Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 7 : Джонатан Рабб

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  17  18  19  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63

вы читаете книгу




Глава 7

Остальное… следовательно, должно быть обращено к делам практическим.

«О господстве», глава VII

Ксандр тупо смотрел на суматоху за окном, платформа была заполнена первыми утренними пассажирами. Он утратил ощущение времени, минуты, прошедшие после нападения, слились в череду действий, каждое из которых несло энергию, нужную для чего-то конкретного: вернуть сумку с компьютером, просмотреть рюкзак Ферика, выучить наизусть телефонные номера для связи. Простые задачи, исполнявшиеся одна за другой с тупым безразличием.

Туманным прошлым залегло в памяти то, как он приводил себя в порядок в укромной тесноте вагонного туалета, крошечного, загнанного в угол помещения, где едва умещались унитаз с раковиной. Толстый свитер чудом появился из рюкзака Ферика и быстро заменил порванную ветровку. Прежде, однако, он заставил себя вытереть кровь в проходе. Чуть не все бумажные полотенца ушли на то, чтобы подтереть небольшую лужицу, оставленную умиравшим Фериком. Ровными, размеренными движениями Ксандр стер все до последней капли, прежде чем сполоснуть полотенца в раковине: почти механическая деятельность, как ни странно, дававшая мгновения покоя. Но краткими были те мгновения, отражение в зеркале быстро напомнило ему о событиях ночи: дико растрепанные волосы, щеки в крови, застывшие и покрасневшие глаза. В эти минуты мрачной тягости, никогда прежде им не испытанной, в сознании всплывал образ Ферика, когда Ксандр нес его: тонкое, сведенное судорогой боли лицо, покоящееся на залитом кровью плече, плетьми свисающие ноги и руки. Невесомый, безжизненный. А потом — нет его. Что мне теперь делать? Что я смогу сделать?

Им овладело безразличие, чувство отгороженности от всего мира вполне отвечало пустому взгляду, отражавшемуся в зеркале: потемневшие холодные глаза, из которых испарились и страх, и сочувствие. Он уже видел такие глаза. В подземелье. Во Флоренции. То были ее глаза. Сара. Найди Сару.

Сейчас, когда он сидел один в купе первого класса (действие было исполнено час назад), эти слова эхом отдавались в сознании, служили внутренним маячком в толкотне и давке пассажиров, спешивших на посадку в утренние поезда.

Дверь купе, скользнув, открылась, голова Ксандра резко дернулась вправо на неожиданный звук, рука непроизвольно еще крепче обняла сумку. Высокая женщина просунула голову, сдержанно кивнула, указывая на свободные места напротив него.

Неделю назад собственная реакция показалась бы Ксандру нелепой. Теперь же внимание ко всему окружавшему стало, похоже, едва ли не второй натурой. Он обучался. Ищите глаза, что смотрят пристально, шляпу, слишком глубоко надвинутую, так что лица не видно. Это верные признаки. Слова Ферика.

— Sind diese frei, bitte?[24] — Явный швейцарско-немецкий выговор.

От мгновенного испуга Ксандра не осталось и следа, кивая, он по привычке улыбнулся. Женщина ответно улыбнулась и пропустила в дверь двух маленьких мальчиков, одинаково облаченных в походный наряд из серой фланели. У мальчиков лет, наверное, восьми и десяти розовели щеки, слегка припухшие от пробуждения, волосы уложены волосок к волоску явно при помощи смоченной в воде расчески, четкие проборы и челки, как у близнецов. Вели они себя безукоризненно, расположившись в двух креслах напротив Ксандра. Мать села рядом с ним. Две книжки вынуты из двух одинаковых ранцев, и мальчики погрузились в чтение, ноги у обоих свисали с кресел, не доставая до устланного ковром пола, ботинки время от времени сами собой раскачивались из стороны в сторону. Маленькое, хорошо отлаженное семейство, молчаливое — тишина нарушалась порой лишь шелестом переворачиваемой страницы. На какое-то время Ксандр позволил себе раствориться в их мире, упорядоченном, добром, простом… Из забытья его вывели лязгнувший рывок тронувшегося поезда и — так совпало — появление проводника. Даже он, похоже, распознал сдержанность, царившую в купе, оглядел с ласковой улыбкой детей, пробил компостером билеты и вернул их, не проронив ни слова. Задвинув за собой дверь, проводник пошел дальше по проходу, и купе вновь погрузилось в молчание.

Впервые за последние дни Ксандр чувствовал себя защищенным и в безопасности. Не раздумывая, он закрыл глаза и задремал.

* * *

Десерт оказался еще изысканнее блюда из лосося: фруктовое пирожное, плавающее в малиновой подливе, — отведав его, все четверо, не удержавшись, одобрительно причмокнули. Во время еды Сара не выказала ни малейших колебаний, общаясь с тремя сидевшими за столом мужчинами, подстрекаемая теми ролями, какие каждый из них отвел себе в ответ на ее самоуверенность: Седжвик — интеллектуал, встретивший в ней достойного противника; Вотапек — человек близкий, разыгрывал связь, установившуюся меж ними при первой встрече; а Тиг… Тиг — загадка. Саре еще следовало выяснить, какую роль он играет, а это нелегко, принимая во внимание отстраненность, с которой тот себя вел в кругу близких сподвижников.

Первым разговор возобновил Седжвик, его щеки пылали от нескольких бокалов выпитого вина. Погружая ложку в малиновую подливу, он произнес:

— Как ни противно мне признавать, но Маркс был прав: пустая трата времени — пытаться четко определять каждодневные свершения на последнем этапе процесса. Наладь все как следует либо предоставь всему идти естественным путем, чтобы будущее оказалось жизнеспособным. — Он отправил в рот ложечку подливы. — Разумеется, я не марксист, но почему бы не похлопать старину Карла по спинке за то, что он удержался от создания некоей конструкции будущего. Создай и подготовь игровое поле. Вот и все, что можно сделать. — Отхлебнув кофе, Седжвик откинулся на спинку стула.

— Я читала Маркса очень давно, — сказала Сара, — но, думаю, какое-то представление о том, чего он хочет, у него было: общественная собственность, диктатура пролетариата. Мне трудно поверить, чтобы речь велась лишь о «создании игрового поля».

— А между тем это так, — откликнулся Вотапек, умявший уже больше половины второй порции. — Маркс действительно полагал, что все произойдет естественным путем: капитализм сам себя сокрушит. И именно в этом он допустил ошибку. — Антон заглотил большой кусок пирожного. — Хотя, возможно, вы и правы. Несомненно, следует иметь представление о том, что лучше всего для народа, как получить от людей максимум, как утихомирить их до того, как вы приметесь за создание игрового поля. Всякий, кто хоть как-то представляет себе будущее, обязан знать, что нельзя вычертить… скажем так — рабочие чертежи… пока не увидишь всего простора, на каком собираешься строить. Необходимо расчистить землю, прежде чем приступать к закладке фундамента.

«Расчистить землю, — подумала Сара. — Хаос в невиннейшей из трактовок».

— Нужен период безгосударственности, — добавил Седжвик, — чтобы убедиться, что фундамент закладывается верный. В этом, мне кажется, основополагающая мудрость манускрипта.

— Прошу вас помнить, — напомнила Сара, — что мое знакомство с этой книгой куда более ограниченно, нежели ваше. — Тему эту за последний час она затрагивала не раз. — Мои вопросы…

— Это вопросы, которые задает былая Убийца Иорданская. — Все взгляды обратились к Тигу, наливавшему чай в чашку. Несколько минут он молчал, явно выжидая момент, когда сказанное произведет самое большое впечатление. — Нам об этом хорошо известно, мисс Трент. Нам известно и то, что вы смотрите на мир под несколько иным углом зрения. — Поставив чайник, он взглянул на нее. — Общие теории, извлеченные из рукописи шестнадцатого века, вас вряд ли захватывают или впечатляют. Вам нужно знать как, когда, а не зачем. Или я неверно интерпретирую вашу роль во всем этом? — Тиг сделал глоток.

Вопроса Сара не ждала, упоминаний о своем прошлом — тоже. Еще больше тревожило то, как Тиг смотрел на нее: что-то такое таилось за его взглядом.

— Нет, почему же, по-моему, оценка справедливая.

— Хорошо. — Тиг поставил чашку на блюдечко. — Сложность в том, что для нас как и когда никогда значения не имели. Поймите меня правильно. Нами движет исключительно практический интерес. Полагаю, с этим мы все можем согласиться. Но он не может быть нашим средоточием. — Глядя на Седжвика, он продолжил: — Меня действительно не интересует, что у Лэрри на уме, а его — что у меня. Я уверен: когда мы достигнем определенной точки, он осуществит все, что ему нужно осуществить, для того, чтобы мы смогли двигаться вперед. — Тиг перевел взгляд на Сару. — За пределами этого наши жизни сводит воедино только зачем. И это с некоторыми незначительными вариациями верно для всех нас троих.

Тиг поджидал подходящий момент, чтобы наставить Сару в том, как действует Эйзенрейх. В отличие от своих коллег он счел лишним поражать воображение ссылками на великие теории или на собственные героические свершения. Из всей троицы он был тем, кто надежнее всех прятал свои карты. Более того, получалось, что он проверяет ее. Дважды во время ужина обрывал Седжвика, чтобы дать ей возможность поглубже раскрыть детали ее отношений с Эйзенрейхом. Оба раза Сара отделывалась малозначимыми фразами, памятуя о желании держаться подальше от всяческих деталей. Только сейчас она наконец-то поняла, до чего же умно он выбрал момент для своих замечаний, чтобы разговор по-прежнему сохранял тематическую сосредоточенность на абстрактном. Он явно не желал, чтобы к обсуждениям привлекались факты.

— Я не уверен, что выразил бы понятие «зачем» в подобных толкованиях, — подал голос Вотапек, — но согласен с тем, что нас связывает именно поиск постоянства. — Он не хотел позволять Тигу говорить от имени всех троих. Сара понимала: будь ситуация обратной, более именитый из троицы сидел бы молча: его «я», его чувство самости достаточно защищено, чтобы избегать столь явных перегибов. Сара ощутила тревогу: она не ожидала такой силы в Эйзенрейховой основе. — Порядок означает установление границ, чтобы вдохновить людей, особенно молодых, на испытание своих возможностей. Это, естественно, требует определенной структуры, дисциплины, небольшой прополки, избавления от сорняков. Не всякий наделен возможностями, которые я имею в виду. — Притязания Седжвика уступили место евгенике Вотапека.

— Короче говоря, нам придется избавиться от сдерживающих факторов, старых общественных институтов и бросить все в водоворот: чтобы сливки оказались наверху. Великим немытым не останется ничего другого, как осознать, кто их естественные вожди. — Вотапек поднял чашку, глаза его на мгновение сошлись на заплескавшемся в ней кофе. — Только лучшие способны правильно выбрать время для хаоса, те, кому по плечу обуздать его мощь и повести непросвещенных к новым горизонтам. Остальные же… — он покачал головой, — учите их идти следом. Дайте им игрушки для забавы: зависть, ненависть, мелочность. Потом создайте для них подконтрольные поля сражений: нетерпимость, фанатизм, страх, нечто в этом духе. Сосредоточьте их энергию на общей для всех ненависти — и вы получите удовлетворенную, управляемую массу. Общественные институты всего лишь побочный продукт. Могут невинные пострадать, но такова цена. Это, а также подходящая техника позволит вам управлять массой людей очень и очень легко. Держите их в занятости, и всякий день будет полон истинных новшеств. — Вотапек поставил чашку и всем телом подался к Саре. — Держитесь старых установлений, и у вас не получится ничего лучшего, как громоздить памятники собственной ограниченности, поскольку как раз это и выражают общественные институты да установления — наше чувство допустимых границ. И тогда, стоит все же появиться подлинно замечательному, мы тут же душим, зажимаем его, потому что оно выламывается из тех самых стен, что мы возвели. Они бросают нам вызов — и мы уничтожаем их. — Он откинулся. — Единственный наш выбор: постоянство через совершенство.

Вотапек оглядел всех сидевших за столом, самодовольная усмешка играла на его губах. Меж тем в словах, сказанных им, не прозвучало ничего забавного, ничего, что свидетельствовало бы о самодовольстве. Одно убеждение. И пожалуй, чувство ответственности, чувство, что эти трое и есть люди, готовые осчастливить величайшим, ценнейшим даром создаваемый мир, которому не обойтись без их прозрений. Как будто долгом своим почитали они создать тьму, чтобы возвестить о пришествии более совершенного, более незыблемого света.

Сара обдумывала и подбирала слова для ответа, как вдруг ход ее мыслей был нарушен: Тиг случайно задел и разбил бокал, расплескав вино. Джордж тут же бросился ему на помощь с салфеткой наготове. Не говоря ни слова, здоровяк отошел от стола и направился за стеклянную дверь, несомненно, на поиски замены.

Тиг продолжал наводить порядок, орудуя салфеткой, извлекая осколки и поминутно извиняясь.

— Это отучит меня выставлять дорогую посуду.

— Ее легко заменить. — Седжвик засмеялся. — Нам просто надо быть начеку и следить за тем, сколько позволять тебе пить.

Вотапек с Седжвиком захохотали, а Тиг обратил свое внимание на Сару:

— Теперь вы понимаете, почему мы зациклены на зачем, мисс Трент. Как, по-видимому, мне недоступно. — Снова смех, на этот раз и Сара засмеялась: самый надежный способ скрыть удивление той легкостью, с какой люди Эйзенрейха увязывают рассуждения про покорение и господство с простой промашкой из-за бокала вина.

Тиг сложил салфетку, бросил ее возле тарелки, откидываясь на спинку стула.

— Впрочем, как я сказал, вас, уверен, больше всего интересуют именно как и когда. То, что вас послали подтвердить. — Он обратился к Вотапеку: — Антон, это слово тогда прозвучало, да? — Каждому мужчине он уже дал возможность отличиться. Пришло время поднажать.

— По-моему, это. — Вотапек улыбнулся, все еще рассчитывая немного позабавиться. — Думаю, мисс Трент была послана выяснить, не отправится ли кто-то из нас в одиночный полет. Нечто вроде индивидуального плана действий.

— Одиночный полет? — Тиг закинул ногу на ногу и посмотрел на Сару. — Ты хочешь сказать, не обманывает ли один из нас других? — Голос Тига лишь слегка изменил тональность, в словах послышался только намек на упрек, однако даже Седжвик с Вотапеком, уловив перемену, сразу недоуменно уставились на него. — Ну это ли не ирония, мисс Трент? Обман! — Теперь слово прозвучало жестче, оно явно служило обвинением. — Для нас это самый что ни на есть краеугольный камень — как, — заметил он. — Не в нашей среде, разумеется. Мы никогда бы не обманули друг друга, потому что верим друг другу. Под контролем мы намерены держать народ, людей, тех, кого нужно держать под контролем, вот как раз их-то мы и собирались… — Он помолчал, не отрывая взгляда от Сары. — Обманывать — такое неприятное слово! Вы согласны, мисс Трент? — Сара выдержала его взгляд, не раз уже вняв сигналу тревоги, колоколом бившемуся у нее в голове. — Манипулировать? — кольнул Тиг. — Нет, и это ничуть не лучше. Блюсти? — Тут он выждал, кивая самому себе, и все в комнате оказалось в полной его власти, что в корне отличалось от обстановки, царившей здесь всего несколько минут назад. — Да, блюсти. Думаю, это соответствует нашим намерениям. — Тиг не спускал с Сары глаз. — Что возвращает нас, мисс Трент, к вашим намерениям. Был ли я далек от цели, когда говорил про обман? — В комнате неожиданно повисла полная тишина, Вотапека с Седжвиком явно покоробило оскорбительное обвинение Тига.

Сара собралась с духом.

— Этот ужин и разговор за столом дают ответ на все опасения, какие могли бы у меня возникнуть относительно ваших взаимных обязательств.

— Наших обязательств друг другу. — Тиг бросал ей наживку.

— Да. — Просто. В точку.

— Вас так легко убедить, мисс Трент? — Тиг вовсе не собирался на том останавливаться, голос его и поза теперь стали куда более угрожающими. Он принялся покачивать головой из стороны в сторону. — Отнюдь не наши обманы беспокоят меня, мисс Трент…

— Наши обманы? — вмешался Седжвик.

— Лэрри, помолчи. — Тиг в упор смотрел на Сару.

— Что значит «помо…»

— Я сказал, помолчи. — В тоне Тига было столько свирепости, что финансист умолк. Вотапек тоже попридержал язык. — Беспокоит ваш, мисс Трент, — прошептал Тиг. — Вот что больше всего беспокоит. Ваш обман. Куда более неуловимый, нежели «жучки» в нескольких компьютерах или скрытое записывающее устройство, вы согласны? — Теперь Тиг обратился к своим товарищам, на лицах которых явно читалось недовольство его опрометчивостью. Будто обращаясь к двум малым детям, Тиг спокойно спросил: — А вы что думали? — Он тряхнул головой, как бы отказываясь верить. — Да вы хоть представляете, кто она такая?! — Сара наблюдала за тем, как двое мужчин, еще минуту назад столь довольные собой, под пристальным взглядом стали преисполняться чувством вины. — Вы попросту купились на ее уловки.

Сара продолжала молчать, зато Вотапек с Седжвиком взорвались.

— Что ты такое говоришь, Йонас? — воскликнул Седжвик, тщетно пытаясь с помощью негодующего тона сохранить самообладание. — Что еще за уловки?

Вотапек вторил ему с еще большим скептицизмом:

— Невозможно. Мне доложили, что проведена тщательная проверка. Все ею сказанное подтвердили…

— Очень легко, — продолжил Тиг, уже не обращая внимания на двух мужчин и вновь повернувшись к Саре, — не разглядеть очевидного, когда хочется на кого-то произвести впечатление, не правда ли, мисс Трент? Когда чувствуешь себя готовым принять вызов? — Странная усмешка скользнула по его губам. — А вы у ног своих сложили очень умный маленький такой вызов, верно? Ту пленку, на которую Лэрри записал ваш разговор с Антоном. Крайне внушительно. И очень убедительно. Вы очень умно избрали себе цель.

Седжвик снова не сдержался:

— Это возмутительно…

— Нет! — На сей раз Тиг и не подумал сдерживаться. — Возмутительно то, что оба вы позволили делу зайти так далеко. Она невзначай бросает несколько имен, выхватывает отборные кусочки из своего вполне проверяемого прошлого, а вы уж и рады заполнить все остальное вместо нее. — Горечь обиды заставила его на миг умолкнуть, сжатые скулы напряглись. — Меньше недели отделяет нас от самого решающего момента, на подготовку которого не жаль потратить жизни, а вы позволяете, чтобы это вот случилось. — Он обратился к Саре: — О, не тревожьтесь, мисс Трент! Ничто из содеянного вами не отвратит этого момента. Ничто из того, что вы могли бы содеять, не помешает его осуществлению. Хаос, видите ли, ступает маленькими шажками. Один крохотный взрыв не значит ничего. Один за другим — вот это уже нечто весьма необычное. Реальные последствия несущественны. Имеет значение только представленное и воспринятое. И это неудержимо. Вот что ставит людей на колени. — Тиг умолк, поняв, что позволил себе зайти слишком далеко. — Так что это было, мисс Трент, попытка стравить нас друг с другом? Заставить усомниться друг в друге? — Он сжал зубы. — Мы этими делами занимаемся много лет, верно, мальчики? — Ни один не ответил, черты Тига вновь обретали выражение показного спокойствия. — Роль Элисон. — Он покачал головой, опять позволяя себе улыбку. — Умно задумано. Очень. Именно это и способно было его больше всего напугать. Верно, Антон? И вся эта всячина про то, как преступали грань, про безумие ваше — все в досье есть. Если не считать того, что кое-какие важные эпизоды из своего прошлого вы в описаниях опустили. Это удивило меня, мисс Трент. Вы не подумали, что, коль скоро у нас был доступ к одному, то мы получим доступ и ко всем вашим досье?

В дверях появился Джордж в сопровождении еще троих. Разбитый бокал. Сигнал. Она поняла это слишком поздно.

— Я понятия не имею, что было у вас на уме, мисс Трент, — продолжал Тиг, — или с чего вы решили, что сумеете из нас троих сотворить себе спецзадание. — Он окинул взглядом Вотапека с Седжвиком, и те отвели глаза. — Не имеет о том понятия и наш добрый друг, кого она зовет Эйзенрейх. — Он долго буравил Сару глазами. — Вы ведь на самом деле с ним никогда не встречались, мисс Трент?

Сарой овладело непонятное спокойствие.

— Нет.

— Ну разумеется, нет. — Тиг встал. — Все же хотелось бы поблагодарить вас за то, что кое-что вы вытащили на поверхность. Хотя бы за одно то, что вы вынудили нас убедиться (кое-кого побольше, кого-то поменьше), что мы не неуязвимы. Чего в точности вы рассчитывали добиться, — пожатие плеч, — по-прежнему остается загадкой. — Тиг кивнул Джорджу. — Имеются, как то вам, без сомнения, известно, определенные… наркотические средства, которые помогут нам восполнить этот пробел. — Джордж встал у нее за стулом. — Держите ее внизу, пока я не закончу здесь. — Посмотрев на Вотапека с Седжвиком, Тиг пошел прочь из гостиной. Двое других медленно поднялись и, старательно избегая встречаться взглядами с Сарой, двинулись следом.

Джордж терпеливо ждал. Сара встала, положила на стол салфетку и, сопровождаемая здоровяком, направилась в темный коридор.

* * *

Вобравшая в себя янтарное небо, волна сухого жара проходит по груди и бедрам, капельки воды скатываются по спине, кожа шоколадно-коричневая от дней, проведенных на пляже. Рука ее ласково обвила его талию, брызги моря дрожат на каждой ее ресничке всякий раз, когда вдалеке проносится катер. Нежные волны омывают их тела, она изгибается, ежась, от их холодной ласки, он поворачивается, отыскивая ее губы, ее волосы, такие прелестные, рассыпанные по белому, как пудра, песку, золотистым светом лучатся тысячи веснушек, которые она называет загаром. Широко открывается один глаз, улыбка, голова поворачивается и приподнимается, пересохшие губы тянутся к его губам, сближаются, нетерпеливый язычок смачивает их, тело его опьянено ее телом, ее пальцы касаются его груди, ее губы сливаются с губами, и вновь к нему возвращается дыхание, когда она, скользнув обратно, замирает в сонной позе рядом. Фиона.

Солнце жжет яростно, приглушенный голос что-то шепчет ему откуда-то сзади, но нет сил повернуть отяжелевшую голову, не раскрыть глаза, будто слепленные морем и солнцем, а голос все настойчивее и настойчивее, исчезает всякая прелесть от холодной воды на спине, рука ее куда-то пропала. Он поворачивается, его глаза теперь напряженно ищут свет, и он видит рот, лицо, слышит голос, взывающий к нему. Ферик. День вдруг сменяется ночью, песок — снегом, холод пронизывает его, тело, невесомое, бездыханное, выскальзывает из объятий Ферика, летит с поезда, глаза, налитые кровью и холодные…

* * *

— Mein Herr, wir sind am Flughafen angekommen.[25]

Сверху на Ксандра смотрело усатое лицо проводника, тот трепал рукой его онемевшее плечо, пытаясь вытряхнуть сон из помятого тела. Голова Ксандра свесилась набок, туловище вжалось в обивку кресла, колени высоко подтянуты в попытке сохранить тепло. Мигая от света, он медленно пытался выпрямить шею. Болело больше, чем просто от неудобной позы во сне. Заставив себя выпрямиться в кресле, Ксандр следил, как проводник направился к двери, не сводя глаз с карманных часов.

— Поезд отправляется через шесть минут, mein Herr, — произнес он по-немецки. — Будьте добры, проверьте, целы ли ваши вещи.

С этими словами он исчез, и Ксандр опять остался один в купе. Чинное семейство давно ушло, в памяти остались лишь книги да ранцы. Он проспал минут двадцать, вполне достаточно, чтобы вызвать в мозгу сбивающее с толку ощущение, будто лежишь на воде, нос кололо холодным воздухом, пробивавшимся в открытое окно. С трудом выпрямившись (сумка все так же крепко зажата в руке, рюкзак за спиной), он попытался вспомнить сновидение. Песок и вода. Или это был снег? Тряхнул головой, прогоняя сон, стал подниматься. И только тогда заметил эту женщину.

— Вы хорошо выспались, доктор Джасперс? — У бедра она держала пистолет, скромное оружие, вполне способное продырявить его насквозь на таком близком расстоянии. Говоря, она закрыла дверь у себя за спиной на щеколду, длинные тоненькие пальчики легко справились с древним запором. — Похоже, сообщения о вашей смерти были сильно преувеличены. — Выговор американский, твидовый костюм и плащ — английские. Пистолетик выглядел в ее руке довольно элегантно.

Ксандр долго рассматривал оружие, потом поднял взгляд на женщину.

— С поезда, шедшего из Зальцгиттера, нашли всего два тела, — пояснила та, — и ни одно из них не соответствовало вашим приметам.

Он опять промолчал в ответ.

— Не надо так удивляться. Мы знали, что вы попытаетесь добраться до аэропорта. В общем-то, мы не собирались ничего с вами делать в поезде. Хотели только задержать вас до самого Франкфурта. Стыдно за вашего малыша-приятеля.

Она уселась напротив, нацелив пистолет ему в грудь.

Почему-то Ксандр проникался удивительным спокойствием при мысли о возможной смерти.

— Поезд отходит через шесть минут. Мы, полагаю, не выходим?

— Он отходит, а мы — выходим, — ответила она. — Но мы подождем, пока все остальные не выйдут. Народу меньше. Толкучки меньше. Так гораздо лучше.

— А потом?

— Я, честно говоря, понятия не имею.

— Еще одна неувязка, о которой придется позаботиться?

Женщина улыбнулась.

— Это я могла бы устроить, как только вошла. Нет, мне просто приказано взять вас… — Она умолкла и снова улыбнулась. — Снять вас с этого поезда. Каждый из нас играет свою роль, доктор Джасперс, и в следующие несколько часов вам выпадет играть любезного пленника. Роль нетрудная, смею вас уверить.

Сидя и разглядывая ее, Ксандр сосредоточился на глазах. Темно-карие, почти черные, они излучали уверенность, даже самодовольство. Такая уверенность выражает правду. Ферик будто стоял рядом, разъясняя, предостерегая. Контроль не требует никакой маски, только простоты. Простота и правда — сие означает, что ему дарована отсрочка. Эта — не палач, она лишь курьер, агент Эйзенрейха, посланная, чтобы доставить его в какое-то неведомое место, ничего не знающая о сокровищах, спрятанных в сумке для компьютера. Иначе проверила бы, в сохранности ли еще дискета. Это то, чему учил манускрипт: «На любом уровне снабжайте их только теми сведениями, что им необходимы, наделяйте их той ролью, какую им следует исполнить». Она про то уже поведала.

Ксандр учился. А знание наделяло силой, сила — собственным самодовольством, собственной ролью, которую требовалось сыграть. Несложно было понять, почему многие находили теорию Эйзенрейха столь удобной и приемлемой.

— Сколько вам лет? — спросил он. — Двадцать четыре? Двадцать пять? — Женщина не ответила. — Вы уже убивали…

— Через минуту вы и я выйдем отсюда счастливой парочкой, только у вас меж ребер угнездится пистолет. — У нее не хватило терпения выдержать его подначки. — По платформе мы пойдем под ручку. Вы понимаете?

— Трижды, четырежды? — продолжал Ксандр, пропуская мимо ушей ее вопросы. — Больше? Мне интересно, как человек решается на это в тот самый ответственный момент? Как…

— Один раз по крайней мере. — Она встала. — Это имеет значение?

— Не знаю. — Ответ его выражал мало чувств. — Я только видел, как люди умирали. Полагаю, меня убить было бы совсем легко?

— Поднимайтесь, доктор Джасперс.

— Sie sind keine Morderin…[26]

— Поднимайтесь, доктор Джасперс!

Слова, произнесенные им по-немецки, ничего для нее не значили, ее глаза многое выдали, когда ей пришлось повторить приказание. Ясно стало, чего женщина ожидала… чего ей было велено ожидать: ученый, которого легко запугать, человек, не вылезающий из страха. Увидела же она… и сам он увидел!.. человека совсем другого. Он и впрямь учился. Он вывел ее из себя: его немецкий вызвал мгновенное замешательство.

Как она и говорила, платформа была пуста, никто не попался им на пути до самых эскалаторов, которые вели на нижние уровни, к аэропорту, и вверх, к главному вокзалу. Хватка у женщины была крепкая, движения — расторопные. До этого он и не подозревал, насколько сильна она физически: его правая рука практически была лишена возможности пошевелиться, как в тиски зажатая у локтя. Может, женщина и не убийца, но обучена очень хорошо.

Наверху, у самого схода с эскалатора, она кивнула в сторону пригородных поездов, подталкивая его к пути, откуда шли электрички к одной из множества окраин Франкфурта. Пройдя за ним через турникет, она тут же пристроилась сбоку, едва стали спускаться по лестнице. Минута потребовалась ей, чтобы оба оказались в дальнем конце платформы.

— Ждать будем здесь. Улыбайтесь.

Ксандр подчинился, он почему-то все еще пребывал во власти спокойствия, в какое погрузился еще в поезде. Полминуты спустя блики света на дальней стене возвестили о приближении поезда, следующего во Франкфурт. Когда он помчался мимо, женщина еще сильнее уткнула дуло пистолета меж ребер Ксандра и заломила руку в локте, дабы он сразу уяснил, чего от него хотят.

— Когда состав остановится, стойте спокойно, дождитесь, пока пассажиры выйдут, и тогда садитесь в поезд. — Приказ был отдан шепотом, жаркое дыхание увлажнило ему ухо. — Если я почувствую хоть малейший подвох, тут же выверну вам руку. Это понятно, доктор Джасперс?

Ксандр кивнул, боль уже ломила плечо, мысли бились как в лихорадке, ища путь к спасению. Если удрать суждено, то только в следующую минуту. Стоит ему оказаться внутри поезда — и он в ловушке, уже не нужны станут никакие угрозы и не будет больше шанса на отсрочку в конце поездки.

Поезд стал тормозить, пот выступил у Ксандра на затылке и шее, когда показался последний вагон. К его удивлению, у окон вагонов толпились люди. Неведомо откуда до него донесся голос Ферика, объясняющий, что толпы народа — это инструмент, механизм, который стоит пустить в ход. Двери открылись, народ повалил из них, а агент Эйзенрейха прямо-таки впиявилась ему в бок. Он ждал, уверенный, что она чувствует барабанную дробь в его груди.

— Только спокойно, — донесся голос — ее ли, его ли собственный, Ксандр сказать не мог.

Уголком глаза Ксандр заметил, как какой-то пассажир вскочил со своего места, как замелькали его руки, расталкивающие других пассажиров. Нетерпеливая гримаса на лице мужчины сомнений не оставляла: человек вот-вот пропустит свою станцию. Ксандр медленно поднялся в вагон, рассчитав так, что окажется на пороге тамбура, когда нетерпеливый пассажир выскочит туда и ринется к двери.

В самый последний момент Ксандр толкнул ее прямо на спешащего пассажира.

— Sie hat eine Pistole![27] — заорал он по-немецки и, чудом высвободив локоть, сумел пробиться к выходу. — Пистолет!

Визг и вопли покатились по вагону, люди отпрянули подальше от пистолета, торчавшего у всех на виду, двери стали закрываться. Ксандр выпрыгнул на платформу, женщина же чересчур промедлила и растерялась, чтобы удрать от уже взъярившейся толпы в вагоне. Двери с лязгом сошлись, и на секунду взгляды их встретились, разделенные толстым стеклом: ее глаза были недоуменно растерянными. Осознание провала начинало отражаться на ее лице, глаза наполнились ужасом, когда поезд медленно покатил. Ксандр успел разглядеть, как она вжалась в дальний угол, как толпа стала укрываться за спинками сидений от смертоносного дула пистолета, все еще зажатого в ладони незнакомки.

Ксандр повернулся и пошел с платформы — обычным шагом, понурив голову. Вот и конец. Каждый из нас играет свою роль. Он научился играть свою.


Нью-Йорк. 5 марта, 4.12

Джанет Грант крадучись пробиралась по темной комнате, крохотный лучик фонарика подрагивал в такт ее движениям. Приказания были краткими, никаких деталей: «Записи, на итальянском, небольшая книжка. Возможно, конверт с почтовым штемпелем из Европы». И адрес этой коричневой халупы в западной части города на Сто седьмой улице. Больше ничего.

Вдоль дальней стены протянулся зеленый диван, напротив два таких же кресла: отгораживалось что-то вроде маленькой гостиной. На подлокотниках кресел по салфеточке. Все аккуратно, прибрано. Слева на тумбочке громоздился старый проигрыватель, сбоку ряд пластинок — Брамс, Бетховен и Бах. Самое современное из мебели — строгий письменный стол возле окна: четыре незатейливые ножки под столь же незатейливой крышкой. Год шестьдесят пятый, самое позднее. В этой комнате лет тридцать ничего не менялось.

Джанет подошла к столу, он был пуст, если не считать нескольких древних рамок с фотографиями, на которых были проставлены столь же древние даты. Сев в кресло, она принялась проверять ящики — нижний левый оказался заперт. Вынув из своего рюкзака похожий на перьевую ручку предмет, Джанет просунула его жало в щель. Замок открылся. Внутри она увидела большой желтый конверт: штемпели европейские. Вынула уже вскрытый конверт из ящика, вытащила содержимое.

«Клара!

Это приберегите. Дома. Кто бы ни спросил — вы ничего не получали. Объясню, когда вернусь.

А. Я.»

К посланию прилагались записи на итальянском языке. Джанет сунула их под курточку, закрыла ящик и встала.

И в тот же миг оказалась на коленях.

От первого удара в спину из глаз посыпались искры, второй ошеломил. Джанет перевернулась — как раз вовремя, чтобы отразить третий; обученное тело взметнулось к стоявшей над ним фигуре. Руки в перчатках обхватили старческую шею, их жесткая хватка сделала свое дело: нападавшая рухнула на колени. Стало различимо лицо: старуха, черные волосы, толстые щеки.

Клара Губер сражаться уже не могла.

Джанет, уставившись в старушечьи глаза, не знала, как поступить. Не было никаких указаний на действия в непредвиденных обстоятельствах. «Записи, на итальянском, небольшая книжка». И ничего больше. Несколько жутких секунд она просто сдавливала горло. И тут иные слова всплыли в голове девушки: Жертве всегда должно быть уготовано место. Слова успокоения для нее.

Не раздумывая, Джанет Грант вдавила большие пальцы в дыхательное горло Клары Губер и крутанула шею. Один щелчок — и глаза старой женщины остекленели.

Джанет еще раз глянула на лицо у себя под руками. Ни сомнений, ни угрызений. Опустила голову жертвы на пол и сверилась с часами. Восемь минут.

Старец был бы доволен.

* * *

Избавившись от компьютера в одном из аэропортовских туалетов (еще один из советов Ферика), он, пользуясь случаем, подровнял бородку, смочил, прилизывая, волосы. В таком виде и стоял у стойки «Американ эрлайнс», и впрямь похожий на фото в одном из многочисленных паспортов, которые Ферик прятал в своем рюкзачке. Взяв несколько купюр из пачки денег, найденной там же, купил билет на двенадцатичасовой рейс до Нью-Йорка. Это означало остановку в Лондоне, полтора часа ожидания, но Ксандр понимал: разумнее провести это время там, чем здесь. Они наверняка еще вернутся в аэропорт — выяснить, куда подевалась их добыча. В общем, выхода не было, кроме как попасть на ближайший рейс.

На его счастье, женщина за стойкой ничуть не удивилась, что он платил наличными и при нем не было никакого багажа: все ее усилия ушли на поиски свободного места в столь поздний срок (вам повезло!) и на убеждение его добраться до места посадки за пятнадцать минут до взлета. Улыбкой обещая следовать ее наставлениям, Ксандр чувствовал, как все сильнее сводит плечи и больше зудит под одеждой тело. Почти семь часов он не вылезал из этой одежды, от нее уже разило неприятным душком, а Ксандр отнюдь не собирался проверять, до каких пределов благопристойности сможет дойти за время десятичасового перелета. И что важнее, он понимал — неплохо было бы изменить внешность. Очередная подсказка Ферика. До отлета чуть меньше часа, времени и денег у него вполне хватит, чтобы поправить дела.

Спеша к эскалатору и магазинам, расположенным этажом ниже, Ксандр вдруг вспомнил про второй том манускрипта, столь кстати позабытый в сумятице последних пяти часов. Не было ни времени, ни сил думать о нем. Еще день назад он ни за что бы не позволил себе подобного промаха. Теперь же… Он заставил себя сосредоточиться на делах практических, приказ умирающего Ферика вытеснял все теоретические потуги: Сара. Возвращайся в Штаты и отыщи Сару.

Неожиданно нахлынуло воспоминание: Флоренция, ее глаза, а в них смятение, утрата. Глаза, какие он видел несколько минут назад, на сей раз, правда, у другой женщины. И все же что-то делало их похожими — мука, ужас. А сколько раз, раздумывал он, приходилось убивать его Саре? Как часто она упускала кого-то? Оставь это! Очередной внутренний приказ. У тебя на это нет времени!

В голове мелькали номера контактных телефонов. Спустившись, Ксандр направился к телефонам-автоматам. Вновь сосредоточенный, он спокойно огляделся и двинулся к самому крайнему слева автомату. Довольный результатами осмотра, снял трубку и отстучал первую серию цифр. Время от времени он, следуя инструкции, выжидал, пока в трубке прекратится треск предыдущего набора, прежде чем перейти к очередной серии. Через несколько минут трубку заполнила шуршащая тишина трансатлантической связи, легкий гул перед окончательным соединением. Раздались два звонка, щелчок установленной связи — и голос:

— По-видимому, снята трубка. Попробуйте, пожалуйста…

Ксандр отстучал последние четыре цифры и подождал. Спустя пятнадцать секунд донесся второй, тоже записанный на пленку голос:

— Моника слушает. Надеюсь, что все хорошо.

Ксандр ткнул в несколько кнопок и стал ждать сообщения.

* * *

Надпись на двери гласила: «ШАМПАНСКОЕ». Рассеянного света в подвальном проходе хватало, чтобы разглядеть каждый из закутков-хранилищ: белые немецкие, красные французские — всего около десяти было видно оттуда, где сидела Сара. Собственная ее пещерка снабжена стулом, у дальней стенки стояли семь или восемь почти законченных (работы все еще велись) полок для бутылок с вином. Временно, впрочем, пещерка приспособлена под тюремную камеру-одиночку. В потолке прорезано небольшое окошко, которому не требовались запоры: слишком узко для любого, разве что ребенок смог бы протиснуться. Но даже если суметь, то мощеный подъезд к дому, что пролегал сверху, не годится для незаметного побега: добрых десять футов залитого светом прожекторов пространства между домом и деревьями. Нет, окно — не вариант.

Да и не это занимало ум. Сидя на стуле, Сара не тратила время на осмотр помещения, в котором оказалась. Вместо этого, опершись спиной о стену, устремив глаза в точку прямо перед собой, она раз за разом прокручивала в памяти разговор за ужином. Прошел почти час после того, как Тиг ее разоблачил, а выражение ее лица ничуть не изменилось, никакие тени эмоций не мелькали по нему, затемняя мысли. Только разговор. Только слова Тига. И с каждым повтором все громче и громче, до ломоты в висках, звучал некогда знакомый голос, эхо прошлого силилось вырваться на волю из обветшавшего укрытия излишне бдительной психики. Ты должна была их заметить: внезапная смена настроения, разлитый бокал. Звучал голос, требовавший выдержки. Семь лет безделья лишили тебя быстроты и сметливости. Слова разяще откровенные. Все произошло слишком быстро для тебя, предостережение запоздало. Все неприемлемо. С каждой фразой голос обретал все больше властности и права на отповедь. Все трое вместе… тебе бы следовало понять: слишком уж все легко, слишком…

И все-таки знал один только Тиг. Вотапек с Седжвиком пребывали в таком же неведении, как и она. Знал один только он. Это уже пробился голос не столь язвительный, голос, который так долго отпугивал демонов, держал их в узде, и вот теперь вновь окреп. Вникни в то, что он сказал, в предупреждение, какое дал. Сара заставила себя вдуматься в сказанное Тигом: Меньше недели отделяет нас… Один крохотный взрыв не значит ничего. Один за другим… Вот что ставит людей на колени. Они убедились в том, как повела себя теория в Вашингтоне, Чикаго, и готовы теперь расширить кругозор. Это занимало ее ум, освобождая мысли от самооценок, в какие так легко впасть во времена одиночества и поражения. Но нет, вот она сидит, а вал за валом накатываются иные образы: до жути похожая темница, часовой, кровать, правда, окна нет. Никакого намека на свет тогда, семь лет назад, чтобы хотя бы понять, что рядом. Лишь тьма да тени. И вопросы — постоянно.

* * *

— Вам был понятен приказ.

— Да.

— Вы понимали, что он может затронуть не одного Сафада, но и других тоже?

— Да… Я…

— Да — вы что?

— Да, я…

— Произошло непредвиденное, и вы сделали выбор. Некоторые жертвы, были неизбежны. В конце концов, ваш выбор был правильным. Но это был ваш выбор, ваше решение. Вам пришлось их убить, несмотря на то что это обрекало ее на смерть.

— Нет… да… я…

— Была ли иная возможность?

— Была дана отсрочка. Мне было приказано ждать. Я спасла бы ее, если бы не отсрочка.

— Выбор предстояло делать вам, в конечном счете ответственность была на вас. Отсрочка значения не имела.

— Я…

— Отсрочка значения не имела.

* * *

Сара встала, захотелось стряхнуть воспоминания. Я сделаю выбор. Я взяла на себя ответственность. Порыв ярости, злоба, забурлившая внутри. Я не позволю, чтобы ты вернулась! Ей надо взять себя в руки, самой обрести избавление. Однако видения, чуя силу, и не думали сдаваться, неудержимо рвались наружу. Не в силах избавиться от них, она с размаху вмазала ладонью по шершавой штукатурке стены. Шлепок, каменный холод по коже — этого хватило, чтоб дать встряску чувствам. Боль пронзила руку. Какое-то время Сара бездумно разглядывала покрасневшую ладонь, прослеживая на ней линию, тянувшуюся от запястья к большому пальцу, сжала кулак (боль усилилась), чтобы увидеть, как исчезла эта линия в складках кожи и сгибах пальцев. И только тогда голос из прошлого стал умолкать.

Пришло избавление, призраки унеслись прочь, разум обострился. Вот это помещение, десять футов на десять, единственная реальность, какую она признавала. С нежданной суровостью Сара изгнала из мозга все, что не имело отношения к побегу. Скоро за ней придут. Агенту нужно держать себя в руках.

Она внимательно осмотрела камеру, взгляд остановился на двери: клавишный пультик, никаких ручек. Тиг не пожалел сил и средств, чтобы уберечь свое вино, и эта предосторожность теперь оправдывала себя. Нужно пробить пластиковую крышку и добраться до проводки. Глаза ее загорелись при взгляде на прислоненные к противоположной стенке полки, одна из них, два фута на четыре, со все еще торчавшими в дереве гвоздями, вполне могла подойти. Сара направилась к полкам и, проходя под вентиляционной отдушиной в потолке, услышала доносившиеся сверху приглушенные голоса. Остановившись, попробовала разобрать слова. Сменяющие друг друга обвинения и отрицания свидетельствовали, что разговор вели несколько человек, но разобрать что-либо было почти невозможно. Во всяком случае, ясно, что наверху все еще исходят пеной.

Внезапно разговор прервался, и тут же в ее почти темное узилище ворвались мигающие всполохи света, крохотное окошко утонуло в красно-голубых вспышках. Сара быстро шагнула к стулу и взобралась на него, но ничего не увидела: ослепили лучи от фар, появившихся слева. Секунду спустя в коридоре послышались шаги, затихли на миг, пока дверь открывалась, и в комнату ворвался один из команды Джорджа с пистолетом в руке.

— Вы пойдете со мной. — Сара вгляделась в молодое лицо, прежде чем сойти со стула; охранник торопливо сунул ей в руки пару кроссовок: — Обувайтесь.

Отсрочка. Сара уселась на стул и принялась неторопливо шнуровать кроссовки. Перед глазами, подгоняя ее, дергалось дуло пистолета. В глазах стража мелькала тревога, когда он, схватив Сару за руку, помог ей подняться на ноги. А не напасть ли на него, подумала Сара, но инстинкт ее удержал. Жди: может подвернуться случай поудобнее. И, выпихнутая в проход, она тут же оказалась лицом к лицу с двумя убедительнейшими подтверждениями правоты своей сдержанности: еще один комплект вымуштрованных мелких сошек Эйзенрейха с пистолетами на изготовку. Один, коренастый, кивком указал ей: следуй вперед. Над головой, пока они двигались по проходу, слышался топот торопливых ног; суматоха на поверхности резко контрастировала с безмолвным маршем вдоль пещер-хранилищ. Один впереди, двое сзади под шорох резиновых подошв по покрытому ковровой дорожкой бетону повели ее мимо ступенек на кухню к задней части дома. Через минуту узкий проход вывел всех четверых к большой стальной двери, ее толщина не полностью глушила слова команд, которые отдавал снаружи один-единственный голос.

— Проверить до самой ограды, взять местность под охрану. Нужно прочесать все вокруг.

Трое остановились, надзиратель, крепко державший Сару за руку, вопросительно глянул на двух других, ожидая приказа. Коренастый покачал головой, прижал палец к губам и поднял пистолет: недвусмысленное предостережение Саре хранить молчание. Через полминуты, когда шаги снаружи стихли в отдалении, раздался еще один голос, на сей раз из передатчика, закрепленного на ремне у коренастого:

— У вас чисто.

Коренастый опустил пистолет и подошел к двери. Вытащил из кармана ключ, отпер небольшой коробок на стене, отстукал серию цифр и стал ждать. Прошло еще десять секунд, и он медленно отворил тяжелую дверь.

Толстые стены с двух сторон ограждали первые десять футов ската, оставляя проход, по которому два человека едва могли пройти бок о бок, последние же пять футов пролегали в полутени, слева от высоких прожекторных лучей, заливавших светом поросшее травой пространство наверху. Сара попыталась шагнуть, но ее крепко держали за руки. Наконец она увидела, как коренастый кивком дал команду троим выходить, и двое у нее по бокам, засунув пистолеты за пояс, вышли на свежий ночной воздух. Коренастый тут же шмыгнул мимо нее обратно к двери и затворил ее, Сара, взбираясь по скату, слышала, как глухо лязгнул запор.

И вновь донесшиеся сверху голоса заставили всех троих замереть. Почти в идеальном согласии каждый из конвойных ухватил Сару за плечо и припечатал ее спиной к стене, сам распластавшись рядом с ней. Один вытащил нож и упер лезвие ей под горло. Замерев, троица слушала разговор невидимых собеседников.

— Я уверен, тут какая-то ошибка. — Это был Тиг, в его голосе не слышалось волнения. — Вы же сами видите: мне ничто и никто не угрожает. А эти огни я зажигаю в целях безопасности.

— Мы сами определим, когда местность окажется в безопасности, сэр. — Фраза звучала официально. — Эти огни горят всю ночь?

— Да. Здесь нет ничего…

— Позвольте, сэр, нам это определить. Повторяю, звонили из Вашингтона, и бюро вряд ли направило бы нас гоняться за чем ни попадя без достаточных для того оснований.

— За это я признателен…

— Уверен, что это так, сэр. А мы бы были вам признательны, если бы вы позволили нам заняться своим делом. Те, другие, в доме…

— Как я уже сказал, это близкие друзья, которые предпочитают ни во что не впутываться.

— Каковы бы ни были причины, но в Вашингтоне полагают, что на вас идет охота и вы выбраны в качестве цели. Вполне хватает психов, считающих, что ваше шоу…

— Мое телешоу? Не станете же вы меня убеждать, что какой-то сумасшедший…

— Не собираюсь убеждать вас ни в чем, сэр. Приказы получены мной из…

— Вашингтона. Да, вы это уже говорили.

Агент ФБР стал гнуть иную линию.

— Понимаю, что все это может представляться ошибкой, но, смею вас уверить, вы будете спать гораздо спокойнее, если позволите нам самим прийти к такому заключению. Даже если мы ничего не найдем, все равно намерены оставить тут одного-двух человек — на всякий случай. Таковы правила бюро.

Было слышно, как Тиг, прежде чем ответить, резко и шумно выдохнул.

— Очень хорошо. Я покажу вам весь дом, но, уверен, вы убедитесь… — Голос его стихал по мере того, как они с агентом уходили все дальше. Сара по-прежнему была вжата в стену. Ей и секунды не потребовалось, чтобы понять, что произошло.

Стайн. Гений. Конечно же, это Боб. Каким-то образом он понял, что Сара угодила в ловушку, дознался, что она в беде, а кто же лучше федеральных агентов способен провести кавалерийский рейд в стане врага, вызвав там легкое замешательство? Замешательство — всегда лучшее из защитных средств. Для нее это единственный шанс удрать. Тиг — цель. Блестяще! Вот почему они убрали пистолеты. Вот почему ее торопили, в спину подталкивали. Им нужно было освободить дом от всех необъяснимых гостей, и, что важнее, им нельзя делать ничего, что привлекло бы внимание. Пока конвоиры, державшие ее с боков, вслушивались, как умолкает вдалеке разговор, Сара услышала иной голос, внутренний, который не советовал терять с ними время попусту.

Она с размаху ударила локтем в шею конвоира справа, тот на миг ослабил хватку, и этого оказалось достаточно, чтобы ее ногти впились в руку второго конвоира. Пропоров ногтями кисть, Сара рывком отвела лезвие от своей шеи и отбросила конвоира к противоположной стене. В то же время нанесла удар ногой сзади, угодив первому конвоиру в коленную чашечку, а когда тот стал падать, врезала каблуком под подбородок. Голова конвоира запрокинулась, и его тело кулем рухнуло к основанию ската. Второй, лишь слегка ошеломленный, схватил Сару за волосы и ударил о стену, она же, вонзив обе руки ему в кисть, воспользовалась движением при ударе и потянула его за собой к стене, тот с силой налетел грудью на ее поднятое колено и согнулся пополам. Пальцы, державшие ручку ножа, разжались, Сара быстро перехватила ее и тут же нанесла решительный удар, послав лезвие вверх, целя не столько в грудь, сколько в плечо; лезвие пронзило кожу и вошло глубоко, перерезая сухожилия, а лицо мужчины исказила гримаса боли. Но — ни звука. Только рот разинул от ярости, глаз не сводил с Сары и ее рук, которые, отпустив нож, что есть силы ударили ему по ключице, и раздался хруст сломанных костей.

Сара судорожно глотала воздух, восстанавливая дыхание, она крепко-крепко зажмурилась, стараясь побороть боль в голове. Ты хотела его убить. Ты хотела этого. И все же не смогла. Почему? Никаких слез на сей раз, никаких сожалений, только облегчение оттого, что осталась жива.

Опершись спиной о стену, Сара изучающе осмотрела ярко освещенное пространство между скатом и деревьями: единственное для нее место побега. Всего-то ярдов десять в длину, а не подступишься: одни сторожа бродят по земле, другие наверняка засели за окнами дома, чтобы пресечь всякую попытку. Свет нужно убрать, и убрать спешно. Глядя прямо перед собой, Сара заметила небольшой запертый коробок, внутри которого наверняка располагались запор и проводка. Решение неверное! Внутренний голос звучал непреклонно. Короткое замыкание в цепи? Думай! Как он, такой заботливый в том, что касалось вина, мог быть так по-глупому легкомысленным в том, что имело отношение к проводке? Оставался, похоже, всего один разумный выход. Перевернув конвоира, грудь которого напоминала впадину, Сара вытащила у него пистолет и ощупала тело: запасная обойма, бумажник, кредитные карточки, наличность, водительские права. Рассовав все это по карманам, метнулась к краю ската, все еще оставаясь в тени, проверила глушитель и пять раз выстрелила в лучи, бившие с сорокафутовой вышины.

Реакция была мгновенной. Внезапное море мрака позади и впереди ската наполнилось голосами и движением. Стремглав метнувшись из своего укрытия, Сара стрелой полетела через полоски света, который лился из окон жилых комнат дома, и тут же справа поднялся шквал выстрелов. Стреляли в нее, и она петляла изо всех сил, уходя все дальше к деревьям. По земле захлестали лучи фонариков, один-два из них ненароком предупредили ее, выхватив из темноты толстые ветви, преграждавшие беглянке путь. Когда она уже добралась до первых деревьев, сзади неожиданно ярко вспыхнуло, и свет лизнул ее хищным своим языком по голове и шее. Тело среагировало почти инстинктивно: бросок-падение — и Сара покатилась по изрезанному и покрытому грязью склону.

Скорость падения была бешеной, чудом спина и ноги Сары проскакивали меж сучковатых пней и деревьев, она летела вниз, не ведая куда, увлекаемая крутизной обрыва. Она не была уверена, преследуют ли ее, и если кто идет следом, то сколько их: за громким треском сучьев и шуршанием листвы ничего не было слышно; руками она, как могла, закрывала лицо, все суставы были безжалостно побиты. Но вот склон стал более пологим, падение замедлилось, и у Сары хватило сил встать на ноги и вытянуть перед собой руки, продираясь сквозь листву и траву, звуки журчащей воды внизу заставили ее ускорить шаг. И вновь заметались вокруг нее по стволам огоньки фонариков, растительность делалась гуще, с каждым шагом все труднее становилось угадывать безопасный путь, и лишь журчание воды вело ее сквозь лесные заросли.

Сколько минут прошло, Сара не знала, только колени заломило от боли, ноги заскользили, и она рухнула, больно ударившись плечом и боком о землю. Голову от удара спасло лишь то, что Сара тут же покатилась еще по одному крутому склону, правда, на этот раз деревья росли реже и не так цеплялись. Над головой неожиданно проглянули луна и звезды: первый признак открытых пространств. Лес все больше редел. Пытаясь разглядеть свои заплетающиеся ноги, Сара наткнулась взглядом на то, что уже почти не чаяла отыскать: меньше чем в тридцати футах перед ней зиял бесконечный провал черной пустоты. С внезапным облегчением она почувствовала, как земля ушла из-под ног, тело кувырком полетело вперед и, лишь на миг ощутив быстрый поток воды, погрузилось в нее целиком.

Исчезло все, на что можно опереться, все движения замедлились, глаза отыскивали путь на поверхность, руки боролись с течением. Почти минута прошла, прежде чем ее вытолкнуло из воды. Полная луна сеяла повсюду бледный свет. Сара, стараясь выплыть, рассматривала берега, стенами стоявшие ярдах в тридцати друг от друга и образующие ложе реки, уносившей ее прочь от светящейся башни вознесенного ввысь гнездовища Тига, добрая сотня ярдов уже пролегла между ними. Ни единый признак погони не нарушал тишины и покоя. Сара, держа голову над самой поверхностью воды, не сводила глаз с места чуть пониже дома, откуда внезапно метнулись лучи ручных фонарей, тоненькие и быстрые, словно лазерные жгуты. Один-два скользнули по воде, Сара тут же нырнула и держалась под водой, сколько могла. Когда же вынырнула, лучи уже пропали из виду: русло вильнуло в сторону, защитив ее от слепящего света. Ноги, совсем недавно горевшие от бешеной гонки, теперь стали коченеть от студеной воды. Внимательно вглядываясь в берег, Сара доплыла почти до самой кромки, оставалось футов пятнадцать, которые она одолела, шлепая руками и ногами по прибрежной грязи, пока не выбралась на занесенные илом камни. Выждав немного, рывком бросилась на берег и шлепнулась в грязь. Перехватило дыхание: вода, стекавшая с одежды и волос, была совсем не такой приятной, как в реке.

Через три минуты она выбралась на ровное место вверху, над которым высился новый лес, укрывавший более пологий склон. Сара, зажав ветку в кулак, сдирала с нее листву, потом бралась за следующую, за следующую, за следующую. Листва — природный утеплитель. Когда набралась вполне подходящая по высоте копна листьев, Сара скинула брюки и блузку и принялась выжимать из них воду, усевшись в теплую копну, как в гнездышко. Пару минут спустя она стащила с себя белье, сунула ноги в штанины, а руки в рукава и стала набивать блузку и брюки опавшими листьями. Колко, зато тепло и надежно.

Схоронив нижнее белье, Сара провела смотр имуществу, оставшемуся после последних пятнадцати минут. Ремень, кроссовки и бумажник чудом уцелели. Пистолет пропал, зато теперь можно спокойно поджидать агентов ФБР, которые вскоре примутся прочесывать местность в поисках… кого? От этой мысли перехватило дух. Мужчины? Женщины? Сам собой у нее возник вопрос: а собственно, что и как успели они разглядеть? Насколько точно и внимательно? Детали, как она понимала, целиком будут зависеть от Тига и его желания защитить Эйзенрейха.

А это значит, можно рискнуть. Подхватывая листья, она поползла к небольшому углублению в земле, поросшему по краям густой травой. Там ее не найдут, не потревожат. Лежбище, место для сна.

* * *

Вид Нью-Йорка с высоты радовал глаз, лучи света, изломанные острыми гранями стекла и стали, устремлялись вверх сквозь пелену раннемартовского дня. Ксандр, глядя в иллюминатор самолета, видел жесткий, далекий город-крепыш таким, каков он есть: не убежище, а его, Ксандра, отражение, тихое и настороженное, убийственно спокойное, изо всех сил старающееся загнать вглубь, подальше от чужих глаз все, что за гранью тишины и спокойствия.

Но оттуда, снизу, на него глазела не просто частица его самого. Нечто куда большее. Хаос! Не тот хаос, что порождает случайная сшибка времени и обстоятельств, а тот, что создается насущным, непрестанным усилием, которое поддерживает жизнь в любой силе и лежит в основе подлинной мощи. Хаос — горючее власти, власть — фактор хаоса; и обе категории лишены смысла друг без друга. В громадном городе, в его управляемом безумии он видел взаимосвязь, делавшую одного кровным родичем другого. Именно сейчас, глядя на здания внизу, Ксандр осознал одну истину, которую до конца не постиг Эйзенрейх. Власть жаждет обрести в хаосе объект своего собственного управления, хаос же ищет во власти повелителя своих собственных ограничений. Без одного не может быть и другого. И каждый выживает посредством такой напряженности. Всяк владычествует посредством такого союза.

Ксандр, по-прежнему воззрившись вдаль, чувствовал, как все больше и больше в нем самом растет похожая сила, невозмутимое самообладание, порожденное исключительно собственным внутренним раздором: власть как ответ на смятение. Поглощенный открывшейся внизу холодной прямолинейностью, он осознал, что уже втянулся в игру, что команды, звучавшие внутри, все реже отдавались голосом Ферика или Сары и все чаще — его, Ксандра, собственным голосом. Понемногу он начинал вырабатывать в себе инстинкт, создавать реальность, придававшую смысл минувшей неделе, накапливать силу воли, которая и пугала, и успокаивала его. Случай на вокзале — лучшее тому подтверждение. Ксандр обнаруживал в себе странную двойственность потребностей: с одной стороны, хотелось обуздать разор и волнения, а с другой — раздуть неистовство, чтобы все время приходилось отвечать на вызов. Последние десять часов даровали мимолетную передышку в этой борьбе, пусть самолеты надо было менять, пусть в лондонском Хитроу при пересадке часок-другой понервничать. На высоте тридцати тысяч футов над хаосом у него было время подумать, оценить, но не так, как это привычно было делать в прошлом. Ныне теории не было места. Эйзенрейх дал понять это четко и ясно, два последних дня полностью изменили восприятие Ксандра.

И все же была иная реальность, небольшие, переплетенные в кожу книжки, которые он заставил себя внимательно рассмотреть во время полета, заставил, потому что боялся вернуться в их мир, утратить бдительность, вновь проникнуться духом этой простоты. Более того, еще и потому, что Ксандр начал сомневаться в собственных способностях. Рассматривая книжки, переворачивая их страницы, он уже видел в них не древние реликвии, годные лишь для любования да схоластических обсуждений. Каждая несла в себе смысл, заданность, выходившие за пределы теории. Конечно же, он пробовал убедить себя, что знал об этом всегда, что упивался силой воздействия, которая заключалась в таких книгах, однако от действительных вопросов деваться было некуда. Если взглянуть правде в глаза, выходил ли он когда-нибудь за пределы теоретического? Нет. Он избирал легкий выход: опускал все практические аспекты как нелепицу, отвергал их как безумие и тем самым проходил мимо истины. Всего несколько дней назад, читая полученные от Ганса тексты, он не позволял себе забивать голову их практической применимостью. Это книги! Они не несут в себе ничего, кроме трепета открытия. Ничего больше! А в результате выпустил из своего сознания истину Эйзенрейховой первой попытки. Позволил себе трактовать теорию как всего лишь топливо, дающее возможность воспарить ученому воображению. Теперь, всматриваясь в пустынное небо, он понимал все куда лучше. Теперь он воочию убедился в мощи и власти этих книг.

И власть эта была не более ясной, чем в предписаниях, которые давались во втором томе. Ксандр еще раз раскрыл книжку, чувствуя, что уже сталкивался с ее методикой и жестокостью, только не на распахнутых страницах, а в маленьком домике в Вольфенбюттеле, в поезде, шедшем из Зальцгиттера. Как создать хаос, как созидать из хаоса, как взращивать ненависть — вот три основных раздела, три самых убийственных постулата во взглядах Эйзенрейха. Теперь, вновь вчитываясь в текст, Ксандр понимал, что намерены устроить люди, исповедующие такие взгляды: Вашингтон, зерновой рынок — это лишь залог того, что грядет. Поначалу небольшие разрушения, возможно, и не очень угрожающие на самом-то деле, но вполне серьезно обставленные, чтобы породить в простых умах народа сомнения в безопасности. Затем это сомнение они разовьют в панику, представят не столь значительные происшествия как признаки беды, что погрознее, такой беды, которая требует решительных мер. И эта беда (та самая, которую столь проницательно распознал Эйзенрейх столетия назад) — не что иное, как нравственный упадок, или, если пользоваться современным языком, моральное разложение. Просто, но точно. Насколько лучше манипулировать обществом, нежели подыгрывать его благочестивому презрению? Насколько лучше поднимать, возбуждая, народ, нежели попусту бередить его уверенность в собственной правоте? И Ксандр понимал: всего этого много объявится вокруг. Группы давления, коалиции, различные большинства — все они только и ждут, как бы очистить общество от слоев, погрязших в социальной, политической и экономической коррупции. Тиг преуспел, добиваясь, чтобы так оно и было. Каждый вечер в последние два года. Десять миллионов семейств, все больше и больше теряющих терпение. Выход: круши все и начинай снова. Сделай, чтобы все стало правильным. Вот почему Эйзенрейх определял хаос как «долгожданное избавление от всеобщей несправедливости». Хаос как спаситель. Хаос как моральный очиститель. Отсюда лишь шажок до власти тем, кто хочет повелевать. А потребуется им для этого всего-навсего создать внутри государства отверженных, париев, взрастить нетерпимость и тем отвлечь чернь. Вот в чем дар Эйзенрейха. Трюк старый, подумал Ксандр, но в прошлом вполне удавался. И снова сработает.

Самолет пошел на разворот, Манхэттен пропал из виду, Ксандр откинулся в кресле и прикрыл глаза: образ маленького монаха язвил ему мозг. Неужели вы и в самом деле всего этого добивались? Такими были взгляды? Неужели в том была Божья воля? Ксандр знал: за всем этим должно стоять нечто большее, чем жестокость, какую намеревались развязать Тиг со своими присными. Нечто большее, чем тирания алчности и силы, склонная лишить общество основных свобод и обратить поколение за поколением в бездумных роботов. Да, эта теория искушала обетованием немыслимой власти, но она еще и утверждала царство порядка, царство контроля. Вот что делало ее такой притягательной! Не дарование господства. Не обуздание хаоса. Выдающейся делала ее мечта о постоянстве через совершенство. Мечта, оборачивающаяся невообразимым неистовством за страницами книги и все же томительно манящая своей риторикой.

Стремительное снижение самолета вернуло Ксандра к действительности. Последний толчок при касании о землю — и он открыл глаза. С легким недоумением поглядел на манускрипт, потом сунул его в кейс. Момент прекрасного миновал. Вновь началась игра-охота.

Странное ощущение овладело им, когда пятью минутами позже он вошел в вестибюль аэропорта. Может, как раз с этого терминала улетал он шесть дней назад, зато возвратился теперь совершенно другой Джасперс. Где-то там, позади, оставил он часть самого себя, сбросил ее, как сухую кожу, чтобы сотворить доступную пониманию реальность из безумия Эйзенрейха. Ганс был прав, признавая, что это конец, но он видел только одну сторону, всего одну часть жертвы. Ксандр же пришел к пониманию смерти иного рода, смерти, наступающей постепенно, терзающей душу до тех пор, пока от нее не останется лишь оболочка. Он видел это в Саре. И в Ферике. Он где-то обронил свою наивность, потерял ту простецкую восторженность, которые определяли любой его выбор, наделяли ощущением цели и постоянно влекли все дальше и дальше. Раз за разом рвали из души наивную восторженность: Флоренция, Лондон, Вольфенбюттель — сокрушительный виток от неверия к панике и ужасу. Смерть на его собственных руках. Смерть, ходившая по пятам в его бытии. Все, что осталось, так это воля выжить, воля, использовать которую он выучился довольно легко в путанице переходов аэровокзала во Франкфурте.

Та же воля, та же самая интуиция заставляли его сосредоточиться сейчас на простом приказе, который Сара (она уже так близко) оставила ему: Темпстен, штат Нью-Йорк. Мотель «Сонная лощина».

* * *

— Игра? И если попутку прихватишь, то правил не нарушаешь? — Водитель, сидевший за баранкой пикапа, был молод, лет двадцати, не больше, его плотный торс, руки в пятнах масла, замызганный комбинезон (на нагрудном кармашке значилось имя Джефф) — все это вполне вязалось с тем, что Сара прочла на правой — для пассажиров — дверце: «АВТОМАСТЕРСКАЯ МИККА — ИНОМАРКИ ТОЖЕ ЧИНИМ».

— Да нет никаких правил, — откликнулась она. Хоть это было правдой. Излагай попроще. — Тут так: кто первый доберется до Тихуаны, тот и выиграл спор.

— Деньги небось на кон поставили?

— Достаточно, чтобы… играть стоило.

— Ну, это идея! Не, точно говорю, здорово. — Водитель покрутил головой и улыбнулся. — Так, говорите, прошлой ночью вас в Клагорн-Джордж скинули, тормознуть вас захотели? Во красота! Повезло им, что вы не утонули или еще чего.

— Ну, одно-то правило есть: ничего опасного для жизни. И никаких самолетов. А то, представляете, забава: взял да и махнул первым же рейсом на юг. — Если его станут расспрашивать, он должен излагать попроще. — Меня в спасательном жилете в воду столкнули. Расчет, думаю, у них был на то, что я брошу это дело, как только вымокну.

— Красота! Точно говорю, сплошная кра-со-та! — Малый пристукнул ладонью по баранке. — Черт, жалко, не смогу вас до самого места доставить! Стоило бы глянуть на их физиономии, когда вы объявитесь! — Он снова закрутил головой. — Листья! Я б до такого ни за что не додумался. Так и мерз бы в этом лесу, пока задницу себе не отморозил.

— Может, так, а может, и нет. — Сара припомнила время, которое она урвала для сна. — Ваше одеяло здорово греет.

— Ага, только оно Микка. Он иногда в машине ночует. — Джефф пожал плечами. — Я не спрашиваю. Что-то там с его бывшей женой. Или с подружкой. Он про то не говорит и… Все равно вам повезло ночью-то. Обычно в это время года у нас выше пятидесяти пяти не подымается. А этой ночью, должно, градусов до шестидесяти поднялось. Может, до шестидесяти двух.[28]

— Я и не почувствовала, чтобы так тепло было.

— Ага, тут, как понимаю, не запаришься. — Водитель засмеялся. — Вам здорово повезло, что меня в Престертоне занарядили, а то бы топать вам по дорожке еще часок по крайней мере.

Дорога делала поворот, молодой водитель притормозил и свернул на съезжую дорогу, ведшую к гаражу, возле которого на ржавой цепи болтался меж двух стоек щит со знакомым названием автомастерской. На поросшем травой пространстве между шоссе и гаражом стояло несколько машин: странный подбор дорогих немецких и японских иномарок, выглядевших неуместно рядом с постройками-развалюхами, где размещалась мастерская. Внутри гаража вознесенный гидроподъемником иссиня-черный «порше» доверил себя заботам опытных рук механика, одетого в такой же, как у Джеффа, промасленный комбинезон.

— Это Микк. Мы всю работу сами делаем. — Джефф остановил машину и, выскочив из кабины, закричал своему напарнику: — Эй, привет! У них там натяжной ремень лопнул. Пара секунд. Малый сообразить не мог, где поломка. Я ему сказал, чтобы в следующий раз он сам проверял, чтобы нам не платить втридорога. — Микк кивнул из-под машины, только теперь заметив Сару, которая соскочила на щебенку. — А она хочет узнать, нельзя ли ей машину напрокат взять. — Джефф скрылся в маленькой конторке.

— Напрокат? — Микк вышел из гаража, отирая ветошью масло с рук. — Мы не даем напрокат. Ты же это знаешь.

— Ага, ага, но ты только послушай! — кричал Джефф через открытую дверь, пробивая чек за ремонт ремня. — У нее вроде того, что спор идет, кто первым до Мексики доберется, а ночью она в Клагорне искупалась, а те двое приятелей, что с ней на спор пошли, помогать ей не очень-то и собирались. Забавно звучит, ага?

— Да уж. — Микк шел по крытой щебнем подъездной дорожке, шею его обвивала какая-то тряпица. Он воззрился на Сару. — Мексика. А в Мексике куда?

— Тихуана, — ответила Сара.

— Ага… ну так я не держу прокат и не продаю. Только ремонт. Самое большее, что могу, это наладить Джеффа отвезти вас в Глендон. Это минут двадцать. Оттуда можно автобусом или поездом добраться до Сан-Франциско. Часа полтора ходу, если не ошибаюсь. Полно мест, где можно машину напрокат взять.

— Спасибо, — произнесла Сара, следя за тем, как Микк вошел в конторку.

Мгновение спустя до нее донеслись обрывки приглушенного разговора. Потом Микк снова вышел. Уставившись в землю, он пошел по дорожке, засунув ветошь в задний карман. Сара ждала, что следом из конторки выйдет Джефф, но там воцарилась странная тишина. Следя за Микком, она уловила что-то необычное в его движениях: походка показалась слишком уж неторопливой, слишком уж свободной. Он не может взглянуть на меня. Что-то было не так, Микк что-то старался скрыть, отчего и взгляд отводил.

Инстинкт подсказывал: надо бежать. Шагнув назад к пикапу, Сара медленно открыла дверцу, бросила в кабину одеяло и осторожно скользнула на водительское место. Без лишних движений дотянулась до ключа, все еще торчавшего в замке зажигания, ни на миг не упуская из виду высокого механика. Дождавшись, когда он зашел в гараж, Сара завела двигатель и дала задний ход.

Позади нее черная легковушка с визгом встала, перегородив дорогу. Сара вдавила педаль тормоза до упора. Тело дернулось вперед, подбородок стукнулся о плечо. Слегка оглушенная, она ждала: мотор легковушки сзади работал вхолостую, только затемненные стекла подрагивали от вибрации. Сара ждала, когда выскочат ее преследователи с оружием на изготовку. Никто, однако, не выскочил. Дверцы оставались до странности недвижимыми. Только глухое урчание двигателя. Прошла, должно быть, минута, прежде чем раздался звук шагов. Ровной, неторопливой поступью от конторки шел человек. Сара стала поворачивать голову.

— Здравствуйте, Сара.

Голос оглушил, оборвав все внутри, будто молотом по черепу ударило.


Содержание:
 0  Заговор The Overseer : Джонатан Рабб  1  Пролог : Джонатан Рабб
 2  Часть первая : Джонатан Рабб  4  Глава 3 : Джонатан Рабб
 6  Глава 2 : Джонатан Рабб  8  Часть вторая : Джонатан Рабб
 10  Глава 6 : Джонатан Рабб  12  Глава 5 : Джонатан Рабб
 14  Часть третья : Джонатан Рабб  16  Глава 9 : Джонатан Рабб
 17  Глава 10 : Джонатан Рабб  18  вы читаете: Глава 7 : Джонатан Рабб
 19  Глава 8 : Джонатан Рабб  20  Глава 9 : Джонатан Рабб
 22  Эпилог : Джонатан Рабб  24  II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной : Джонатан Рабб
 26  IV. Третий способ незыблемого правления : Джонатан Рабб  28  VI. О том, из чего составляется государство : Джонатан Рабб
 30  VIII. Как подготовить государство к истинному господству : Джонатан Рабб  32  X. Путь к политическому хаосу : Джонатан Рабб
 34  XII. Путь к общественному хаосу : Джонатан Рабб  36  XIV. Как созидать из хаоса : Джонатан Рабб
 38  XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников : Джонатан Рабб  40  XVIII. Право : Джонатан Рабб
 42  XX. Наставление к действию : Джонатан Рабб  44  II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной : Джонатан Рабб
 46  IV. Третий способ незыблемого правления : Джонатан Рабб  48  VI. О том, из чего составляется государство : Джонатан Рабб
 50  VIII. Как подготовить государство к истинному господству : Джонатан Рабб  52  X. Путь к политическому хаосу : Джонатан Рабб
 54  XII. Путь к общественному хаосу : Джонатан Рабб  56  XIV. Как созидать из хаоса : Джонатан Рабб
 58  XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников : Джонатан Рабб  60  XVIII. Право : Джонатан Рабб
 62  XX. Наставление к действию : Джонатан Рабб  63  Использовалась литература : Заговор The Overseer



 




sitemap