем мне пришло в голову обследовать свое тело путем поглаживания — оказалось, что я одет в футболку и джинсы. Лихорадочно перебрав варианты, я предположил, что каким-то странным образом оказался в холодильнике морга.

Однако здорово смущал запах апельсинов. Что за хреновина! Ну не должно быть в морге апельсинов! Должны преобладать ароматы антисептики, гашеной извести или еще там чего — но не апельсинов!

Встав, я пошарил по сторонам руками и определил, что интерьер именно тот, какой и можно было представить. Слева и справа находились стеллажи (две полки или больше) и пластиковым покрытием, и на этих стеллажах покоились жмурики, завернутые в простыни, а может, в чехлы — не определил.

Осторожно двинувшись по проходу, я вскоре уперся в сену и, пошарив руками чуток, нащупал дверные пазы. Обнаружив дверь я, повинуясь первому позыву, хотел было забарабанить в нее кулаками и заорать что есть мочи — авось услышит кто-нибудь. Однако, опять подавив нормальную реакцию, исследовал эту дверь и налег на нее слегка. Показалось, что она прогнулась. Я представил себе, где должны находиться петли или то, на чем она держится, и вообще — как это выглядит снаружи.

Затем, потянувшись хорошенько, я на ощупь примерился и долбанул ногой на уровне живота, концентрируя в точке приложения удара всю силу. Получилось даже лучше, чем рассчитывал, — дверь вынесло наружу вместе с петлями, или на чем она там держалась, и меня, по инерции, вместе с ней.

Кувыркнувшись через голову, я замер в низкой стойке, прикрыв голову руками и зажмурив глаза. Мгновенно определил, что там, куда я вывалился, освещение есть, и довольно яркое для глаз, привыкших к полному мраку. Слепо поморгал и прислушался. Похоже, что в помещении находился кто-то еще. Кто-то шевелился, значит, не кадавр.

Адаптировав зрение, я быстро осмотрелся. Ну точно — морг. Просторное помещение с цементным полом и аналогичным потолком, находившемся на высоте не более трех метров. Из одного угла под потолком через все помещение шла здоровенная вентиляционная труба, змееподобно извиваясь и исчезая в противоположном углу. Половину площади занимали трехъярусные стеллажи с облупившимся кое-где пластиковым покрытием — тут, по всей видимости, жмуриков складируют зимой, когда нет надобности в холодильнике.

Более ничего примечательного в помещении не было, если не считать двух молодых людей мужского пола в белых халатах и бахилах, которые расположились на нижнем ярусе одного из стеллажей и занимались этим… Ну, в общем, знаете… это, как утверждает юморист, — которые которых. Непонятно? Короче, один другого пользовал в задницу.

Видимо, эта процедура не доставляла им обоим особого удовольствия — так я подумал в первый момент, обратив внимание на кислое выражение их физиономий. А потом сообразил, что такая мимика, очевидно, естественная реакция на мое внезапное появление.

Как бы там ни было, они, остолбенев, смотрели на меня, прервав процесс, раскрыв рты и практически не моргая. Думаю, ежели бы нашелся авангардист, рискнувший по пьяному делу тесануть скульптурную группу, эта композиция могла бы называться так: «Пагубные последствия беспорядочного анального секса в условиях городского морга».

Поскольку я был уверен, что несостоявшиеся натурщики пьяного скульптора имеют непосредственное отношение к моему положению в холодильнике, то сейчас же, насупившись, покрыл двумя прыжками расстояние, нас разделявшее, и собирался уже было лягнуть того, кто находился сверху.

В этот момент пассивный пидор вдруг пронзительно закричал неожиданным для его хилой комплекции басом:

— Мертвяк!!! Мертвяк, бля!!! — и крепко зажмурив глаза, уткнулся в стеллаж лицом.

Я остановился в недоумении. Активный же пидор повел себя вообще в высшей степени странно. Он дрожащей левой рукой извлек из-за пазухи нательный крестик на золотой цепочке и, выставив его навстречу мне, правой стал быстро креститься, скороговоркой повторяя:

— Чур меня! Чур меня! Чур меня!

Я пожал плечами и неуверенно спросил:

— Вы чо, педерасты?! Не знали, что ли, что я там, а?

Я показал через плечо на холодильник. И тут увидел свою руку. А потом перевел взгляд на другую. Как уже отмечалось выше, при вываливании из холодильника я был ослеплен ярким подвальным освещением, слегка. Но все-таки не до изучения конечностей было. А сейчас…

Обе руки у меня были белые-белые, с синюшным оттенком — ну разве что не покрыты трупными пятнами. И рожа скорее всего такого же приятного колера.

А еще я вдруг ощутил, что смертельно замерз там, в холодильнике. Внезапно озноб продрал до пят, аж передернуло всего, зубы заклацали — начался отходняк.

Я присел на корточки и скрючился, обхватив себя руками, еле сдерживая рвущийся наружу крик. Ой, как же мне холодно было! Увидев такую картину, представители сексменьшинств поползли к выходу, тихо подвывая и придерживая штаны.

В этот момент откуда-то сверху раздался скрип давно не мазанных дверных петель, затем невнятное бормотание и быстрые шаги по ступенькам.

По лестнице, ведущей с первого этажа в подвал, буквально скатился дед — маленький, бородатый, смердящий за два метра бражкой или еще там какой гадостью, упакованный в здоровенные — размера на четыре больше, чем надо, — некогда белый халат с желтыми, спонтанно расположенными пятнами неизвестного происхождения.

Не обратив абсолютно никакого внимания на движущихся навстречу ему педерастов и полностью проигнорировав факт моего присутствия в помещении, дед рысью бросился к холодильнику.

Сорванная дверь на несколько секунд его озадачила. Потоптавшись около нее и продолжая бормотать под нос малопонятные изречения преимущественно восклицательного характера, дед рванул в холодильник.

Я с трудом переборол озноб и из любопытства последовал за ним, ослабив контроль за педерастами, которые, воспользовавшись этим обстоятельством, мгновенно исчезли из поля зрения.

Лишившись двери, холодильник был теперь освещен. Я заметил, что сверху на косяке находится рычажок с колесиком — что-то типа реле, по-видимому. Зайдя следом за дедом внутрь, я получил возможность осмотреть помещение, в котором некоторое время назад испытал ужас, граничащий с помешательством.

Ничего особенного, обычный промышленный холодильник. Стеллажи в три яруса — такие же, как и снаружи. На каждом — по два, а где-то и по три завернутых в простыню кадавра. Понятное дело, по летнему времени — дефицит лежачих мест. Зато стеллажи возле одной стены были полностью заставлены… ящиками с апельсинами. Тонны две, а то и все три — автоматически прикинул я. Во дают!

Между тем дедок добрался до стеллажа, на нижнем ярусе которого лежал всего один труп — с вытянутыми по швам руками, лицом вниз, наполовину укрытый простыней.

Озадаченно поприседав возле конечного пункта своего маршрута, дед всплеснул руками, развернулся и двинулся в обратную сторону. Поскольку я в этот момент подошел ближе, он уткнулся в мое плечо, поднял глаза и, обдав меня ужасным перегаром, растерянно пролепетал:

— А ты, это… А? — Опять развернулся к стеллажу, затем, покрутив головой, снова обратился ко мне. — Уже, да? Сам, что ли? А дверь, это… А?

После чего я окончательно убедился, что был не прав в отношении ни в чем не повинных пидоров, подозревая их в соучастии с теми, кто произвел закладку моего тела в этот мерзкий холодильник.

Дед — вот кто подлинный соучастник, гиена морговского дела, хранитель апельсинов, вбирающих в себя ядовитый трупный запах.

Придя к такому выводу, я без особых эмоций ухватил деда за бороду и, прижав к стойке стеллажа, легонько придушил нажимом предплечья, закручивая бороду на себя. Семь секунд спустя, когда морговская гиена захрипела и стала сучить ногами, я чуть отпустил, дал отдышаться и велел:

— Рассказывай: кто? Что говорили? Сколько дали? Быстро!

— Я их не знаю! — проверещал дед. Язык у него сейчас не заплетался. Очевидно, после шейного массажа. — Они тебя принесли на носилках… Сами в халатах… Врача с ними не было. Я им, дескать, давайте направление. — Дед завиновател взглядом. — Сказали, что пошутить хотят… Они мне пузырек дали. — Тут дед сделал паузу. Я тотчас же возобновил давление на горло, он затряс руками, тогда я чуть отпустил. — Пошутить хотели! Пусть, говорят, полежит минут десять. Как кричать начнет, откроешь… А я закемарил… Прибегаю, смотрю — Беркович лежит, а тебя нет… И дверь…

— Кто?!!

Меня будто током шибануло в затылок.

— Кто лежит?!

— Беркович… — Дед испуганно уставился на меня. — Я почему запомнил. Утром его на вскрытие возили, так была целая куча народу. И все: ах, Беркович! Ох, Беркович! Он на стеллаже один лежал, остальные по двое-трое, вот они тебя к нему, наверное, и подложили…

оставив деда в покое, я сделал два шага, подтянул на трупе простыню повыше и, стараясь не задеть голого тела руками, повернул его лицом к себе. И тут меня аж передернуло — вспомнил, что некоторое время назад лежал с ним в обнимку на этом самом месте.

Однако весьма своеобразные шутки у моих новых знакомых.

Это был Беркович. Я сразу узнал его, несмотря на искаженное лицо, — недаром изучал каждый шаг банкира целых две недели.

От подбородка до паха он был разрезан ровно, словно по линейке. И зашит капроновой леской — внахлестку, неравномерными крупными стежками.

Как вы себя чувствуете, уважаемый читатель? Если хорошо, тогда дай вам бог здоровья и долгих лет жизни, вы в моем участии не нуждаетесь.

Можно сделать вывод, что у вас крепкие нервы. И что вас ничем не удивишь и не напугаешь. Вы уже привыкли к ежедневным сообщениям в газетах и по ящику, что там-то убили, там-то взорвали… вы вздыхаете (а может, уже и не вздыхаете) и говорите что-то вроде того, что, мол, всякое бывает…

Но в глубине души у вас есть уверенность, что бывает это «всякое» и еще будет с кем угодно, но только не с вами. С вами ничего плохого случиться не должно.

Я вам этого и желаю. И хочу дать несколько полезных советов, продиктованных ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО заботой о вашей безопасности.

Во-первых, вам следует как можно реже выходить из дома на улицу. При переходе через проезжую часть вас может сбить машина. Несколько тысяч человек погибли таким образом только за первую половину 1995 года. Поэтому не переходите улицу там, где не положено.

Если вы будете идти пешком по тротуару, вам на голов что-то может упасть: обломок кирпича, или цветочный горшок (из окна или с балкона вообще любая вещь может полететь вниз), или плохо закрепленный велосипед — кое-кто, знаете ли, в целях экономии площади привязывает велосипед с наружной стороны узкого балкона. А потому избегайте ходить пешком по улице вне проезжей части.

Если вы все же решили по улицам перемещаться, то упаси вас бог делать это на такси, в своей собственной машине, в любом другом автомобиле или на общественном транспорте. Потому что, ежели вы будете перемещаться на своей машине или на такси, на вас случайно наедет «КамАЗ», неправильно совершающий обгон или перестроение с соседней полосы.

Если же вы будете перемещаться на «КамАЗе» или каком другом тяжелом транспорте, на который наехать затруднительно, вы можете пасть жертвой лобового столкновения с аналогичным «КамАЗом» или панелевозом, водитель которого не справился с управлением, потому что оказался пьян, уснул за рулем, потерял сознание вследствие сердечного приступа или вообще случайно выпал из кабины — всякое бывает.

Кроме того, у любого транспорта есть колеса. Представьте, что на полном ходу одно колесо вдруг отвалится из-за плохого крепления болтов или еще почему-то. Это, знаете ли, сразу, вмиг решит все ваши проблемы с самочувствием.

Почему не стоит перемещаться на общественном транспорте? Вы рискуете оказаться впритирку, лицом к лицу, с сифилитиком, туберкулезным больным или ВИЧ-инфицированным, который вдобавок сумасшедший и втихаря колет себя иголкой всех подряд, кто подвернется под руку, а в общественном транспорте, знаете же, такая толкотня… А потому избегайте перемещаться по улице на общественном транспорте и на любом виде транспорта вообще!

Что, железная дорога еще есть? Да, конечно. Только вот… Очень суровое время сейчас наступило для тех, кто желает перемещаться по железной дороге.

Поезда сходят с рельсов как по расписанию. Сталкиваются локомотивы. Пассажиры где-то на стодвадцатикилометровом перегоне внезапно выпадают из неплотно прикрытых дверей и задыхаются в купе от дыма вследствие возгорания матраца, которое случилось из-за окурка попутчика-недотепы. Железную дорогу, которая и так сама по себе вот-вот развалится, частенько минируют — то ли старые партизаны, то ли новые.

Итак, на земле практически нет места, годного для любого рода перемещения, — сами понимаете. Остаются пути подземные, водные и воздушные.

Самолеты, вертолеты, воздушные шары, планеры и дельтапланы — от всего этого придется сразу же отказаться. Потому что они очень часто падают из-за различных поломок, технического несовершенства и использования нехорошими, но умелыми людьми разных плохих штуковин.

Часто детальные аппараты разносятся на части различными взрывными устройствами, подложенными какими-то маньяками, и, что особенно неприятно, происходит это обычно на высоте что-то около десяти тысяч метров, так что выбежать там, собственно, некуда. Кстати, современные террористы-захватчики, как нормальные, так и поехавшие на разных почвах, любят летальные аппараты едва ли не больше, чем общественный транспорт.

Теперь взглянем на огромные водные просторы. Не рекомендую использовать для перемещения пароходы, крейсера, прогулочные яхты, катера, лодки, плоты и любые другие плавсредства. Они часто опрокидываются, опять же взрываются, возгораются и тонут по различным причинам. Пожалуйста, не думайте, что чем больше плавсредство, тем оно надежнее. Вспомните «Титанник».

В метро люди часто падают с платформы, и так неудачно: или током убьет, или попадут под поезд. А в последнее время кое-кто использует метро в качестве полигона для испытания разных вредных газов и взрывных вредных газов и взрывных устройств.

Получается, что перемещается не стоит вообще. Не надо. Лучше сидеть дома — так спокойнее. Но — очень осторожно! Потому что дома вас тоже поджидает масса неприятностей.

Если вы любитель водных процедур, то, принимая душ, можете поскользнуться и удариться насмерть головой о край раковины или ванны. Ванна вообще крайне опасна. Ляжете в нее, а потом случайно захлебнитесь и утонете или мгновенно умрете от перепада температуры — если резко погрузитесь в горячую воду. А потому избегайте заходить в ванную.

В туалете вы тоже можете оступиться и стукнуться головой о край унитаза или компакт-бачка. А ежели бачок пристроен сверху, то надо быть особенно внимательным. Из-за плохого крепления этот бачок запросто может упасть на вас сверху. А потому крепко подумайте насчет туалета. Хорошенько подумайте и сделайте выводы.

Ни в коем случае не берите в руки электроприборы — пылесос, утюг, фен, миксер, электродрель, электрогрелку и так далее. Не рискуйте прикасаться к телевизору, холодильнику, магнитофону, проигрывателю. Не трогайте выключатели, розетки и лампочки. Вас может долбануть током — да так, что вы мгновенно завернете ласты. Если вам этого не хочется, то и не трогайте. Слушайте, что вам советуют.

Вы, конечно, можете совершить отчаянный поступок и ударить подальше от всех опасностей цивилизации — на природу. В лес, горы, степень, пустыню.

Но в лесу вас непременно укусит энцефалитный клеш, а потом, если вам удастся убежать от медведя, ближе к вечеру вас до полусмерти заедят комары, я вечером сожрут волки. Им глубоко наплевать на ваш интеллект, они мяса хотят.

В горах вы потеряете сознание от недостатка кислорода и моментально угодите в первую попавшуюся расщелину. И не умрете ведь сразу, а будете с неделю угасать в страшных мучениях.

Если в пустыне вы сразу не умрете от зноя и жажды, очень скоро вас цапнет за ногу какая-нибудь ядовитая змея. Если не успеет, то вы, потеряв от ужаса рассудок, броситесь прочь и непременно попадется в зыбун.

В степи вас обязательно сожрут уже знакомые волки, только эти более злобные — степные.

Все, уважаемый читатель! Некуда вам деться. Алеутская лодка. Каюк, то бишь. Вот потому-то я вас спросил о самочувствии. Вам до сих пор удается быть живым? Так радуйтесь! Помните: опасность поджидает вас на каждом шагу.

Возможно, вы удивитесь или даже попытаетесь возмутиться: чего это ты тут наплел? Зачем пугаешь?

Да нет, не пугаю. А предупреждаю. Вы попытайтесь поставить себя на мое место и все прекрасно поймете.

А вы могли бы?..

Надеюсь, еще не стерся в памяти рассказ о том, как Дон привез меня в кабак для избранных? Там произошел один инцидент, который чуть не разлучил нас.

Мы сидели в кабинете ресторана на втором этаже и изучали, глядя через балюстраду, веселившуюся внизу публику. Точнее, изучал я, потому что Дон знал всех как облупленных.

Я уже набил желудок и чуток принял на грудь — было так хорошо и покойно на душе, не думалось ни о чем. Дон от меня отстал на некоторое время и увлекся едой. Он тогда назаказывал всякой всячины. Вообще мой шеф не дурак пожрать и толк в еде знает.

Помню, я отодвинул кресло к окну и, лениво потягивая через соломинку ароматный коктейль, смотрел в окно. Снаружи горел фонарь, и в световом кругу медленно падал снег — так красиво, что дыхание захватывало.

Под фонарем стояли две машины, на которых мы прикатили в этот кабак. В них находились наши телохранители с водилами — трое в одной и двое в другой.

В свете мощного фонаря я довольно хорошо различал их лица и движения. Они о чем-то болтали и умеренно жестикулировали. Во второй машине довольно громко играла музыка — это я услышал, когда распахнул окно, чтобы подышать свежим воздухом.

В кабине был приятный полумрак. Горел только оригинальный светильник, который я впервые увидел только здесь: пучок толстых лесок, и на конце каждой светящаяся точка. Очень красиво!

На стоянке за окном находились, кроме наших, еще несколько машин — на этот огороженный низеньким заборчиком пятак у черного входа допускались только избранные, к числу которых относился и Дон. Остальные парковались напротив центрального входа вдоль тротуаров.

Так вот, среди этих машин немногих избранных не спеша продвигалась девчушка с лопатой — убирала снег. Молодая и довольно пригожая, как мне тогда показалось. Временно подрабатывает какая-нибудь студентка, подумал я.

Между тем один из наших телохранителей открыл дверь и пригласил девчонку в машину — погреться. Он так и сказал, я хорошо слышал через распахнутое окно: иди, мол, погреешься и музыку послушаешь.

Я, помнится, был почему-то уверен, что она откажется — время тревожное, доверять никому нельзя. Тем более предложение, как мне показалось, прозвучало не совсем серьезно — знаете, как обычно парни шутят, когда мимо проходит красивая девушка. Но она неожиданно согласилась и забралась на заднее сиденье.

В этот момент Дон о чем-то спросил меня — уже и не помню о чем, — я отвлекся минут на пять, а потом снова подошел к окну и увидел…

Они ее трахали. Ту девчонку, которую пригласили погреться. Причем, насколько я понял, в подобном деле у них имелся некоторый опыт. Наверно, непросто насиловать женщину, пристроившись втроем на заднем сиденье автомашины.

В том, что ее насиловали, не было никаких сомнений. Тот, кто сидел слева, держал девчонку замком за горло, прижав спиной к своей груди, и жестко фиксировал ее левую руку, перекинув на излом через спинку водительского сиденья. Она уже никак не могла вырваться.

В правом окне авто мелькало белое пятно — голая задница насильника. Телохранитель из второй машины пересел в этот автомобиль — то ли ждал, что и ему перепадет, то ли просто пришел полюбоваться. Водитель второй машины — немолодой усатый мужик — остался в одиночестве и сидел, качая головой: видимо, осуждал.

Нет, я не пионер-герой и не моралист. Но таких вещей почему-то не переношу. Возможно, во мне продолжает жить страх, испытанный когда-то в юношестве, страх перед возможным изнасилованием на моих глазах гипотетической подруги.

Так вот, каким-то образом я умудрился прыгнуть из окна второго этажа и ничего себе не повредить, хотя там было достаточно высоко, а я даже не посчитал нужным посмотреть, куда буду приземляться.

Автоматически сгруппировавшись, я упал на четыре точки, покрыл расстояние, отделявшее место падения от автомобиля, и автоматически же продолжал работать дальше.

Распахнув дверцу с той стороны, где располагался «держатель» — благо она оказалась незапертой, — я ухватил его под мышки и одним рывком выдернул наружу, долбанул коленом в затылок и тут же заблокировал переднюю левую дверь бездыханным телом.

Оставив «держателя» сползать инертной массой, я из очень неудобного положения сильно ударил ногой внутрь салона, целясь в голову насильника. Хорошо, что не попал, а то, наверно, убил бы. Нога пошла вскользь и встретилась с ключицей, которая треснула с противным хрустом. Насколько мне помнится, насильник здорово заорал тогда и мигом отпустил свою жертву.

В этот момент сидевшие впереди вывалились из машины и подтянулись к рубежу перехода в атаку. Совершенно напрасно. Это потом они сами признали. Деньги им платили не за это, я сам я их тогда вряд ли бы стал трогать.

Но они уже миновали рубеж безопасного удаления, а я находился в состоянии боевого транса. Один встал в стойку — правильно встал, я это оценил и ринулся в его сторону, подставляя голову, а когда он уже почти завершил мощный сдвиг правой, целясь в висок, я чуть поднырнул под его головой к краю крыши авто. И одновременно, шагнув вперед, вмял левую ногу в бок второго, который в нарушение техники парного боя находился за спиной у партнера.

Вот, пожалуй, и все. Девчонка убежала, обливаясь слезами и подтягивала на ходу гамаши. Вся операция длилась едва ли минуту. Потом я увидел Дона. В оконном проеме. Ко мне подошел какой-то служащий ресторана (ясно, что по просьбе Дона), и, сопровождаемый им, я поднялся наверх: одного бы меня вряд ли впустили, да еще в таком виде.

Тогда Дон ничего мне не сказал, только похлопал по плечу, вроде как одобряя, и заставил засадить полстакана водки. А минут через десять, когда я успокоился и поплыл, он произнес речь примерно следующего содержания:

— Ты напрасно это сделал. Если взрослая и самостоятельная баба возле кабака подсаживается в машину к незнакомым мужикам, видимо, она знает, что делает. Ты об этом не подумал? Ее все равно трахнут. Ты же не станешь караулить всех легкомысленных особ, которые ищут приключений. Если же она попала в такую ситуацию по наивности, то ты вообще оказал ей медвежью услугу. Теперь она будет думать, что на свете есть справедливость, а всякое зло наказуемо. Но это не так. Ты ее обманул. В следующий раз эту птичку трахнут в худшей обстановке и с худшими последствиями.

Так примерно расценил Дон мой благородный поступок. Вот после этого и кидайся на защиту чести и достоинства… Но это еще не все, что сказал мне тогда мой патрон. Я был осужден еще как минимум по двум статьям.

— Ты оставил меня одного, — обвинил Дон, — и махнул в окно, рискуя сломать себе шею. А если бы в этот момент в ресторане что-нибудь произошло? Я остался без защиты, тебя самого нет рядом, и мою охрану ты нейтрализовал. Очень удобный был для кого-то случай, чтобы со мной разделаться. А вдруг кто-нибудь именно на это и рассчитывал? Очень плохо.

Вот так. Получил я тогда, как видите, двойку или даже единицу за свое рыцарское поведение. Выходит, зря старался? И что еще обидно — опять, уже в который раз, облажался перед Доном. Как сопляк какой-нибудь. Он и отчитал меня, будто я проштрафившийся школьник. Ладно хоть в угол не поставил и не выпорол…

Помнится, я вспылил, обиделся и наговорил Дону кучу гадостей, налегая преимущественно на критику его образа жизни и главных принципов, жизненной позиции. А потом ушел из кабака, поймал мотор и отправился домой…

Правду говорят, что утро вечера мудренее. На следующий день с утра я подумал, что скорее всего Дон не так уж и не прав и зря я вчера взбрыкнул. Телохранителей прибил и, может, лишился хорошего места. Кто же такого мудака станет держать?

Я не захотел звонить и интересоваться своей дальнейшей судьбой: гордость не позволила. Сидел небритый, неумытый и думал — мрачные мысли одолевали.

Пятнадцать минут десятого зазвонил телефон. Я взял трубку с уверенностью, что сейчас мне сообщат об увольнении и, возможно, определяя срок, в который необходимо вернуть потраченные на меня средства.

Я услышал голос самого Дона. Без всяких предисловий шеф мрачно осведомился, что за черт не позволил мне вовремя прибыть на рабочее место. А когда я не нашел, что ответить, он сообщил, что за нарушение трудовой дисциплины оштрафует меня на двухнедельный заработок. Я тихо порадовался и быстренько пошлепал в офис.

Так и быть, расскажу вам еще один случай, раскрывающий характер Дона.

Филиал фирмы, который занимался розыском и приобретением территорий, не смог купить под хлебопекарню подходящий во всех отношениях участок в черте города только потому, что на нем стояла халупа, где одиноко доживала свой век бабка лет восьмидесяти, наотрез отказавшаяся переехать куда-нибудь.

Ей предложили сначала двух-, затем трехкомнатную квартиру в одном из приличных микрорайонов города, но она уперлась — и ни в какую. Дескать, в этом доме ее родители жили, мать с отцом, а до того — ее дед и так далее до Батыева нашествия. В общем, память предков.

Другие деловары в аналогичных случаях очень просто поступали. Сами понимаете, долго ли помочь одинокой старушке благополучно завернуть ласты.

А вот Дон велел оставить бабку в покое — мол, такое трепетное отношение к памяти предков заслуживает соответствующего уважения. Вот так вот. Хотя в иных случаях он мог для достижения успеха пожертвовать чем угодно. И жизнью человеческой тоже. Даже не только для дела.

Неподалеку от нашего офиса располагается в очень уютном скверике Музей искусств. В обеденный перерыв мы гуляли возле этого музея — Дон, я и начальник службы безопасности фирмы. Неожиданно стали свидетелями неприличного эпизода.

Молодая учительница привела на экскурсию своих шалопаев — то ли из второго, то ли из третьего класса. Стояла поздняя весна, большинство молодых особей прекрасного пола уже повылезали из зимней шкуры, радуясь возможности ненавязчиво возбуждать сильный пол прекрасным экстерьером. Не составляла исключения и учительница. Когда ее шумные подопечные вливались внутрь музея, стоявший на ступеньках здоровый парень лет тридцати, успев разглядеть учительницу, с восторгом произнес ей вслед:

— Вот это жопа! Эх, как бы я ей впендюрил!

Он сказал это негромко и вполне искренне. Честно говоря, я был с ним солидарен в этом вопросе. Но получилось так, что дети услышали и стали хихикать, как-то по-своему поняв слова дяденьки.

Я на этом эпизоде внимания не заострял. А Дон вдруг помрачнел и спросил у славика, начальника службы безопасности, знает ли он этого типа. Славик ответил утвердительно — он, по-моему, в нашем районе каждую собаку знает.

Так вот, по возвращении в офис Дон при мне позвонил куда-то и сказал, что, мол, живет в городе такой-то и он ужасный грубиян и сволота. Надо поучить его вежливости. Я тогда криво ухмыльнулся, потому что представлял, как это выглядит на практике, и спросил у Дона: не слишком ли круто? За какую-то дурацкую реплику, которую эта учительница даже не слышала вовсе.

В ответ Дон заявил, что мы сами сеем зло, позволяя всякой сволочи вести себя как ей вздумается. А детям, которые слышали его слова, нанесена ужасная душевная травма, которая впоследствии может роковым образом повлиять на становление молодых людей.

Тогда, помнится, я хотел было возразить шефу, что на улицах сплошь и рядом мат-перемат, экраны переполнены порнухой и кровью… Что, тоже звонить и просить со всеми разобраться? Но не стал, после некоторых размышлений вспомнил случай в ресторане и его назидания после изнасилования.

А на следующий день я узнал, что те «воспитатели», которые взялись поучить вежливости дурака, пришедшего в восторг от женского зада, но проявившего хамство, маленько перестарались. Парень больно здоровый попался. Видимо, сильно сопротивлялся, потому его и отоварили так, что он скончался в больнице.

Дон — личность абсолютно непредсказуемая. За полгода совместной работы я имел возможность неоднократно в этом убедиться.

Иногда, впрочем, я задавался мыслью: может быть, он непредсказуем только для меня? У меня, наверное, во многом армейское мировоззрение. Может, это только для меня во многих случаях неясны мотивы его поступков?

Во всяком случае, за последние полгода я так и не смог овладеть его стилем мышления, хотя, если честно признаться, цель такую перед собой ставил — самолюбие заело.

Дело в том, что практически все его поступки или суждения, которые в первый момент вызывали у меня либо недоумение, либо полное неприятие, в последующем я признавал правильными — иногда лишь частично, а чаще на все сто процентов.

Это обстоятельство меня здорово задевало. Получалось, что всегда я выглядел этаким упрямым ослом, которого хозяин, смеясь и терпеливо постегивая прутиком, заставляет помимо его воли идти туда, куда нужно ему, хозяину.

И осел, естественно, идет. Но только спустя некоторое время, а ведь поначалу артачился и орал — представляете? Наверное, как ишаки орут.

В общем, было обидно, тем более, что я не без некоторых оснований считал себя интеллектуалом. Надо вам сказать, что в армии ко мне относились с некоторой настороженностью — вовсе не из-за того, что тесть (ныне бывший) — генерал, а из-за лишней вдумчивости и начитанности. Даже было прозвище — Профессор, а это определенным образом характеризует, по-моему.

И вот теперь мне предстоял серьезный разговор с Доном — и не только об акции в подъезде, но уже и еще об одном неординарном событии, явившемся следствием первого.

В этот раз я совершенно упустил из виду противоречивость характера своего шефа. А если честно, было не до анализов его выкидонов. Я довольно много перетерпел за прошедшие сутки.

Судите сами: вечером акция, утром пленение и побои, чуть позже — морг и я с кадавром в обнимку. Я просто был уверен, что за все мучения заслужил пусть не шикарный особняк, так хоть кругленькую сумму в твердой валюте.

А потому, когда после моего сообщения о том, что некоторым образом причастен к скоропостижной кончине Максимилиана Берковича, Дон плюхнулся в кресло, издав звук, напоминающий шкворчание на раскаленной сковородке, и глубоко задумался, глядя поверх моей головы, я простодушно предположил, что он прикидывает, какую сумму выложить мне в качестве премии.

Еще я подумал, что правильно не послушался совета, который мне дали в комнате за портьерой, и все рассказал шефу: он умный, прозорливый и в два счета сообразит, что делать дальше. только вот про вербовку я не сказал ничего, хотя поначалу намеревался. Даже и не знаю, что меня удержало и не позволило откровенничать до конца…

Дон вдруг перестал думать, опустил глаза и внимательно посмотрел на меря. Я бы сказал: с удивлением посмотрел, как будто в первый раз увидел.

— Ну и что, по-твоему, я теперь должен делать? — произнес он скучным до невозможности голосом.

Я насторожился: ничего хорошего такое начало не предвещало. Он продолжал внимательно смотреть на меня — так, как, мне кажется, смотрят на малолетнего преступника, которого за содеянное надо бы расстрелять, а нельзя — возраст не позволяет.

— Дон, ты чего? Ты же сам неоднократно говорил, что он тебе как кость в горле! Ты же теперь поднимаешься, круто поднимаешься…

я старался говорить веско, растягивая слова, придавая интонации нотки разочарования, горечи, как человек, который сделал другому что-то неизмеримо хорошее и вдруг обнаружил, что за это ему отвечают черной неблагодарностью. Так вот, я говорил, а у самого между тем в душе креп страх: не совершил ли я роковую ошибку? Может, совет из-за портьеры был правильным?

Внимательно всмотревшись в глаза Дона, я не нашел в них обычной иронии, насмешки, что меня всегда раздражало. Глаза его в данный момент были колючими и опасными — как остро отточенный нож. И холодны, как морговский холодильник. Я поежился и сник.

— Что, все так плохо?

Мой голос прозвучал так жалко, что самому стало противно.

— Нет, все гораздо хуже, — ответил Дон, опять же без намека на улыбку, и после незначительной паузы продолжил: — Ты, верно, рассчитывал, что я подпрыгну от радости и закричу: «Вай! Какой маладэц! Ты меня осчастливил. Проси чего хочешь!» и я тут же тебе вывалю энную сумму баксами. Да?

Это было совсем плохо. Если в речи шефа начинал прослеживаться грузинский акцент — при всей его невозмутимости и внешней монументальной основательности, это означало, что он сильно волнуется. Такое происходило крайне редко, только по какой-либо очень серьезной причине.

Я опустил голову, чтобы избежать его взгляда. Он поднялся из кресла и принялся расхаживать по ковру от камина к окну и обратно, обходя мою неподвижно торчащую фигуру на середине его маршрута.

Сделав несколько «челночных рейсов», Дон продолжил:

— Если бы ты был сам по себе, я обязательно отдал бы тебя кому надо. Но ты со мной. — Он поднял указательный палец левой руки, концентрируя мое внимание. — И потому спрос будет с меня. Вот так… Да, если все утрясется, я буду в большом выигрыше. Но это очень спорный вопрос. Это только в том случае, если никто не свяжет меня с этой смертью. Ты понял? Если же они каким-то образом зацепятся за тебя, будь уверен: ты расскажешь все, что было, и даже больше — это тебе не уголовный розыск!

Дон опять прервался, подошел к бару и, налив себе рюмку коньяку, залпом выпил. Потом он вернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза — пробуравил взглядом.

— Еще я думаю, зачем мне рисковать? Может, тебе лучше умереть? Кто даст гарантию, что ты не используешь это против меня? Потом, позже, когда все утрясется? Кто? — Тут он резко отвернулся и отошел к окну. И встал там, глядя на клумбы и раскачиваясь с пятки на носок.

Я молчал. Что мне можно было ответить? Буквально за три минуты меня сделали идиотом и ткнули носом в дерьмо.

Дон молчал долго. Я боялся помешать ему, ведь он что-то решал. Наконец, не оборачиваясь, он бросил мне через плечо:

— Значит, так. Пока не окончится разборка, будешь перемещаться только со мной или сидеть постоянно дома. У меня дома. — Он постучал пальцами по подоконнику. — Понятно?

— Ага, понятно, — быстро согласился я и с большим облегчением вздохнул. — А какая разборка?

Дон развернулся и смерил меня насмешливым взглядом.

— Мой френд, ты плохо представляешь себе механизм взаимодействия составляющих этой структуры. Устранение такого типа, как Беркович, неизбежно влечет за собой разборку непредсказуемого масштаба… она обязательно будет, вот посмотришь. Если только уже не началась.


Содержание:
 0  Профессия – киллер : Лев Пучков  1  Глава 1 : Лев Пучков
 2  Глава 2 : Лев Пучков  3  Глава 3 : Лев Пучков
 4  Глава 4 : Лев Пучков  5  Глава 5 : Лев Пучков
 6  Глава 6 : Лев Пучков  7  Глава 7 : Лев Пучков
 8  Глава 8 : Лев Пучков  9  вы читаете: Глава 9 : Лев Пучков
 10  Глава 10 : Лев Пучков  11  Глава 11 : Лев Пучков
 12  Глава 12 : Лев Пучков  13  Глава 13 : Лев Пучков
 14  Глава 14 : Лев Пучков  15  Глава 15 : Лев Пучков
 16  Глава 16 : Лев Пучков  17  Глава 17 : Лев Пучков
 18  Глава 18 : Лев Пучков  19  Глава 19 : Лев Пучков
 20  Глава 20 : Лев Пучков    



 




sitemap