Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 4 : Джонатан Рабб

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  11  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63

вы читаете книгу




Глава 4

…Ненависть, верно направленная, есть мощное оружие… [Она] делает народ покорным и лишает его воображения.

«О господстве», глава XV

Сенатор Шентен смотрел на пакетик чая, медленно вращавшийся над чашкой, на капли, которые, оторвавшись от пакетика, маленькими всплесками волновали поверхность ароматной коричневой жидкости. Он никогда не позволял себе обматывать нитью, как удавкой, беспомощный пакетик, выжимая из чаинок остатки заварки. Да и не очень-то ловко управлялся голыми пальцами с этим обжигающим мешочком, постоянно мучаясь от особой чувствительности. Нет, он попросту давал каплям стекать в чашку, не сводя глаз с бесконечного вращения. Пакетик быстро порхал, будто бабочка крылышком махала, потом почти замирал в неподвижности, прежде чем вслед за упругой нитью начать раскручиваться в обратный полет. И с каждым разом пакетик будто прибавлял в весе, вращения делались все менее и менее оживленными, пока наконец небольшой мешочек не обвисал, размягченный и холодный, на конце нити. Швырнув безжизненный пакетик в мусорную корзину рядом со столом, Шентен поднес чашку к губам. Чай успел из нестерпимо обжигающего стать просто горячим.

За окнами почти идеальное зимнее утро, свежее и прекрасное, охватывало Вашингтон. Сияющее солнце повсюду рассылало лучи, обещая тепло, но никак не спасая от стужи, которой несло от воды. Широкий простор будто застыл глянцевой открыткой под тонким слоем очищенного воздуха. Шентен, казалось, ощущал утренний холодок на затылке, делая очередной глоток горячего чая. В этот миг он весь отдавался на волю жарких волн, расходившихся по телу.

Впрочем, приятное бездумье было всего лишь кратким спасением от еженедельных забот. За прошедшие сорок лет он уже сжился с распорядком, которому подчинялись его рабочие часы на Холме.[13]

Его связи, как явные, так и негласные, сплетались во вполне солидную сеть, которая требовала тщательно выверенного подхода к повседневной деятельности. И в глубине души Шентен сознавал, что ему нравится эта размеренность, возможность предаваться проповедям и нравоучениям во время деловых завтраков и предобеденных совещаний, оправдывая свое прозвище «железного сенатора» (некогда один писака обозвал «железным» канцлера Бисмарка, что нимало не разгневало отважного политика).

Сознавая общественную значимость собственной персоны, этот немецкий пес (в газетах часто опечатывались: бес) войны превосходно знал, чего от него ждут избиратели. Бульдожьей хватки в битвах с правительством во имя строгой приверженности рыночной экономике и крепкой национальной безопасности во имя «прогрессивной стабильности» — эту фразу он сам пустил в оборот, не понимая либо не замечая ее очевидной несуразицы. Той несуразицы, что вознесла Рейгана, породила и восемь славных лет поддерживала в низах веру в консерватизм. Бурные были денечки, право слово! Тогда все сошлось воедино с ощущением безотлагательности, предвосхищения — только для того, чтобы полететь к чертям собачьим в нерадивом руководстве скептиков и неумех. Те, кто не понял, никогда не понимали, их испортила нелепая тяга к перемене. Подойти так близко и все пустить псу под хвост — мысли об этом бесили старика сенатора. Подобная неумелость явно требовала сменить тактику, испробовать новые подходы вместо привычных путей. Нет, отнюдь не привычная рутина официальных обязанностей превращала для сенатора чашку простого чая в столь чудодейственной силы эликсир. Ставка была больше.

— У меня до одиннадцати никаких встреч, Аманда?

— Некоему мистеру Дэвису из службы безопасности назначено на десять, обед с сенатором…

— Прекрасно, милочка, благодарю. Проследи, чтобы до тех пор меня не беспокоили.

Он отпустил кнопку переговорника, не заботясь об ответе из приемной. Шентен выделил себе час для просмотра небольшой книжицы, упрятанной в сейф позади стола. Большего в это утро он позволить себе не мог.

Когда лет тридцать назад ему установили сейф, выдумкой сенатор не блеснул: расположил прямо за столом да прикрыл картиной с живописным изображением своего дома в Монтане, ставшего в последнее время местом весьма интригующих встреч. Развернув кресло, Шентен сдвинул раму картины и занялся замком. Вот его-то он менял. Несколько раз. Больше не надо ничего крутить, ничего набирать, никакого (щелк! щелк! щелк!) клацанья тумблером; теперь цифровой ввод и голосовая команда открыть сейф. Так-то лучше будет, если учесть, что лежит внутри.

Сенатор, сдвинув в сторону разные важные бумаги, немного наличности и маленькую коробочку, достал небольшую книжку. Задержался на минуту, не в силах оторвать глаз от коробочки, радостного, хоть и болезненного напоминания о временах минувших. Он часто спрашивал себя, отчего не уничтожил эту связку писем, свидетельство юной страсти. Роман. Хранил их все, никогда не перечитывая. Маргарет так об этом и не узнала. А если и узнала, то виду не подала. Понимал, что хранить глупо. Но даже у старых железных бесов имелись свои слабости. Его слабость звалась Жан.

Закрыв сейф и вернув картину на место, Шентен устроился в кожаном кресле и погрузился в чтение. Как всегда, делал пометки. До десяти он успеет их сжечь.

* * *

В «Лаундс» его приняли далеко не радушно. Как это не похоже на итальянцев, подумал Ксандр. И как похоже на англичан. Аспирантом он почти два года провел в Англии и всегда держался стопроцентным американцем: не понимал тех, кто перенимал укоренившиеся привычки хозяев, ставя в неловкое положение и их, и себя. С улыбкой вспоминал старого школьного приятеля, который, проучившись полгода в одной из привилегированных частных школ, вернулся в Штаты ни дать ни взять принцем королевской крови: его жеманство вызывало смех лишь немногим меньше, чем сопровождавший жеманство «истинно английский выговор». Ксандр дал обет никогда не становиться жертвой ничего подобного. Но кое-что «истинно британское» все же передалось. Во всяком случае, вполне достаточно, чтобы не вызвать никаких вопросов у типичного, по-лондонски благопристойного привратника, с превеликой радостью сделавшего две копии распечатки файлов Карло. Ксандр вспомнил, как двадцать минут убеждал Сару, что первую копию следует отправить миссис Губер: дань ученому суеверию. С большой неохотой Сара все же согласилась.

Теперь, после ланча, он оказался зажатым в плотный людской поток, устремленный к вокзалу на Рассел-сквер. Маршрут знакомый, он его чуть ли не ежедневно проделывал в годы необременительных изысканий. Ксандр всегда так называл те несколько месяцев, краткий период свободы от тягот написания диссертации либо бдительного ока Ландсдорфа. Свободы идти собственным путем, по своей воле открывать неведомое в научной обстановке, слегка тронутой трухой времени. Никак иначе не мог он описать Институт исторических исследований, замкнутое здание, аккуратно втиснутое в крупный университетский комплекс на краю Рассел-сквер, достаточно далеко от Лондонской библиотеки, чтобы понятия не иметь о тяготах неподвижной ученой жизни. Даже в давке метро он не мог удержаться от улыбки, вызывая в памяти картины прошлого: маленькую нишу на третьем этаже, превращенную в рабочее место, стол, притиснутый к единственному окну, в котором виднелись несколько чахлых деревьев и тихая прогулочная дорожка, запах древних фолиантов, окружавших его со всех сторон, уединение, которое время от времени нарушалось шарканьем ног не менее древнего ученого, отыскивавшего давно забытую книгу. В воспоминаниях о тех днях не было ничего, кроме радости и удовольствия. Ничего, кроме полного счастья каждое утро, каждый вечер и истинного блаженства от такого счастья.

Но не только работа, ученое братство и ясное понимание цели окутывали воспоминания Ксандра такой нежностью. Как он ни старался, а не мог убедить себя, что все те отдаленные радости не были всего-навсего простым отражением, эхом чувства более глубокого покоя, обретенного им с Фионой. Такая опасно напористая поначалу, куда более соблазнительная, чем застенчивая, тоненькая и хрупкая, она всему придала очарование и реальность. Убаюканный знакомым ритмом перестука колес по рельсам, Ксандр погружался в прошлое. Воспоминания нельзя удержать в безысходности. Нельзя отринуть. Почему Англия? Почему записи привели сюда? Повеяло легким ароматом сирени, веки сомкнулись от стеснившего грудь чувства, в котором слились восторг и жалость к самому себе.

* * *

Они познакомились на одной из вечеринок, на каких привычно тусуются свои: всяк, похоже, знает всех, кроме странного американца (эти всегда в новинку), кого затаскивает сюда недавний знакомец, уверяя, будто все просто безумно жаждут услышать про то, чем он занимается в институте; скорострельные диалоги с молодыми рассеянными учеными, сыр и вино, мужчины с волосами, собранными на затылке в хвостик, и т. д., и т. д. И он пошел, хорошо понимая, что окажется чужаком в компании, где всяк сверх меры новомоден и сведущ, среди всех этих «потрясных» напитков, «прелестной» еды и «отпадных» закусок. Отыскал-таки вместо вина местное пиво и с радостью разыгрывал роль оторопело-изумленного американца, ублажая начальников и литературных агентов, которые рыскали повсюду, горя желанием поделиться с ним своим мнением о «старых добрых Штатах».

И она спасла его. Напрочь выбитый из седла, не способный ответить на убийственное подкалывание, он обратился к ней в надежде хоть на миг избавиться от уколов, замаскированных под вопросы. На фоне заносчивых гостей она выглядела настоящей, подлинной и почему-то доступной.

— Вас везде и всегда вот так? — спросила она. — На вечеринках то есть. Всегда, как янки, накалывают?

— Не знаю. Я здесь недавно.

— Фиона Айзакс. — Пожатие ее было твердым.

— Ксандр Джасперс. Выдающийся американец.

А потом они весь вечер провели вместе, болтая и смеясь: оба явно попали в сети мгновенной взаимной симпатии. И оба отдались ей не раздумывая: для него это было нечто новое, и она помогла ему это новое принять. Телефонные звонки, долгие прогулки, его полное неверие в то, что работа на самом деле идет как надо, даром что лучше он в жизни не писал, и легкий запах сирени — всегда, даже когда ее не было рядом. Месяц пролетел, другой, потребность быть рядом с ней росла, и казалось, что так и должно быть, что лучше и быть не может — так все было просто.

— Мне нельзя в тебя влюбляться. Тебе ведь это известно, да?

— Почему?

— Ты слишком красивая. Отец не велел мне жениться на красивой женщине.

— Понятно. Что ж, тогда тебе же хуже.

Свадьба была скромной — небольшая церемония в саду, черный костюм и белое платье, выпивка, бутерброды, фрукты, две недели в Греции. Никто не понимал спешки, с какой все случилось. И все же все всё поняли.

Скоро дала о себе знать болезнь: внезапные головные боли, общая слабость (первые признаки рака, унесшего ее за год), — у него сердце разрывалось, и он плакал. А она его утешала, потому что знала, что ему предстоит жить после этого.

В день смерти она вновь успокаивала его, позволила прижаться к ней, когда в руках ее больше не осталось сил обнимать его плечи.

Умерла она днем, и почему-то это делало горе еще горшей несправедливостью. Даже без покрова темноты в утешение.

* * *

Вагон резко остановился, несколько человек, качнувшись, навалились сзади на Ксандра, и тот, сохраняя равновесие, уперся рукой в потолок. Растерянно оглядевшись, он не сразу понял, что сейчас его станция и надо пробираться к выходу. Выйдя в липкую духоту подземной платформы, он быстро вытер глаза, глубоко с облегчением вздохнул, радуясь, что выбрался из едкой от пота давки вагона метро. У англичан, как известно, прохладные отношения с душем и мылом.

Фиона всегда советовала ездить автобусом. Слишком долго, всегда говорил он в ответ. Слишком долго.

* * *

На завтрак хватило пакетика сырных шариков. Боб Стайн, облизнув пальцы, запустил их, влажные, в целлофан, надеясь извлечь со дна оставшиеся крохи. Высматривая, куда бы зашвырнуть пустой пакет, он заметил О'Коннелла, стоявшего по другую сторону пруда. Сунув смятый пакет в карман пальто, Боб принялся стряхивать крошки с рук, пока О'Коннелл приближался к лавочке. Пара национальных гвардейцев (вездесущие после недавних событий) легко вышагивала вдоль фронтона мемориала Линкольна, не обращая на ирландца внимания. С их прибытием в городе воцарилось спокойствие. Они здесь — помощь и защита. Нормальная жизнь по сходной цене.

Но утренние новости были заполнены душераздирающими сообщениями, никакая сага не сравнится с ужасом от смерти сорока трех испанских детишек, погибших в воздушной катастрофе над аэропортом Даллеса. Их самолет из-за неполадок на контрольной башне минут двадцать кружил в небе, затем попал в плотную пелену облачности и столкнулся с «Боингом-727», летевшим из Майами. Группа двенадцати-тринадцатилетних: церковный хор, которому предстояло петь в Белом доме, — их имена и фотографии вновь замелькали в новостях в связи с письмом, направленным королем Хуаном Карлосом в «Пост». Потрясенный трагедией, король настаивал на том, чтобы лететь вместе со специальным посланником, которому поручено доставить на родину останки детей, меж тем как государственный департамент советовал этого не делать. Пока что госдеп не мог гарантировать королю безопасность.

Боб припомнил несколько имен и лиц, виденных на экране. Трагическое известие, но Боб не мог уделить ему много времени.

— Последний контакт был в Милане, — произнес он, когда О'Коннелл сел рядом.

— Она знала, что мы там? — спросил ирландец.

— Насколько можно понять, да.

— Прекрасно. Это означает, что мы ее больше не найдем, если она того не захочет.

— У нас еще есть люди в Милане…

— Боб, поверь мне. Нам ее не найти. Она глубоко влезла. На это у нее особый талант. — О'Коннелл помолчал. — Оттого она и в Аммане так идеально сработала.

Стайн вытащил из кармана второй пакетик и надорвал его.

— Правду сказать, я так до конца и не понял, что там произошло.

— Таких целая толпа — вливайся. — О'Коннелл сделал долгий выдох. — Никто не понял. Предполагалось, что это обычная, штатная операция — для нее. Проникнуть во внутреннее окружение Сафада, освоиться, потом рвануть у них ковер из-под ног. Все шло как по маслу, пока Сафад не потребовал от нее уничтожить дочку посла Конлона — эдакий акт добросовестности. Саре такое проделывать доводилось, но с ребенком — никогда. Мы пообещали ей, что девочку вытащим. Не получилось. По времени какая-то нестыковка. Сара заявилась с двумя людьми Сафада, уверенная, что никого не застанет, а девочка все еще была там. Саре ничего не оставалось, как прикончить молодчиков Сафада, после чего все и вся с ума посходили.

— Стало быть, девочку мы потеряли?

О'Коннелл кивнул:

— Спасение так и не состоялось. Тут никто ясности не добился: то ли Сара допустила прокол, то ли еще кто. Под конец свелось к тому, что либо заговор глушить, либо девочку спасать. Правду сказать, и выбора-то почти не было. Девочка погибла раньше, чем Сара вернулась. — Ирландец не отрываясь смотрел на купол мемориала Линкольна. — Мне, сукиному сыну, «повезло» вывозить мисс Трент, когда все было кончено. — Взгляд его блуждал. — Зрелище не из приятных. — О'Коннелл медленно покачал головой, потом обратился к Бобу: — Мы ведь без понятия, чем она занимается в Италии?

— Мы без понятия, зачем она вообще этим занимается, — отозвался Стайн. — Почему она попросту к нам не явилась?

— Действительно — почему? — О'Коннелл, потянувшись, подцепил горсть шариков из пакета. — Я только молю Бога, чтобы она сумела уцелеть.

* * *

Вход в институт ничуть не изменился. Ксандр по понятным причинам давно здесь не бывал, однако ожидал, что за четыре года хоть что-то, пусть мелочь, но изменилось. Ничего.

Швейцар хорошо знакомым движением руки коснулся фуражки, когда Ксандр проходил в ворота. Дойдя до длинной галереи, соединявшей библиотеку Лондонского университета с институтом, он остановился. Логика подсказывала: иди налево, в здание побольше, где потрясающие запасы книг. С чего лучше начинать поиск, как не с каталога либо с компьютера, если все в конце концов перевели в базу данных? Ксандр, однако, повернул направо, миновал пару дверей и вновь свернул направо, прошел еще две двери, пока не уперся в небольшой столик: охранник на посту — последний барьер между Ксандром и старыми, им обжитыми уголками.

Порывшись в карманах, он извлек потрепанный пропуск, подпись на котором так стерлась, что имя разобрать было невозможно. Зато ясно виден герб института, а стало быть, даты значения не имели; охранник попросил его отметиться в журнале. Ксандр нацарапал нечто неразборчивое и прошел еще в одни двери, отыскал знакомую лестницу и медленно поднялся на третий этаж.

Стоило ему войти в крыло, где помещался раздел европейской истории, как в ноздри сразу ударил специфический запах. Воздух здесь имел особый привкус, будто влажный картон присыпало пылью. Глубоко вдохнув знакомый дух, Ксандр едва не столкнулся с молодой женщиной, чья порывистая походка выдавала в ней ученого секретаря. Он улыбнулся и поспешил дальше. Горело несколько ламп, в помещениях было безлюдно. Ему очень везло, в этом сомневаться не приходилось. После Флоренции Ксандр был явно меньше склонен уповать на какую-либо безопасность в академических стенах. Кабинет Карло. Сумасшедший бросок по ходам подземелья. Уроки хорошо усвоены. Он дошел до того, что даже изменил внешность. Сара поведала кое о каких мелочах, в Нью-Йорке они казались глупыми, — но теперь Ксандр внимал голосу осторожности, а не собственной наивности. Сменил прическу (перенес пробор с левой стороны на правую), несколько дней не брился, попытался придать щетине форму бородки и надел еще две футболки, чтобы щуплая фигура имела более внушительный вид. Разумеется, ничто из этого не обмануло бы профессионала, зато могло сделать Ксандра неузнаваемым в глазах какого-нибудь коллеги, знавшего его несколько лет назад.

Пройдя по коридору, он спустился на второй этаж с левой стороны. Прижав палец к стеклу, смотрел на открывшуюся перед ним комнату. Три ряда аккуратных полок и поднимавшиеся по стенам до потолка стеллажи хранили несколько сотен книг, некоторые фолианты носили следы недавнего — такого долгожданного! заботливого ухода, другим тлен уготовил медленную и безболезненную смерть. Ощущение дома. Родного места. Как всегда, солнечный зайчик скакнул в комнату и улегся на его старый стол, пробивавшийся в окно свет застревал в кронах деревьев. Повсюду книги, но Ксандр видел только нишу, стол, стул. У него возникло мимолетное ощущение, что он вернулся, сидит, а ее маленькие ладони скользят по его плечам к груди, а щека трется о его щеку.

Ксандр тряхнул головой; в комнате сделалось темнее, душнее. Не было ее здесь. Не было мягкой ласки, не пахло сиренью — пропало наваждение. Он уставился в пространство и медленно двинулся к нише. Палец его заскользил по твердому краю деревянного стула. Два года. После Фионы он потерял два года жизни. Не в обычном смысле. Не было ни скитаний, ни затянувшихся отпускных, растраченных на жалость к себе. Вместо этого он всего себя отдал работе. Вновь сосредоточился на Макиавелли, только чтобы, оттолкнувшись от него, обратиться к Новым правым. Неожиданная одержимость. Его не интересовало откуда, зачем. Этой страсти доставало, чтобы отвлечься. Даже Ландсдорф одобрил. «Вот она, ирония», — подумал Ксандр. Тиг и Седжвик. Провели его по полному кругу: обратно в институт, обратно в нишу.

Вспыхнули лампы дневного света, и Ксандр резко обернулся, зажмурив глаза от слепящей яркости.

— Извините. Не хотел вас пугать. — Невысокий мужчина слегка поклонился Ксандру, глаза его шарили по комнате, пока не остановились на книжной полке у дальней стены.

Джасперс смотрел, как незнакомец бочком двигался вдоль полки, скользя большим пальцем по длинному ряду книг, как часто останавливался, что-то бормоча, а потом двигался дальше. Так продолжалось несколько минут, пока, воскликнув: «Ага!» — мужчина не снял с полки разыскиваемый том и не положил его на стоявший рядом столик. Он выглядел в библиотеке по-свойски: потертый пиджак, небольшая сутулость, полное безразличие ко всему, что творилось вокруг. Вот только волосы, зализанные к затылку, странно выглядели, какой-то в них был намек на суетность, чуждую этим священным стенам. Перелистав несколько страниц, мужчина поднял голову и поймал взгляд Ксандра. Не было ничего доброго в его глазах, ничего похожего на вежливый приветственный поклон. А потом вдруг — улыбка. Тонкие губы растянулись по впалым щекам.

— Это не то, что я разыскиваю, — сказал он. Акцент выдавал в нем северного европейца. Голландец, швед, немец — Ксандр определить не мог.

— Жаль.

— Да. — Мужчина закрыл книгу, поставил ее на полку. Прошелся рукой по волосам. — Не та секция, наверное.

— Да.

Опять взгляды их встретились. В глазах — пустота: никакого ответа.

— Извините, что побеспокоил вас. — Мужчина направился к двери, обернувшись, отвесил прощальный поклон и шагнул в коридор. Дверь за ним закрылась.

Ксандр, прислушиваясь к удалявшимся шагам, не мог сдержать дрожи в руках: подействовала, он знал, не столько внешность мужчины, сколько знакомая обстановка. Он позволил себе снизойти к собственным прихотям. Знал: Сара такого никогда бы не позволила.

Он сходил по ступенькам на первый этаж, а мозг уже занимали сведения, которые он добыл, разбираясь в записях Карло. Когда Ксандр шел через колоннаду, навстречу резко метнулся ветер, его порывы давали организму столь необходимую встряску. Упрячь подальше, оставь все это в той комнате. Вновь навалилось оцепенение, слишком знакомое, слишком напоминающее о той же отстраненности, какую он видел только вчера. У Сары в глазах.


Чикаго. 4 марта, 5.14

Джанет Грант, как ей было велено, сомкнула безжизненные пальцы мужчины на рукоятке пистолета, уложила его руку на подушку. Сама она еще никогда никого не лишала жизни, гибель людей в Вашингтоне разумом воспринималась как нечто ей не подвластное. Того же, что сделано сегодня утром, так легко со счетов не скинешь. Старец назвал это «ее епитимьей». За Эггарта.

Она оглядела комнату: компьютер все еще урчал, на экране один за другим появлялись списки файлов, которые тут же таяли, уходя в небытие. Ей не объясняли, зачем нужно все стереть: не ее ума это дело.

Сидя в кресле, она рассматривала безжизненное тело Чэпманна на кровати. Явное самоубийство. Человек, который усомнился в ходе всего дела, в процессе.

То был урок, который Джанет Грант позабудет не скоро.

* * *

Из Лондона Сара прилетела накануне поздно вечером, но уже к 6.45 утра успела сделать многое. Отыскать в «Олд Эббит Грилл» своего старого приятеля Томми Карлисла, начальника управления уголовного делопроизводства в министерстве юстиции, было легко. Завтрак в 6.00: копченая рыба и крепкий черный кофе, который в столь ранний час в «Грилл» готовили только для особой клиентуры, — был частью его ежедневного распорядка. Как и отлично сшитый костюм и жесткий галстук-бабочка, хорошо известный в определенных вашингтонских кругах. Выбор неминуемо должен был пасть на Томми, если учесть, что задумала Сара.

— Мне нужно заглянуть в некоторые папки, — начала она.

— И естественно, допуска от госдепа у тебя нет.

— Томми, — Сара улыбнулась, — я же сказала: это одолжение, а не услуга по делу.

Он помолчал, затем кивнул:

— Понятно. И что же это за папки?

— Старые.

— Насколько старые?

— Из тех, что не вводятся в компьютеры. — Теперь уже она помолчала. — Из тех, что хранятся в Д-5.

Глаза выдали его мгновенную реакцию.

— Д-5. — Улыбка Томми была явно вымученной. — И откуда тебе об этом известно?

Сара ничего не отвечала и не сводила с него глаз.

Прошло еще несколько секунд, и Томми отрицательно покачал головой:

— Извини, дорогая. Это несколько за пределами юрисдикции одолжения. Не говоря уже о сумятице всю эту неделю: служба безопасности весь город прочесывает, всюду рыщет. Нам всем стоит быть поосторожнее.

— Томми, я обещаю, что ничего не возьму. Мне всего-то и нужен уровень семь…

— Я полагаю, этого разговора мы с тобой не ведем.

— У тебя есть допуск, ведь так? — Сара ждала, изучая его лицо. Потом заговорила, очень четко выговаривая слова: — Он у тебя сейчас справа.

Их долгие прощальные объятия предоставили ей полную возможность вытащить у него из кармана пропуск и заменить его мастерской подделкой. При том что Томми в городе несколько дней не будет (ее источник сведений о Карлисле работает первоклассно, во всяком случае, заслуживает лишней тысячи), пользоваться пропуском ему незачем, стало быть, и подделку никто не обнаружит. Она того и гляди нарушит закон о государственной тайне, но это уже другое дело. Ребята из Минюста, несомненно, потребовали бы объяснений: она рассчитывала на то, что последствия первой попытки Эйзенрейха на некоторое время отвлекут их. Впрочем, в какой-то момент, догадывалась она, к ней послали бы кого-нибудь из друзей-приятелей, дабы… убедить зайти на пару слов. Это усложнило бы дело, а рискнуть стоило.

И вот она стоит перед ничем не примечательной дверью: их, дверей, всего две в этом длинном изолированном коридоре, упрятанном в глубине четвертого подземного этажа подвалов министерства юстиции. Стеклянная табличка с надписью: «Д-5». До сих пор пропуск Карлисла провел ее через три раздельных поста, на каждом из которых стоял во всеоружии морской пехотинец — недавнее нововведение. Ни один из молодцев ни слова не проронил, полагаясь на всевозможные электронные приборы, подтверждавшие ее допуск. Еще до прихода сюда Сара знала, как ей повезло: минюст немного отставал от времени и датчиками идентификации по сетчатке глаз обзавестись не успел. С другой стороны, она представить не могла, кому еще могли понадобиться материалы по Темпстену или, говоря точнее, кто стал бы терять время на то, чтобы отыскать их здесь. Секретно, но устарело. Так выразился Томми. Такое сочетание, очевидно, и помогло ей проскочить.

Сара приложила пропуск к окошечку электронного стража, через шесть секунд дверь, клацнув, отворилась, и она переступила порог, едва не налетев на полку, находившуюся всего в двух футах от двери. Тут же над головой зажглись лампы дневного света, и таинственный Д-5 оказался всего-навсего очень длинным проходом с полками до потолка, которые были забиты папками и тянулись по всей длине коридора. Закрыв дверь, Сара сверилась с небольшой схемой, висевшей на стене, где стрелочками и квадратиками обозначались все полки по годам хранения. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый находился на третьей от конца.

Минут пять пришлось потратить на поиски двух тоненьких папок по Темпстену, в каждой из которых содержалось по пять-шесть листов — некоторые написаны от руки, другие торопливо отстуканы на машинке, повсюду пятна грязи. Ясно, что в эти папки давным-давно никто не заглядывал.

Объяснение того, почему материалы помещены в Д-5, давалось в нескольких коротеньких предложениях внизу на первой страничке. Сара прочла:

«Трагедия, известная под названием „Темпстеновский проект“, остается не до конца выясненной. Возраст пострадавших в ней от восьми до восемнадцати лет; дальнейшие гласные обследования или официальные следственные действия в их отношении, несомненно, вызвали бы у детей серьезные осложнения. Исходя из этого и на основании имеющихся полномочий комиссия приняла решение изъять из обращения все сведения об именах, датах, а также иные данные личного характера на срок не менее пятидесяти лет».

Впрочем, лишь несколько последующих строчек давали истинное представление о том, что столь явно беспокоило комиссию.

«Комиссия также считает необходимым пристально следить за тем, как протекает развитие этих детей. Для чего время от времени материалы должны пополняться обновленными данными и сведениями, имеющими отношение к данному делу».

Слежка под маской заботы. Классическое ухищрение. Остальные материалы в папке содержали подробное описание событий, имевших место в 1969 году.

«Восемнадцатого августа приблизительно в три часа утра в участок шерифа Темпстена прибыли двое детей (предположительный возраст десять и двенадцать лет), окровавленные и избитые. В течение нескольких часов ни один из них не говорил, не представил объяснений, почему выглядит таким образом. Принимая меры, шериф направил трех своих помощников по следам мальчиков. Пройдя три мили в глубь Хайриджского леса, помощники вышли на огражденный лагерь, где стояли четыре хижины и небольшой дом. Прибывший туда после полудня шериф описал увиденное как „нечто невообразимое: ребятишки носились, как свирепые звереныши, с ножами, дубинами, с чем угодно, что могли пустить в ход как оружие“. Это подтвердили еще несколько человек, бывших на месте. К шести утра все дети были собраны. Двое оказались мертвыми, смерть наступила, очевидно, в результате ушибов головы, полученных до прибытия кого-либо из помощников шерифа.

Осмотр местности показал, что хижины пусты. Только в единственном доме найдено нечто существенное. Внутри обнаружены тела двоих взрослых, заколотых до смерти. Обнаружены также документы, приобщенные к делу».

Сара пролистала несколько страниц. Что бы на них ни сообщалось, к делу это имело мало отношения: ничего, что объясняло, как вообще дети оказались в лесном лагере или что могло стать причиной их жестокости. Вместо этого материалы содержали простую детализацию событий следующих нескольких недель, последовавшей госпитализации детей и попыток разыскать Антона Вотапека, чье имя значилось на некоторых обнаруженных документах. После неудачи в розыске Вотапека комиссии ничего не оставалось, как придать своим усилиям статус «продолжающегося расследования». Последняя страница, датированная 9 января 1970 года, скреплялась несколькими подписями.

Сара быстро взялась за вторую папку. Первое, что она увидела, раскрыв ее, был список из четырнадцати фамилий с указанием имени, возраста и номера телефона. Дети Темпстена. Прочла список. И уже хотела перевернуть страницу, как ее глаза впились в фамилию, занимавшую в списке третью от конца строчку. Какое-то время Сара всматривалась в буквы, не очень веря тому, что читала. «Быть этого не может!» — подумала Сара. Поначалу она была готова объяснить это чудовищным совпадением (в конце концов, имя-то было довольно распространенное), но инстинкт ее не обманывал. Фамилию она нашла тут, упрятанной за семью замками допусков, в месте, куда вход ей был заказан навсегда. Не важно, что она понятия не имела, как эта фамилия здесь оказалась. Она ее нашла, и так или иначе, но это служило подтверждением. Это точно он. Имя, возраст.

Уолтер Пемброук, шестнадцать лет.

Пемброук, золотой мальчик, третий из самых молодых вице-президентов в истории. Каким-то образом он был связан с Темпстеном.

Должно быть что-то еще. Сара взялась за следующую страницу, надеясь отыскать подтверждение, но наткнулась только на свежие данные, которые так старательно собирала комиссия. Абзац за абзацем о каждом ребенке (всякий раз скрупулезно указывается изменение адреса либо номера телефона), но ничего о Пемброуке. Ничего. Вчитавшись повнимательнее, Сара выяснила, что приводится описание только детей с одним общим тревожным признаком: все они умерли от ран, полученных в лесном лагере, но большинство в автокатастрофах. Сверившись с датами, Сара убедилась, что только четверо из четырнадцати пережили свой девятнадцатый день рождения.

Быстро пробежала глазами список уцелевших. Потребовалось мгновение, чтобы уловить связь. Было что-то знакомое в двух последних именах… Грант, Эггарт.

И тут ее как током ударило.

Стрельба по голландским дипломатам во время заварухи на прошлой неделе. Эггарт, убийца, застреленный на ферме в Виргинии; Грант, полицейский, убивший его, а потом сам расставшийся с жизнью.

Еще одно подтверждение первой попытки Эйзенрейха.

Простые факты, нужные ей, увязывающие все воедино, взирали на нее с листа бумаги. И все же ничего, кроме имен, у нее не было. Имена волнующие, слов нет, однако…

Сара глянула на последнюю фамилию в списке. Элисон Крох. Рядом десять цифр телефонного номера. Никаких обновлений и изменений. Никаких явных связей. Шестилетняя девочка, которой теперь за тридцать.

Сара записала номер и сунула бумажку в карман. Затем поставила папки на место и пошла к двери.

Элисон Крох. Вот с этого она и начнет складывать из фрагментов картинку.

* * *

Ксандр остановил свой выбор на знакомой чайной возле библиотеки. Нужно было посидеть над записями Карло, а возможно, если быть честным, уйти подальше от института. Слишком уж свежи и реальны оказались воспоминания. Ему нужно передохнуть несколько минут, для чего и купил «Трибюн». Кроссворд. Определенность в клетке пятнадцать на пятнадцать.

Ксандр застрял на первой же странице. Шагая по Стор-стрит, взглянул на передовицу про крах рынка зерна: паника охватила улицы Чикаго вчера с утра пораньше. Сообщения о фермерах в Айове, которые уже вооружались и сплачивались, чтобы помешать правительственным чиновникам замерить наличные запасы зерна. В ответ «Каргилл агрикалчурэл» выступила с заявлением: все поставки зерна за пределы Соединенных Штатов должны быть приостановлены на неопределенное время. Ксандр пробежал глазами заметку, не желая признаваться себе в том, насколько это связано с Эйзенрейхом, однако ничего не смог поделать: одно-единственное имя заставило его застыть посреди улицы. Мартин Чэпманн. Умер, самоубийство…

Ксандр воззрился на газетные строчки, вспоминая досье, прочитанное во Флоренции. Чэпманн. Шайка Седжвика: «Читающему дано самому представить, что он намеревается делать с ними». Больше представлять не надо. Остается один вопрос: как далеко зайдет эта первая попытка? Еще ужаснее, если Вашингтон с Чикаго всего лишь эксперименты, какова же разрушительная сила хаоса, который намерен развязать Эйзенрейх? Сколько еще рынков отдаст Седжвик на уничтожение своим сообщникам?

Ответ — и Ксандр это знал — лежал в манускрипте. Прежде всего, однако, ему нужно воспринять книгу такой, какова она есть, а не такой, какой трое безумцев сейчас ее используют. Это значит — вникнуть в ее контекст, в ее родословную. А это значит — записки Карло. Сунув газету под мышку, Ксандр зашагал к чайной.

Через несколько минут он уже с головой ушел в историю рукописи.

«Эйзенрейх озаглавил свой манускрипт „О господстве“. Но кому бы в голову пришло, что под этим кратким и безобидным названием кроется столько дерзости и отваги?» Явно не каталогизатору восемнадцатого века, поместившему манускрипт в один раздел с памфлетами четырнадцатого века, гневно обличающими церковное господство. Отнюдь не подходящее место для документа, автор которого склонен к пересмотру природы власти. «Да взгляни этот Людовико Буонамонте хоть одним глазком на письмо-посвящение, тут же увидел бы ошибку, и, возможно, манускрипт не затерялся бы еще на двести лет». Читая записи своего приятеля, Ксандр ощущал и восторг, и разочарование одновременно. Четыре абзаца потрачено на доказательство некомпетентности синьора Буонамонте.

Неудивительно, что путь, каким следовал Карло к немецкому варианту манускрипта, был далеко не прост. На деле восемь лет ушло у него только на то, чтобы отыскать название оригинала. Трудность заключалась в том, что немногие ссылки на рукопись, какие были в ходу, неизменно касались либо «Науки Эйзенрейха», либо, что еще более уничижительно, «Швейцарских бредней». «От второй, — раздраженно говорилось в записях, — никакого толку. А первая — ребенку известно, что она бесполезна». Никакого упоминания «О господстве».

Перст судьбы: название Карло отыскал по чистой случайности. Сверяя кое-какие цитаты в студенческой курсовой о церковных судах во времена инквизиции, он наткнулся на переписку двух испанских епископов, один из которых, находясь под сильным впечатлением от небольшого неизвестного трактата, назвал его «зловещей теорией, толкующей, как наилучшим образом предать полную бренную власть в руки церкви». Какое-то время Карло не придавал этому никакого значения, пока не ознакомился с суждением второго епископа, нашедшего, что рукопись есть «не что иное, как обычные швейцарские козни». И название: «О господстве». Автор явно швейцарец. Еще немного поисков, еще несколько писем, и Карло установил имя автора. Некий Евсевий Якоб Эйзенрейх. «Сегодня, — завершается одна из записей, — мы пьем шампанское».

Находка имени, однако, породила еще большие трудности. Для чего два католических епископа взялись за манускрипт? И почему они решили, что речь в нем идет о господстве церкви? Речь шла о власти и хаосе, владычестве и воздействии на умы. «Концы с концами не сходятся. Церковь и Эйзенрейх? Для меня в этом никакого смысла». Записи сохранили упоминания о двух изматывающих днях, когда Карло сидел и пил кофе чашку за чашкой, почти убедив себя, будто забрался в безысходный тупик. Тем не менее через три дня записи начались фразой: «Это не может быть совпадением. На сей раз меня не проведешь». Интересно, подумал Ксандр, сколько раз его приятель взывал к самому себе, заставляя себя вновь влезать в драку. Итак, урывая время от университета, Карло два месяца просидел в библиотеке Ватикана, штудируя бесконечные тома архивных списков. «Естественно, идиотам, составляющим эти бумажные рулоны, мало одного имени автора. Только названия! И когда эти церковники выучатся?» Пропуски доставили Карло немало неудобств, а для Ксандра они были облегчением. Нет ни имен, ни ссылок. Нет ссылок — нет и легкого доступа к манускрипту, аккуратно уложенному между страниц средневекового тома.

В конце концов Карло обнаружил шесть произведений о политике церкви, имеющих название «О господстве». Одним из них оказался разысканный им в Белграде немецкий перевод. Однако этот экземпляр имел значительные повреждения: размытые пятна и порванные страницы позволяли знакомиться с теорией лишь отрывочно. Воодушевление, какое испытал Карло от открытия, было, естественно, чрезвычайно велико, но состояние книги его не удовлетворило. «Ты как будто испытываешь меня, прикидываешь, насколько во мне воли хватит. Но веруй, мой Эйзенрейх. Я тебя непременно отыщу». К сожалению, ни одна из четырех следующих книг «О господстве» в ватиканском списке не принадлежала перу швейцарского монаха. Три оказались трактатами восемнадцатого века, а одна — рассуждением о божественном вмешательстве. Последнюю Карло нашел в Милане за четыре дня до приезда Ксандра во Флоренцию. «Осталась всего одна. Это должна быть она. В этом я уверен».

Шестая поджидала в собрании Данцхоффера, похороненная где-то в темных хранилищах Института исторических исследований.

То, что теперь все свелось к довольно-таки простой задаче — отыскать эти документы и извлечь манускрипт, — сначала обрадовало, а потом встревожило Ксандра. За третьей чашкой чая он принялся рассуждать: «Если все так ясно и понятно, то не окажется ли все легко и понятно и Тигу со товарищи? Экземпляр Карло они нашли, почему бы и этот не отыскать? И название им известно. Уже много лет. Поискали по-быстрому в Ватикане…» Ответ пришел так неожиданно, что Ксандр чуть не поперхнулся. Тиг узнал о существовании третьего экземпляра всего несколько дней назад. Не было нужды ничего по-быстрому искать в Ватикане, потому как они не знали, что там есть что искать. Даже уже зная о третьем варианте, Тиг никогда не сумел бы проложить связующую нить между Эйзенрейхом и церковными документами. Это было удачей, счастливым везением. Даже Карло называл свое открытие епископских писем как «дар Божий. Я отблагодарю Его всецело, когда манускрипт окажется у меня в руках».

Эти игриво-непочтительные слова — последнее, что написал Карло. Беззаботность стиля, легкие тычки и удары, отступления о лучшем во Флоренции капуччино — все это напоминало Ксандру о человеке, которого он знал с первых дней работы с Ландсдорфом. Тот зачастую называл Карло «эмоциональным Средиземноморьем». «Замечательный ум, но постоянно весь взбаламучен… избытком энтузиазма» — если когда-либо существовало выражение, определяющее разницу между тевтонами и их южными соседями, то Ландсдорф его отыскал. Когда Ксандр передал Карло замечание Ландсдорфа, итальянец сначала отмахнулся от него, будто назойливую пчелу от себя отогнал. Потом, пожимая плечами, улыбнулся: «Он прав, разумеется. Только вот какое же чудо эта взбаламученность!» Быстро подмигнул, слегка хохотнул. В этом весь Карло.

Красноречивее, впрочем, такая деталь. Для человека, видевшего лишь небольшие кусочки поврежденного варианта манускрипта, выписки из которого разбросаны по тридцати с лишним страницам заметок, Карло выказал сверхъестественное понимание его целостности. Более того, благодаря Пескаторе Ксандр увидел Эйзенрейха под тем углом зрения, какой отвергал стереотип, признанный слишком многими учеными. Слов нет, теория власти и господства (в переложениях Карло) делала подход Макиавелли заказным, даже выпрашиваемым, однако Ксандр не мог не изумляться столь явной гениальности. Если Карло прав, то Эйзенрейх выказал понимание искусства управления государством, которое по крайней мере на два столетия опережало свое время.

Записи обещали многое. Теперь пришло время выяснить, насколько манускрипт отвечает этим обещаниям.

* * *

Сара ожидала, что номер давно отключен или в лучшем случае ее переадресуют к другому. То, что получилось на самом деле, оказалось для нее полной неожиданностью.

Она позвонила из автомата на углу Восьмой и Ди-стрит.

— Алло. — Голос на другом конце женский, тихий, неуверенный.

Сара молчала, слегка растерявшись.

— Алло… Антон, это ты?

Этого вопроса хватило, чтобы Сара еще дольше молчала, гадая про себя: Элисон?

Опять ничего.

— Кто говорит? — В голосе нет ни недоверчивости, ни следа встревоженности, одно любопытство. — Алло?

— Да, здравствуйте. Это… Сара.

— Здравствуйте, Сара.

— Я говорю с Элисон… Элисон Крох?

Еще одна пауза.

— Да… Да, это Элисон говорит. А вы Сара?..

— Сара… Картер. Вы ждали, что Антон позвонит?

— Он знает телефон. — Молчание. — Это Антон попросил вас позвонить?

Сара опять замялась, прежде чем ответить:

— Да. Он просил меня… он хотел, чтобы я пришла и поговорила с вами. Вас это устроит?

— Ладно. — Снова молчание. — Это Антон дал вам телефон?

— Да.

— Он сказал, что хочет, чтобы вы пришли?

— Да, — ответила Сара.

— Тогда… все, наверное, правильно. — Она, однако, отнюдь не торопилась дать адрес. Спросила: — Антон все объяснил?

— Нет. — Сара подождала, потом продолжила: — Он сказал, что вы мне объясните, но только если захотите, чтобы я пришла.

Еще несколько мгновений молчания.

— Ладно.

Разговор этот состоялся полтора часа назад. За это время Сара первым же рейсом вылетела в Рочестер, штат Нью-Йорк, арендовала машину и добралась до Темпстена. Она понимала, насколько необходима эта поездка, но ей все больше и больше делалось не по себе от предстоящей встречи с одной из последних, кто уцелел. «Все еще тут. Все еще так близко. Почему ей позволили жить?» — гадала Сара.

Небольшой одноэтажный дом, комнаты три-четыре, не больше, крытое крыльцо с фасада. Стоит на тихой улочке. Сара прижала машину к обочине и остановила. Пока шла по дорожке, заметила колыхание занавесок: кто-то нетерпеливо ждал гостей. Не успела она дотянуться до звонка, как дверь распахнулась: на пороге стояла Элисон Крох — в простом ситцевом платье, волосы завязаны в хвост. Для женщины, которой уже за тридцать, она выглядела поразительно молодо. Тоненькая, гибкая, стройная, с длинными густыми рыжими волосами, струившимися по спине.

— Вы, наверное, мисс Картер, — сказала она, отступая и провожая Сару через короткий коридор в гостиную. Обстановка скудная: диван, два кресла, книжные полки, телевизор. На журнальном столике стояли два стакана и кувшин. — Надеюсь, вы любите лимонад, — сказала Элисон, принимая у гостьи пальто и вешая его в стенной шкаф. — Я его сама делала.

Сара кивнула и прошла к дивану.

— Да, очень. — Подождав, пока Элисон усядется, села сама. — Спасибо, что согласились повидаться со мной.

Элисон кивнула, отводя взгляд от глаз Сары.

— Вы тут одна живете?

— Да. Если не считать, когда Антон приезжает. Тогда не одна. — Улыбнулась и отпила лимонада.

Когда лицом к лицу, хрупкость и слабость в ней еще больше заметны, подумала Сара.

— Он часто приезжает?

Элисон покачала головой и еще отпила из стакана. Она по-прежнему отводила взгляд.

— Почему Антон попросил вас приехать?

— Он сказал, чтобы я поговорила с вами.

— Как те, другие? — Первый раз в ее голосе Сара различила раздражение.

— Другие? — переспросила она.

— Врачи. Которые хотели поговорить о… школе. — Элисон уставилась в одну точку и умолкла.

— И это вас беспокоит?

— Я не люблю об этом говорить. — В ответе никакого укора, лишь простое уведомление. — Я очень немного помню. Правда, смешно? — Попыталась улыбнуться и опять отпила лимонада. — У меня фрукты есть. Сама их выращиваю, в теплице. Хотите попробовать? — Не дожидаясь ответа; Элисон вскочила и пропала за дверью, что открывалась в обе стороны.

Оставшись одна, Сара принялась рассматривать фотографии, скрытые среди безделушек на полках, и раздумывала, что таится за испуганными глазами женщины, с которой она только что познакомилась. Пляжные сцены, Элисон, помоложе, бредущая по пояс в океанской воде, рядом с нею мужчина, старше ее (Вотапек, без сомнения), улыбается во весь рот. А взгляд все время неспокойный. Даже на выцветших фотографиях.

Дверь распахнулась.

— У вас тут чудесные вещицы, — улыбнулась Сара. Элисон поставила поднос на столик и кивнула:

— Подарки. От Антона.

Сара спросила:

— Вы с ним когда-нибудь говорили о школе?

Элисон отвела взгляд от Сары, ее лицо ничего не выражало. Потом она села, взгляд остановился на вазе с фруктами. Некоторое время казалось, что для нее больше ничего в комнате не существует. Наконец подняла голову.

— Хотите фруктов? — спросила Элисон, улыбаясь более натянуто, чем прежде.

Сара покачала головой:

— Я рассчитывала поговорить о школе.

Снова никакой реакции, пока взгляд Элисон не метнулся в угол комнаты, глубокое дыхание выдавало усилие, с которым она сдерживала себя. Обратив к Саре лицо с повлажневшими глазами, она пыталась улыбкой сдержать слезы.

— Я не люблю говорить об этом. — Слезинка скользнула по ее щеке.

Сара мягко настаивала:

— Тогда почему вы попросили меня приехать?

— У меня не часто бывают гости. — Элисон смахнула слезинку. — Так… приятно, когда приходят люди.

— Причина только в этом?

Первый раз Элисон посмотрела прямо на Сару, и та разглядела кое-что во взгляде молодой женщины. Элисон резко притянула ногу к груди, положила голову на колено, вновь уставившись на вазу.

— Школа была давно.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. — Опять никакого упорства в голосе, просто сообщила о факте. — Никто не понимает. Ни Антон. Ни Лоуренс. Никто. — Она взглянула на Сару, в глазах мелькнули слезы. — Все было приятно, так, как и должно бы быть. Там… такое чудесное место. — Слезы стали пробиваться сквозь улыбку. — Мы были вместе, все учились… вот почему мы там находились, знаете. Как быть сильными, как взять то, что принадлежит нам. — Взгляд ее вновь метнулся в угол, улыбка увяла. — А потом все такие злые… — Голос упал почти до шепота, слезы перехватили ей горло. Вот-вот, казалось, она даст им волю, исторгнет поток, но вдруг она остановилась. Один долгий вдох… и Элисон вновь обернулась к Саре: — Хотите фруктов?

Сара некоторое время невидяще смотрела на нее, собственные чувства были взбудоражены этим порывом: еще более знакомо и так безысходно реально. Элисон вся ушла в себя, в глазах ее не было ничего, напоминавшего о недавних минутах, только странное напряжение: она отдалялась от собственных воспоминаний.

— Вы мальчиков имеете в виду? — тихо спросила Сара.

Еще один миг узнавания, потом — ничего. Хрупкая, тихая, сдерживающая себя, Элисон покачала головой:

— Мальчиков? Я не понимаю.

— Мальчиков, которые умерли, — напомнила Сара. — В школе.

Слезы потекли по щекам, и все же ничто в выражении лица не выдавало ни малейшей реакции на слова Сары. Только рука Элисон судорожно сжималась и разжималась. Она отрицательно покачала головой, невзирая на то, что слезы катились по щекам. Ответила:

— Я не помню никаких мальчиков.

Но Сара поняла, потому что у нее были собственные воспоминания: неделями, месяцами отрешалась от памяти о жизнях, ею оборванных. Руки, сжимающиеся и разжимающиеся, — бессознательные механические жесты, внедренные посредством врачебного гипноза, позволяли ей избавляться от ужаса. Воспоминания, стертые до тех пор, пока она не выучится переносить их. Как долго, думала Сара, пряталась за теми же уловками Элисон? Как долго люди, ответственные за ложь и тайну, вынуждали ее оставаться жертвой ненависти к самой себе?

— Успокойся, — произнесла Сара тихим заботливым голосом. — Я как раз понимаю. Тебе не нужно вспоминать.

— Такое было хорошее место. — Элисон склонила голову, взгляд сделался отрешенным. — А потом все пошло не так.

— Как? — спросила Сара. — Как «все пошло не так»?

Элисон повела головой из стороны в сторону. Неожиданно она вскинула голову, взгляд стал осмысленным.

— Ведь было неправильно опять пробовать, правда?

Сара удивилась и спросила:

— Пробовать — что?

— Ведь у них опять все не так пойдет, правда?

Опять?! Сара сидела не шевелясь.

— Антон не догадывается, что я знаю, — продолжала Элисон, устремив глаза в неведомую даль, — но я знаю. Хотя он и обещал. Хотя и говорил, что все будет хорошо и он не позволит, чтобы все пошло не так. — Взглянула на Сару. — Плохо было делать это опять. Я знаю. Я видела.

Сара заставила себя выйти из оцепенения.

— Что вы видели, Элисон?

Натянутая улыбка. Тряхнула головой.

— Плохо было делать это опять. Вот почему я попросила вас приехать. Вам надо сказать ему, что это неправильно.

— Опять делать — что? — Сара знала ответ, но ей нужно было услышать его от Элисон.

Женщины пристально смотрели друг на друга. Потом Элисон встала, подошла к книжной полке и, вытащив снизу несколько книг, достала из укрытия видеокассету.

— Это я у Антона взяла. Взяла, чтобы знать.

Спустя пятнадцать секунд она уже была у телевизора, вставляла пленку в видеомагнитофон.

Не успела Сара ни о чем спросить, как загорелся голубой экран. Появились слова, крупный черный шрифт: «ТОЛЬКО ДЛЯ РУКОВОДИТЕЛЯ — ОСОБЫЕ МЕРЫ ПО НЕДОПУЩЕНИЮ ПРОСМОТРА И ОГЛАШЕНИЯ». Мгновения спустя их заменила тонкая полоска внизу экрана: счетчик времени сбрасывал минуты и секунды. Дата съемок — 7 апреля 1978 г. Место — Уинамет, штат Техас. «Тысяча девятьсот семьдесят восьмой, — подумала Сара. — Боже мой, это никогда не прекращалось».

Экран ожил, на нем появилась стайка ребятишек шести-семи лет от роду, сидевших вокруг женщины в центре комнаты, в месте, которое называлось Обучающий круг. Название дугой свисало с потолка — каждая буква вырезана из цветной бумаги, каждая — своего оттенка: явная работа маленьких ручонок. Женщине было под пятьдесят, все в ней дышало лаской, свойственной людям, занятым формированием очень юных душ. Она им читала. Почитав несколько секунд, положила книгу на стопку других и взглянула на детей.

— Бедная Золушка, — начала она, — как много людей плохо с ней обращались! Например, я ничего хорошего не могу сказать о ее сестрицах. А вы можете?

— Они были совсем нехорошие, — воскликнула одна кроха, так спешащая порадовать правильным ответом, что слова вылетали у нее изо рта скорострельным чередованием слогов и вдохов. — Когда принц пришел смотреть на их ноги, а Золушке правая туфля по ноге пришлась, так сестрицы ее были плохие и злые, потому что им не удалось. — Легкий кивок головы, робкая улыбка: и то и другое свидетельствовало, что толкование завершено.

— Я согласна, — улыбнулась учительница.

— Я их ненавижу, — обронил маленький мальчик, сидевший на стуле слева и подпиравший голову кулаками. В голосе его не было ни малейшей угрозы.

— Ненавижу — это очень сильно сказано. — Учительница будто ждала ответа. Мальчик пожал плечами, как пожимают только маленькие дети: подняв плечи до самых скул в неумышленном преувеличении. — Но думаю, ты прав. Вряд ли сказано чересчур сильно. — Ее взгляд очередью прошил цепочку детских глаз. Сара почувствовала: учительница ждет, даже надеется, что последует ответ. Ясно, что Обучающий круг давал урок весьма особого свойства. — Давайте попробуем вспомнить все дурное, что сделали сестрицы, — продолжила учительница.

Из выкриков детей быстро сложился длинный перечень дурных поступков. Самый плохой назвал застенчивый малыш, который долго дожидался, пока другие умолкнут, прежде чем заговорил сам:

— Из-за них она чувствовала себя очень плохой, и они ей говорили, что ее никто не любит.

Тишина заполнила класс, несколько голов повернулись к малышу, а учительница, придав голосу материнский тон, прибавила:

— И это, наверное, самое дурное, правда? Заставлять таких необыкновенных людей, как Золушка, чувствовать себя чужими, ненужными, думать, что они сделали что-то не так.

Малыш, уставившись в пол, кивал, не переставая мять пальцами ковер.

— И люди, которые так дурно поступают, — продолжала учительница, — не должны быть нашими друзьями, правда? И нам незачем их любить, правда? — Хор согласия. — По правде говоря, иногда нужно не любить некоторых людей. Людей, которые нас пугают, бьют или заставляют чувствовать, будто мы плохие…

— Как чужих! — взвизгнула одна девочка с волосами, связанными в хвостик.

— Как чужих. — Учительница одобрительно кивнула. — Но и других людей тоже. Людей, похожих на сводных сестриц Золушки, которые знали, какая Золушка необыкновенная, но всеми силами старались сделать ей больно. Важно знать, что вам надо остерегаться таких людей. И вы не должны чувствовать себя плохими, если станете их не любить. Не любить их так сильно, что станете ненавидеть.

— Я их тоже ненавижу. — Несколько ребятишек, стоило им получить официальное добро, рады были во весь голос заявить о своем пылком неприятии.

— Они были плохие люди, — сказал маленький мальчик. — Некоторые люди плохие, и их ненавидишь. Вот и все.

Ни в чем не знающий удержу шавка — главарь патруля ненависти. Наша банда в эсэсовских сапогах. Сара смотрела дальше.

— Некоторые люди плохие, — вела урок учительница, — и они есть не только в сказках. Иногда вы можете встретить кого-то похожего на сводную сестрицу Золушки, и вам нужно знать, что делать, как вести себя, как к таким относиться.

— Я бы не позволил им заставлять меня делать всю работу по дому, — раздался голосок.

— Или заставлять меня дома сидеть, когда сами во дворце, — вторил ему другой.

Учительница, по-видимому, поощряла этот порыв вдохновения в детях и очень обрадовалась, когда маленькая девочка, перекрывая все остальные голоса, с пеной у рта завопила:

— Я бы заставила их делать всю грязную работу и придиралась бы к ним!

Завершающий аккорд: малышка прыжком вскакивает с места, нервно подпрыгивает, прижав ручонки к маленькой груди, вызывая внимание и одобрительные тычки своих юных единоверцев, исторгает из всего этого маленького хора единый вопль восторга. Класс будто взрывается восторженным гоготаньем, еще несколько малышей принимаются скакать, взлетают худенькие, как проволока, ручонки со сжатыми кулачками, ребята молотят ими воздух, давая выход чувствам, распаленным сияющей от удовольствия учительницей. Уловив, когда волна взмывает до самого гребня, учительница начинает неторопливо успокаивать ребят — твердо, но вежливо:

— Хорошо, хорошо, а теперь давайте посидим в тишине. Давайте посидим в тишине. — Ключевые слова, которые в течение минуты приводят детей к порядку: они снова послушны.

Экран потемнел, а спустя мгновение подернулся рябью, будто снегом замело.

Сара искоса взглянула на Элисон. Молодая женщина уставилась в телевизор отрешенным взглядом.

— Где сейчас эти дети? — спросила Сара. Элисон не ответила. Не успела Сара повторить вопрос, как экран опять почернел, а затем на нем появилась еще одна группа ребят, уже постарше, лет, наверное, двенадцати-тринадцати. Полоска внизу гласила: «14 октября 1981 г. Брейнбрук, штат Колорадо».

Шел урок рукопашного боя, где каждый ребенок проявлял необычайную ловкость в использовании любых стилей и приемов борьбы. Их глаза — вот куда смотрела Сара, — сосредоточенные, но пустые, холодная отточенность движений не выявляла личности. Затемнение, кадры быстро исчезли с экрана.

Через двадцать минут Элисон, подавшись вперед, вынула кассету. Все это время Сара, будто загипнотизированная, смотрела, как, сменяя друг друга, прошли еще десять сюжетов, каждый из другой школы, каждый снят в разные годы, в каждом свой извращенный взгляд на обучение. Обычный урок, слепое послушание, подчеркнутая тематическая направленность, взращенная ненависть. Пятнадцатилетних наставляли травить слабых, восемнадцатилетних обучали поклоняться демонам во имя социальной сплоченности. Постоянная дозировка яда ради того, чтобы направить агрессию детей в нужное русло и обратить ее в страсть преданных фанатиков.

Больше всего пугало то, как и чем их приучали выражать эту страсть. Снайперской винтовкой, взрывчаткой подрывника, манипуляциями компьютерного хакера — все наглядно зафиксировано.

Рабочий чертеж нападения Эйзенрейха на Вашингтон. Рабочий чертеж мира после первой попытки.

Элисон сидела молча. Смотрела на Сару.

— Теперь процесс вам ясен, — сказала она. — Теперь вам понятно, почему я попросила вас приехать. Вам надо попросить Антона прекратить это. Он должен остановить процесс.

Сара откликнулась не сразу:

— Я попрошу его остановить… процесс. — Упоминание последнего слова, похоже, успокоило Элисон. Дадите мне пленку?

Элисон несколько секунд пристально смотрела Саре в глаза: проницательный взор, какого Сара не ожидала.

— Сара, а вы почему такая грустная? — Элисон задержала испытующий взгляд еще на мгновение, потом подалась вперед и положила кассету на столик. — Наверное, вы и вправду понимаете. — Взяв поднос, она встала. — Пойду еще лимонада принесу.

Сара пришла в себя:

— На самом деле… мне пора уходить.

Элисон замерла перед кухонной дверью. Когда она обернулась, ее губы кривила натужная улыбка.

— Оставайтесь, пожалуйста. У меня еще есть…

— Нет, — улыбнулась Сара, уже поднявшись на ноги. — Мне пора уходить.

Мгновенная пауза: Элисон поставила поднос на сервант.

— Вы ведь не врач, правда. — Опять никакого порицания, просто утверждение. Сара ничего не сказала. Улыбка застыла у Элисон на губах, пока та шла к стенному шкафу и доставала Сарино пальто.

Минуту спустя они стояли у входной двери, Сара чувствовала себя с вновь обретенной наперсницей ничуть не свободнее, чем полчаса назад. Выражение ласковой беспомощности в глазах слишком долго укоренялось, чтобы найти облегчение в мягком пожатии руки.

— Все будет хорошо, — услышала Сара свои слова.

— Вы еще приедете ко мне?

Слова прошили Сару насквозь. Простая просьба, но в ответ Сара смогла лишь пробормотать:

— Да… Я к вам еще приеду.

И снова Элисон заглянула ей в глаза. Миг узнавания, потом кивок. Сара стиснула ее руку и, повернувшись, пошла по дорожке.

Стоявший поодаль лимузин тронулся с места и медленно покатил к дому: Сара сразу ощутила его присутствие. Она постепенно убыстряла шаг. Из-за дерева вышел мужчина лет двадцати с небольшим, широкоплечий малый, одетый в неброский серый костюм. Стоял неподвижно, скрестив руки на груди, глаза скрыты за стеклами темных очков. Полное облачение Правосудия. Сара остановилась. Томми явно оказался осторожнее, чем она ожидала, и проворнее. Лимузин затормозил, подперев машину Сары сзади, малый в темных очках двинулся к ней.

Мелькнула мысль: а не рвануть ли отсюда? Но тут же вспомнила одинокую Элисон; мысль о побеге оказалась непригодной. Сара понимала, что эта женщина слишком хрупка, чтобы выдержать допрос, какому ее подвергнут эти люди из Вашингтона, слишком близка она людям Эйзенрейха, чтобы не предстать перед ответом. Еще одна жизнь, которую Сара не могла легко и просто сбросить со счетов.

Она медленно повернулась к дому.

И никак не ожидала того, что увидела. Элисон стояла рядом с третьим мужчиной, широко улыбаясь, опершись рукой о его руку. Сара застыла в окружавшей ее безмятежности.

— Смотрите, кто приехал! — крикнула Элисон. — Это Вилли с Джоном.

Сара не успела даже шевельнуться: малый сзади крепко обхватил ее рукой за плечи. Приглушенным голосом выговорил:

— Мистер Вотапек не желает, чтобы Элисон хоть чем-то расстраивали. Вам понятно? — Сдавил ее сильнее.

Вотапек. Сара лишь кивнула в ответ.

* * *

Два с половиной часа неверных отсылок и безалаберности — и вот наконец нужные страницы у Ксандра в руках, он прямо рвет их из библиотечного принтера.

Одиссея началась у стола помощника библиотекаря, который сначала отправил Ксандра через полгорода в филиал: там ему сообщили, что разыскиваемым им книгам никогда не позволялось покидать основное хранилище. Замечательно. Он вернулся на Рассел-сквер, только чтобы выслушать смущенные извинения: «Я думал, вам нужно собрание Даллмана» — и еще час убить на бестолковщину, прежде чем настоять на встрече с главным хранителем. Миссис Дентон-Фисс, куда больше, чем ее коллега, рассыпаясь в извинениях за «достойную сожаления путаницу», провела его в рабочее помещение прямо к приватным компьютерным файлам. И вот спустя десять минут Ксандр вглядывался в небольшую кипу страничек, которые разыскивал все это время.

Семейство Данцхоффер, судя по перечню, сделало щедрый дар, передав четыре ящика документов, каждый из которых содержал около сорока единиц хранения: письма, памфлеты, рукописи, — никак неупорядоченные. Это означало, что Ксандру предстояло перерыть каждый ящик, дабы отыскать Эйзенрейха. Досада на очередную затяжку, однако, быстро исчезла, стоило его взгляду замереть на трети страницы, где взору предстало короткое словосочетание: «О господстве». Ксандр отчеркнул печатную строку ногтем большого пальца. В пылу охоты он испытывал такое же радостное возбуждение, какое чувствовал, читая записи Карло. В горле у него першило.

И только потом он заметил звездочки на странице. Около десяти-двенадцати наименований в перечне, в том числе и манускрипт, сопровождались маленькой звездочкой. Ксандр быстро посмотрел в конец второй страницы. Никаких объясняющих примечаний. Звездочки стояли сами по себе. На мгновение Ксандр почувствовал, что у него сводит живот. И что теперь? Был всего один способ выяснить это. Подхватив кейс, Ксандр направился к ящикам.

Через три минуты его глаза уже привыкли к скудно освещенному помещению на четвертом этаже. Как принято в исследовательских библиотеках, книги хранились в укромных полутемных уголках, куда едва пробивались полосы света от немногих навесных ламп. Прямо перед Ксандром тянулся узкий проход, выложенный плиткой в черную крапинку, на которую крест-накрест ложились тени книжных стеллажей. Каждый стеллаж прятался за стеной темноты в ожидании, когда кто-нибудь из посетителей зажжет только для него предназначенный свет.

Медленно двигаясь по проходу, Ксандр всматривался в каталожные номера, наспех прикрепленные к верхней кромке полок. Пару раз он сверял номер с тем, который записал на бумажке, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. В двух рядах от задней стены он остановился: номер по перечню 175.6111 CR-175.6111 FL. Сунув бумажку в карман, Ксандр щелкнул выключателем, пробив во мраке небольшой туннель света, глаза его забегали по номерам, обозначенным на торцах коробок. На полпути к стене он едва не споткнулся о четыре больших ящика, далеко выступавших за край нижней полки. Глянул вниз, прочел надпись, чувствуя, как в горле опять запершило. Потом присел на корточки и стянул собрание Данцхоффера с полки.

Состояние документов оказалось куда лучше, чем он ожидал. Само собой, никто ничего сделать не удосужился, кроме как переписать все и затем опять сложить в соответствующий ящик. Тем не менее порядок, в каком содержались документы, свидетельствовал если не о логике, то по крайней мере о заботе. Ксандр принялся за чтение.

В первом ящике смешались пятнадцатый век с шестнадцатым: довольно откровенные письма кардинала Вобонте к нескольким папам с требованиями освободить от обязательств разных французских аристократов. Налоговые льготы для своих главных прихожан-избирателей, подивился Ксандр. Есть вещи, которые не меняются никогда. Затем он нашел стихи какого-то итальянского придворного музыканта: дань уважения «Декамерону» Боккаччо. Быстренько миновав их, Ксандр наткнулся на большую подборку памфлетов о религиозной обрядности: руководства, как надлежит соблюдать несчетные дни святых.

На первый взгляд второй ящик обещал столь же мало. Снова стихи и памфлеты про святых. Перерыв две трети документов, Ксандр вдруг заметил, что названия их существенно сменили направленность: от описаний ритуалов во дни святых к пылким рассуждениям о папском владычестве. В чьем-то представлении это знаменовало естественный переход от букварей пятнадцатого века к научным трактатам века шестнадцатого. Однако Ксандр понял, что он близок к цели, очень близок. Просеяв семь-восемь нудных писаний о церковной юрисдикции (каждое с бесконечными контраргументами против «Defensor Pasic» Марсилия[14]), Ксандр наконец нашел небольшой том, на кожаном потертом переплете которого еще можно было различить герб Медичи. Некоторое время он молча любовался небольшой книжицей, уютно устроившейся среди других бумаг. Ничто не выделяло ее и не объясняло внезапно участившегося сердцебиения у Ксандра. Сложив остальные рукописи в ящик, он взял эту книжицу в руки и поднес к лицу. Края ее давным-давно обтрепались, от страниц исходит странный запах яблочного уксуса. Ксандр бережно раскрыл обложку и прочел простую надпись на итальянском:


Его Святейшеству, Папе Клименту VII от Евсевия Якоба Эйзенрейха


Письмо-посвящение, начертанное внушительным рукописным шрифтом шестнадцатого века, продолжалось на следующей странице. Ксандр бережно перевернул ее, менее увлеченный текстом, нежели ощутимой реальностью книги в своих руках. Вот она, перед его глазами, — ключ ко всем загадкам, ответ скептикам.

Едва ли не по собственной воле манускрипт открылся на следующей странице: название, имя автора крупными буквами, внизу год — 1531-й, а еще ниже, справа, в углу страницы непонятные буквы v.i. Ксандру потребовалось усилие, чтобы, отрешившись от радости находки, попытаться разгадать странную надпись v.i. Он перекинул большим пальцем страницу и на следующей увидел содержание: упорядоченный список из двадцати глав. Макиавелли потребовалось двадцать шесть. Как этим швейцарцам, подумал Ксандр, нравится подбирать приятные круглые числа. Никаких объяснений v.i, однако. Это терзало его, пока он листал страницы, стало терзать еще больше, когда пролистал почти половину книжки, добравшись только до пятой главы. Беспокойство приходило на смену горячке предыдущих минут. Это v.i — не volume i ли, том первый? В трех страницах от конца книги его опасения подтвердились. Глава IX. Пути к хаосу. И дальше — ничего. Ксандр стал снова копаться в ящике. Не повезло. Два тома — зачем? Ответ пришел в голову, когда Ксандр рассматривал книжицу. Климент. Итальянский вариант, тот, что для Папы, был первым вариантом. Эйзенрейху хватило ума послать всего отрывок, куда вошли первые девять глав. Остальные одиннадцать составили том второй. Предосторожность ради безопасности. Ну и где они?

Ксандр резко отшатнулся к стене, мысли бешено крутились в поисках ответа. Бессмысленно. Зачем библиотеке хранить только первый том? И почему отсутствуют ключевые главы? До девятой названия смелы, но до потрясения основ далековато. Ксандр вернулся к странице с оглавлением: III. Как обрести незыблемость; VI. О том, из чего составляется государство; VIII. Как подготовить государство к истинному господству. У Эйзенрейха, вероятно, имелись собственные рецепты, но в этих названиях наглости и дерзости совсем немного. С десятой же по двадцатую, с другой стороны, что ни глава, то из ряда вон: X. Путь к политическому хаосу; XI. Путь к экономическому хаосу; XII. Путь к общественному хаосу, — и уж самое потрясающее: XV. Почему важно взращивать ненависть. Сдвиг на главе десятой ясен. Эйзенрейх приберег лучшее под конец.

И все же нигде в записках Карло нет упоминания о двух раздельных томах. Надежда нашептывала Ксандру, что оба они сошлись в какой-то точке шестнадцатого века. Тогда почему ныне разделены? Прикрыв глаза, он принялся раскачиваться. Думай, черт побери! Две минуты странного ритуала — и глаза его широко раскрылись. Ксандр вытащил из кармана смятую бумажку с перечнем, который выхватил из принтера. Звездочки. Быстро стал копаться в ящиках, поминутно сверяясь с перечнем, чтобы отыскать еще одно имя. Через пятнадцать минут он знал ответ. Ни одной единицы хранения из помеченных звездочкой в ящиках не было. Сие означало: в бюро справок должны знать, почему эти тома отсутствуют, и подскажут ему, где искать второй том манускрипта Эйзенрейха.

Только теперь Ксандр заметил фигуру, стоявшую в конце ряда, в тусклом свете лица не разглядеть. Ксандр замер, рука его все крепче сжимала манускрипт. Казалось, мужчины вечность разглядывали друг друга, не двигаясь с места. У сидевшего на корточках Ксандра колени свело, пока он смотрел на мужчину с зализанными к затылку волосами. Зализанные к затылку? В памяти Ксандра возник образ маленького человечка с тонкогубой улыбкой и тяжким взглядом безжизненных глаз. Ниша. Моя ниша.

Вновь охваченный паникой, Ксандр схватил кейс и со всей силы швырнул его в темноту. Движение заняло всего мгновение, однако в глазах Ксандра замедленный замах и бросок придали хаосу определенную ясность, четкость, какой он прежде не видывал. Заметив, как кейс врезался мужчине в солнечное сплетение, Ксандр бросился к выходу по длинному проходу, скользя подошвами по навощенной плитке. Несколько раз он налетал на стеллажи, пытаясь выбраться. Сзади — ни единого звука: ни удивленного вскрика, ни топота ног быстрой погони, — пока Ксандр выбирался на яркий свет лестничной клетки.

Когда он добрался до лестницы, тело стало послушным, гибким, готовым спорхнуть вниз по ступенькам.

Вместо этого Ксандр замер, пошатываясь. Там, внизу, показался знакомый силуэт. Совершенно лысый, могучие плечи: человек из Флоренции. Стоило Ксандру лишь втянуть в себя воздух, как лысый сразу заметил его, окинул быстрым взглядом. Повел он себя вовсе неожиданно. Смотрел в пустоту: никакого узнавания или ожидания встречи. В этот миг, не веря своим глазам, Ксандр метнулся вправо и быстро побежал по ступенькам к пятому этажу.

Задержавшаяся погоня дала о себе знать топотом ног, когда Ксандр добежал до следующей площадки. Зная, что у него в запасе всего шестой и седьмой этажи, он выскочил с лестничной клетки и пустился бегом по другому темному коридору. Подальше от света! Уходи подальше от света! Шмыгнув в ближайший проход, он прокладывал путь среди стеллажей, пытаясь вспомнить план помещений. Только разум его был пуст: все силы уходили на то, чтобы не пропустить ни единого звука от далеких преследователей. Минуту спустя стеллажи резко повернули вправо, и ему пришлось искать опору, чтобы не упасть: одна или две книжки, задетые им, рухнули на пол. Первые звуки явного преследования достигли его слуха. Вновь попав в основной коридор, Ксандр пересек его и снова бросился в проходы между стеллажами; чем дальше забирался он в этот лабиринт, тем темнее становилось вокруг, пока перед глазами не осталась одна сплошная тьма. С каждым шагом он все больше терял представление о том, куда движется: забытый порт, затерянный посреди неведомого моря из металла и книг.

И тогда он, чувствуя, как колотится сердце в груди и хрипло вырывается воздух из легких, остановился. Надо собраться, взять себя в руки. Ксандр забрался в самую гущу проходов и переходов и, как ни странно, укрылся за окружавшими его высоченными стеллажами с книгами. На мгновение спокойствие овладело им, и этого хватило, чтобы рассудок заработал. Ксандр присел и направил все силы на то, чтобы вслушаться в стремительные шаги, доносившиеся слева. Ритм был не обычный, а прерывистый, в две доли: топ-а-та-тап, пат-а-па-тат, — шаги прокладывали себе путь от стеллажа к стеллажу, все ближе подходя к крохотной площадке на полу, которую Ксандр отвел для себя. Звук неуклонно нарастал, с каждой секундой эхо его становилось все слышнее. Ксандр обхватил голову руками, будто чувствовал, что чьи-то взгляды устремлены на него. Но лишь стаккато несущих угрозу шагов, лишь оглушающая хрипотца частого дыхания… все ближе и ближе.

И вдруг — молчание. Страшная тишина окружила со всех сторон. Беззвучная и холодная, она вздымала внутри волну нервной энергии. Книги уже не служили защитой от того, чего не видно и не слышно. Гнетущее молчание. Ксандр сидел, сжавшись на холодном полу, обессиленный и одинокий, как загнанный в угол зверь, ожидая, что вот-вот в плоть его глубоко вонзятся когти, почти ощущая их незримую остроту. Он снова покрутил головой, чувствуя на себе чей-то взгляд, но увидел лишь контур стеллажа, близкую стену тьмы, которая, похоже, отгораживала его. Тишина душила, ее пустота иссушала, оставался один только ужас. Беспомощность. Ему очень хотелось вновь обрести себя, избавиться от этой пытки, которую мучители его так умело ему навязали, однако воля его убывала, а в руках только и осталось сил, чтобы прижать к груди страницы рукописи. Он принялся раскачиваться взад-вперед, все больше и больше погружаясь в оцепенение.

Тень, промелькнувшая сверху, прервала транс. Ксандр поднял голову и заглянул в безжизненные глаза.

— Манускрипт у вас, доктор Джасперс? — прошептал голос.

У Ксандра хватило сил только на то, чтобы не отвести взгляда от этого человека.


Содержание:
 0  Заговор The Overseer : Джонатан Рабб  1  Пролог : Джонатан Рабб
 2  Часть первая : Джонатан Рабб  4  Глава 3 : Джонатан Рабб
 6  Глава 2 : Джонатан Рабб  8  Часть вторая : Джонатан Рабб
 10  Глава 6 : Джонатан Рабб  11  вы читаете: Глава 4 : Джонатан Рабб
 12  Глава 5 : Джонатан Рабб  14  Часть третья : Джонатан Рабб
 16  Глава 9 : Джонатан Рабб  18  Глава 7 : Джонатан Рабб
 20  Глава 9 : Джонатан Рабб  22  Эпилог : Джонатан Рабб
 24  II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной : Джонатан Рабб  26  IV. Третий способ незыблемого правления : Джонатан Рабб
 28  VI. О том, из чего составляется государство : Джонатан Рабб  30  VIII. Как подготовить государство к истинному господству : Джонатан Рабб
 32  X. Путь к политическому хаосу : Джонатан Рабб  34  XII. Путь к общественному хаосу : Джонатан Рабб
 36  XIV. Как созидать из хаоса : Джонатан Рабб  38  XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников : Джонатан Рабб
 40  XVIII. Право : Джонатан Рабб  42  XX. Наставление к действию : Джонатан Рабб
 44  II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной : Джонатан Рабб  46  IV. Третий способ незыблемого правления : Джонатан Рабб
 48  VI. О том, из чего составляется государство : Джонатан Рабб  50  VIII. Как подготовить государство к истинному господству : Джонатан Рабб
 52  X. Путь к политическому хаосу : Джонатан Рабб  54  XII. Путь к общественному хаосу : Джонатан Рабб
 56  XIV. Как созидать из хаоса : Джонатан Рабб  58  XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников : Джонатан Рабб
 60  XVIII. Право : Джонатан Рабб  62  XX. Наставление к действию : Джонатан Рабб
 63  Использовалась литература : Заговор The Overseer    



 




sitemap