Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 1 : Джонатан Рабб

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  5  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63

вы читаете книгу




Глава 1

Власть крепко держится тех, кто, сознавая присущий ей раздор, способен обратить сей раздор в силу, дарующую господство.

«О господстве», глава 1

— Провалившийся путч в Иордании. Во время маленькой войны Буша. — Сидевший за столом Артур Притчард поднял голову. — Кто его пас, прежде чем хоть кто-то из нас заметил его приближение? — Длинное лицо и кустистые брови делали Артура поразительно похожим на сердитого аиста, готового долбануть длинным клювом.

— Путч?.. — переспросил сидевший напротив мужчина, внезапно сообразив, о ком говорил Притчард. — Нет, Артур, нет! Ты же знаешь, это невозможно.

Притчард склонил голову, придав этому жесту изысканность, свойственную выходцу из Новой Англии.

— Верно. И все-таки… — Он сделал паузу: это была излюбленная тактика.

Продукт подобающей школы, подобающего университета, подобающих клубов, Притчард отнюдь не стал тем тупоумным респектабельным англосаксом, какого силились вылепить из него его семейство и друзья. Дожив до сорока и убедившись, что впереди если что и светит, так только еще тридцать лет в почтенной бостонской фирме «Дигби энд Комбс», он оборвал корни и пошел на службу к государству. Вашингтон. Город, всегда вызывавший у него восхищение. Власть? Он часто задавался этим вопросом. Если так, то его блистательный взлет дал ему больше, чем он мог себе представить.

Одолел даже шок 1974-го.[1] Каким-то образом ему удалось удержаться в стороне от драки, а когда все опять вернулось на круги своя, ему предложили совершенно необычный пост.

Комитет по надзору. Туманное определение для порождения трумэновской мысли, обретшей структурную плоть во времена — как ни странно — развода военных по разным учреждениям. Тайная контора внутри госслужб, надзиравшая за тем, чтобы «правила исполнялись». Трумэн, понятное дело, дал комитету значительную свободу в толковании этих правил — и в защите их «всеми необходимыми средствами». За годы его существования возникало несметное количество трудных заданий, носивших клеймо КПН, и с каждым новым достижением комитет вбирал в себя (не упуская ни крошки из того, что шло в руки) все, помогавшее наращивать и крепить рычаги влияния и власти. В семидесятые и восьмидесятые, во время баталий за власть, когда ЦРУ и СНБ[2] тягались за статус возлюбленного дитяти, КПН втихую утвердился как наиболее опытный и сведущий из трех: Никарагуа, Пномпень, Ирак. Творя все это, он обособился. Над схваткой. Автономен. На деле лишь горстка людей в Вашингтоне осознавала возможности комитета. Артур Притчард был одним из них, поэтому папка, содержавшая Монтанское досье, лежала у него на столе.

— Она идеал, — продолжал Артур, глядя в окно на сумеречный Вашингтон. Книжные полки от пола до потолка, дубовые панели, старинная мебель — все это служило добавлением к создаваемому Притчардом образу. Столб света от единственной лампы падал на почти пустой стол. — Динамика ей известна, мотивы знакомы. — Он откинулся в кресле, чтобы понежиться в последних лучах заходящего солнца. — Откуда колебания?

Боб Стайн шевельнулся в кресле, вцепившись толстыми молочно-белыми пальцами в зеленую кожу обивки. Лицо его, как и все тело, походило на грушу, и сходство довершал клок коротко остриженных волос на макушке. Боб чувствовал себя в своей тарелке, лишь уткнувшись в компьютер или спутниковые распечатки: за этим он усердствовал часами, ублажая себя диетической колой и воздушными сырными шариками. Сложив руки на коленях, он ответил:

— Видишь ли, я не меньше других хочу в этом разобраться, но только она не…

— Да? — спросил Притчард.

— Просто я не думаю, что она… еще на что-то способна. Вот и все.

— Способна? — Притчард повернулся и улыбнулся. — Сигануть через несколько валунов? Разве не это нам предстоит прежде всего проделать в Монтане?

— Мы влезли туда, — напомнил Стайн, — чтобы запечатлеть на фото почтенного сенатора Шентена с кое-какими людьми, с кем он по идее никак не должен бы якшаться. Выяснить у сенатора, с чего бы это он, поборник и столп Новых правых, провел встречу с господами Вотапеком, Тигом и Седжвиком, а потом посмотреть, куда дело повернется.

— Общий шмон, — подал голос третий, удобно раскинувшийся на диване, стоящем возле стены, и деловито распрямлявший скрепку для бумаг.

Питающий слабость к рубахам-ковбойкам и коротким сальным галстукам линялых оттенков, Гейлин О'Коннелл был одним из проницательнейших аналитиков в КПН. Человек-танк: шестифутовое тело носило не меньше двухсот двадцати фунтов костяка и мышц, большая часть которых год от года все сильнее норовила обратиться в желе.

Когда-то он был оперработником и в СНБ, и в комитете, с Притчардом работал со времен Уотергейта: разобрался с кое-какими «жареными» делами, грозившими правительству крайне серьезными неприятностями. Откомандировали его краткосрочно, да срок растянулся на двадцать с лишним лет, пятнадцать из которых он провел на оперативной работе, в поле, как выражаются посвященные. Вдвоем с Притчардом они создали вышколенное ядро агентов, мужчин и женщин, искушенных в том, как выходить сухими из воды и невредимыми из огня.

Но выходить в одиночку. Такая цель ставилась с самого начала. В поле работали солисты: пара слов по телефону, команда из компьютера — никому не позволялось даже знать, из какого здания поступали приказы. Один-единственный незнакомый властный голос. О'Коннелл частенько с иронией думал о том, что в комитете не нашлось места для командных игроков. Впрочем, они с Притчардом давным-давно осознали, что такая установка жизненно для целостности КПН, и долгие часы проводили, налаживая инфраструктуру, которая поддерживала неукоснительную оперативную самодостаточность.

Ничего удивительного, что с годами эти двое очень сблизились. Ведь именно Притчард наконец-то убедил О'Коннелла отказаться от брюк из полиэстера, но, несмотря на все усилия, ничего не смог поделать с его галстуками.

— Мелкая операция ради того, чтобы убедиться, что деньги политиков только на вид остаются чистыми. — Ирландский акцент в речи О'Коннелла нельзя было спутать ни с чем.

— Вот именно, — откликнулся Стайн. — Мы их проследили, застукали вместе и принялись задавать вопросы. И тут, мама родная, появляется мертвая девчушка. Наверное, это звучит несколько странно, только не думаю, что мы можем пройти мимо этого, учитывая прошлое Антона Вотапека. Я говорил вам: его надо было брать сразу, как только мы его засекли.

— Брать его? — скептически переспросил Притчард. — За что? За то, что произошло почти тридцать лет назад и что никому так и не удалось доказать? Кучка детишек отправляется покуролесить в лесах штата Нью-Йорк во время лета любви[3]… и ты полагаешь, тут есть связь с этим?

— Темпстеновский проект был в шестьдесят девятом, а не в лето любви, — поправил Стайн.

— Дело не в дате, — встрял О'Коннелл. — Боб, он прав. Девица объявилась на крохотной полоске Монтанского шоссе, меньше чем в миле от места, за которым мы наблюдали почти неделю. По причинам, не имеющим ничего общего с девочками-подростками. Ни-че-го. Ее изрешетили пулями, и тут появляется на машине какой-то неизвестный, тормозит, берет ее на руки и успевает расслышать, как она выдавливает из себя одно слово, прежде чем испустить дух. Одно слово. — О'Коннелл швырнул скрепку на кофейный столик. — Где тут связь?

— Ладно, — возразил Стайн, — но тогда почему никаких записей? Семи часов после несчастного случая не прошло, а полицейские рапорты с больничными записями пропали, подобравший ее малый как в воду канул. Девчушки как и не было вовсе: ни прошлого, ни семьи, ни даже сведений о состоянии зубов. Если бы мы не проводили шмон, вообще никаких следов не осталось бы. Говорю вам: довольно фатально это, учитывая прошлое Вотапека.

— Прошлое Вотапека, — повторил Притчард. — Чудесно. И поэтому ты полагаешь, что наш сенатор-консерватор со своими подручными убивает молоденьких девушек. — Он повернулся к Стайну: — Что бы ни было в прошлом, Боб, я считаю, в это трудно поверить.

— Почему же тогда рапорты с записями пропали?

— Можем спросить у Шентена, — улыбнулся О'Коннелл: — «Простите, сенатор, но, похоже, в вашем владении мы нашли мертвую девицу. Что вы на это скажете?» — Он покачал головой и снова взялся за скрепку. — Перво-наперво, нас там вообще не должно было быть. Пришлось бы…

— Спору нет, — признал Стайн. — Только у нас все же есть досье на тех, кто там был: Вотапек, Тиг и Седжвик. Если ничего другого не остается, стоило бы посмотреть, нет ли связи между их прибытием и девчушкой.

— И само собой, предсмертным словом. — О'Коннелл качнул головой. — Прозвучавшим как… что за слово, Боб?

— Честно говоря, — Стайн заколебался, — звуковые и визуальные помехи были сильные. Наши ребята находились за сотню ярдов от точки…

— Хватит оправдываться, так что она сказала?

— Скорее всего — Энрейх.

— Энрейх, — выдохнул О'Коннелл. — Вот это подспорье так подспорье! Он… или она… может быть кем угодно. А может, это и не человек вовсе.

— У нас на это есть что-нибудь? — спросил Притчард.

— Бывший диссидент из ГДР Ульф Петер Энрейх пропал весной шестьдесят третьего, — ответил Стайн. — Тело было опознано в семьдесят четвертом. Мы все еще сохраняем имя: может что-то всплыть. Но Гейл прав. Помимо этого — тупик.

— Как вам известно, джентльмены, я тупиков не люблю. — Притчард взял папку в руки и откинулся в кресле.

— Можно прижать Тига с Седжвиком, — предложил Стайн. — Посмотреть, где…

— Из-за девицы? — зарычал О'Коннелл. — Откуда, черт побери, ты это взял? Мы даже представления не имеем, как этих мужиков увязать со Шентеном, не говоря уж — друг с другом. А Вотапек — тут увязка чисто теоретическая. Боб, ты, может, удивишься, но примыкать к консерваторам еще не значит быть полоумным заговорщиком.

— Ну да, консерватор — это попросту тип с неверно избранной перспективой.

— Что бы ни утверждал наш молодой Мао, — продолжал О'Коннелл, — нам известно только то, что они посещали сенатора с определенной периодичностью. Раз в августе, дважды в октябре и вот сейчас, две ночи назад. Не будем забывать: это была мелкая операция. Щелкнуть несколько фотографий, задать несколько вопросов. — Он обернулся к Стайну: — Зачем понадобилось прикрытие, Боб? Возможно, шериф подрабатывает на стороне. Что-то вышло из-под контроля, и он не захотел, чтобы кто-то об этом узнал. Могли фильм телевизионный снимать. Что, впрочем, не требует особого внимания со стороны комитета. Виноват, ребята, но в данный момент наша недавно усопшая юная подруга…

— Это тупик, — перебил Притчард и швырнул папку на стол. — Что, похоже, возвращает нас к моему ранее высказанному предложению.

Некоторое время О'Коннелл молчал.

— Я полагал, мы сошлись на том…

— Чтобы оставить ее в покое? — подхватил Притчард. — У нее есть время оправиться.

— Оправиться? — Ирландец, казалось, никак не мог подыскать слова, затем, будто разъясняя азы, он заговорил: — Сейчас она участвует в исследовании, Артур. В госдепе…

— И уж точно, с ума сходит от скуки.

— Что, вероятно, для нее большой шаг вперед. — О'Коннелл подождал ответа, когда же его не последовало, напомнил Притчарду: — Госдеп вне юрисдикции комитета. Даже если хочется, ты ее пальцем не можешь тронуть.

— Мы оба знаем, что это неправда. — Притчард встал и направился к бару. — Ну, перевернет она несколько камешков. Крылья свои опробует. Возможно, это самое для нее лучшее.

— Артур, ты что, не слушал меня? — О'Коннелл разгорячился не на шутку. — Пустить ее снова в поле, каким бы простым ни было задание…

— Она идеал. Ее работа в Иордании считается хрестоматийной.

— Была идеалом, Артур. Была. — Гейлин смотрел, как Притчард отпил из стакана. — Или ты забыл, на кого она была похожа после Аммана? — Он подождал, пока взгляды их встретятся. — Это не тема для обсуждения. Мы оставляем ее в покое, Артур. Мы даем ей жить своей жизнью.

— В общем-то… у нее уже есть кое-какая информация.

— Что?! — Это уже взорвался Стайн. — Все это сугубо доверительно…

— Не волнуйся, Боб, — продолжил Притчард, избегая взгляда О'Коннелла. — У нее абсолютный минимум. Названия организаций, разные игроки… ах да, еще это, с Энрейхом. Не получится ничего другого, так хоть, может, ей удастся выяснить, как это стыкуется. И все — через ее контакты по исследованию, и, значит, с нашей конторой это никак не связывается.

— Если меня что и беспокоит, так вовсе не наша контора! — вспылил О'Коннелл.

— Отчет звучит как рутинный подбор фактов по Новым правым, — продолжал Притчард, — никаких упоминаний о Шентене, нашей операции, о девушке…

— Что?! — О'Коннелл изо всех сил пытался умерить ярость. — Оставь ее душевное состояние, ты что, ввел ее вслепую?

— Доклад сведен воедино, так что она будет считать, что проводит общую корректировку данных досье. Не волнуйся, здесь совершенно не о чем беспокоиться.

О'Коннелл долго буравил глазами старого приятеля, потом сказал:

— Положим, я на все сто согласен, что Боб раздувает эту штуку до предела, но все же мы имеем дело с крупными игроками, Артур. Одно дело — якшаться с ними, но если убийство все же связано с этими людьми, если эти люди способны на такое, мы обязаны спросить: почему? А иначе швырнем ее в заваруху, которая окажется гораздо опаснее, чем Амман.

— Вот именно поэтому она и идеал. — Притчард заговорил более строго. — Если выяснится, что все свелось к погоне за дикими гусями, значит, мы потратили на нее совсем немного времени и спасли куда больше своего, не развернув целую операцию. Если же нет… она знает, как о себе позаботиться.

— Тут есть о чем спорить.

Они уставились друг на друга, потом Притчард отвернулся к окну. Розовые и красные лучи пронзали облака, омывая потоком света купол Капитолия.

— Знаешь, люблю я этот вид. Настаивал на этом кабинете. Лучшее, что мне удалось. — Льдинка лопнула в стакане, и по стеклу потек ручеек виски. Артур обернулся. — Вам придется довериться мне, джентльмены. Узнать меня немного лучше, чем до сих пор. — Он сделал большой глоток. — Я буду неотступно следить за ней — вытаскивать, когда придется туго. Есть шансы, что этого не случится, но все мы заодно. Досье на наш прославленный квартет всегда могли бы быть более пухлыми. — Притчард опустил стакан. — Учитывая природу того, что уже удалось выявить, кое-что вот-вот…

— Объявится? — О'Коннелл слишком часто слышал эти слова прежде.

Притчард улыбнулся:

— Вот именно. И когда это произойдет, мы ее отзовем. Вполне честно? Слушайте, мяч уже в игре. Если тут что-то есть, все, что ей потребуется, — это вызвать изумление. Сколь тяжек окажется труд?

* * *

С дорожной сумкой в одной руке, кейсом в другой и сумочкой через плечо Сара Трент выглядела как адвокат, совершающий еженедельную поездку в Нью-Йорк. Тяжелое зимнее пальто игриво распахивалось чуть выше колен, являя миру пару весьма стройных ног. При своих пяти футах и семи дюймах, стройном, спортивном сложении Сара привыкла, что на нее оглядываются. Она улыбалась, ее глубоко посаженные карие глаза сияли, пока она пробиралась по платформе к вагону для некурящих. Для послеполуденного четверга метролайнер, скоростной поезд Вашингтон — Нью-Йорк, оказался на удивление пустым, и Сара поняла, что ей удастся занять два кресла, вытянуть ноги и с комфортом домчаться до Нью-Йорка за три часа.

Поезд самолету она предпочла по одной простой причине: копание в бумагах требует времени, двух дней не хватило, чтобы перелопатить все материалы, попавшие на ее рабочий стол. Исследовательская корректировка данных. Сопроводиловка гласила: «Требуется исчерпывающая информация для новой системы. Место у нас есть — нужно его заполнить». Типично бюрократическое рассуждение.

И вот, выбрав пару кресел в середине вагона, Сара кинула сумку и кейс к окну, сама же плюхнулась в кресло у прохода. Расстегнув пальто, потянулась за кейсом.

Последние два дня она провисела на телефоне, стараясь сложить воедино кусочки информации в папках. Их набралось совсем мало. Большинство людей знали о трех именах еще меньше, чем уже узнала сама Сара. Стоило же ей копнуть глубже, как вслед за тягостной паузой следовали резкости, не оставлявшие сомнений в том, что ее стремление заглянуть подальше не одобряется. И все же, невзирая на отказы, всплыло несколько названий, привлекших ее внимание: организации, которые, по-видимому, могли быть причислены к категории различных мелких группировок правых сил, оставаясь все же по эту сторону респектабельности.

В процессе копания Сара постоянно натыкалась на дно имя. Некто Александр Джасперс, плодовитый ученый, последние пять лет неустанно публиковавший одну за другой статьи о, говоря словами автора, «новой благопристойности в консерватизме». Сара пролистала несколько его опусов и, поняв, что отыскала кладезь информации, договорилась с Джасперсом о встрече. Позвонив к нему в приемную, она, к своему удивлению (понятному, если учесть, через что пришлось недавно пройти), была сердечно обласкана: милая женщина, говорившая с сильным немецким акцентом, без всяких проволочек взялась за организацию столь спешной встречи. Миссис Губер назначила Саре на сегодня в 15.30.

Пока поезд отходил от вокзала, Сара раскрыла папку, которая больше всего заинтересовала ее при беглом чтении. Тиг. Скандально знаменитый ведущий передачи «Тиг в тик», одной из наиболее популярных в стране вечерних телевизионных развлекаловок. Понятно, что желание еще разок взглянуть на досье было вызвано не простым любопытством. Джасперс, очевидно, хорошо осведомлен о прошлом Тига, поскольку упомянул о нем по крайней мере в двух своих статьях. Саре всегда было нелегко с людьми научного склада ума (неизменно охватывал легкий испуг), и на сей раз она настраивалась быть непринужденной с Herr Doktor Jaspers. Ее даже имя его обескураживало. Придется просмотреть еще несколько раз досье Тига, дабы обрести необходимую уверенность. Она удобно устроилась в кресле, скинула туфли на пол: все готово, чтобы повнимательнее вчитаться в содержимое папки.

Вначале шли стандартные бланки: родился в тридцать третьем в семье венгерских эмигрантов, государственные школы, чемпион по борьбе, стипендия для учебы в колледже Сент-Джон. Ничего необычного до пятьдесят первого года, когда меньше чем за шесть недель умер отец Тига. Он тогда бросил учебу и на всех парусах рванул в Европу. Никаких объяснений.

Читающему самому дано представить, что могло произойти за эти три года.

Ничего, даже названия города (или городов) нет, где он жил.

Жизнеописание продолжено с пятьдесят четвертого, фиксируя взлет его карьеры от мальчика на побегушках до руководителя программы на пошедшей тогда в рост телевизионной секции Эн-би-си. К шестьдесят третьему он уже становится главной фигурой в различных региональных отделениях и причислен к «смышленым мальцам», с которыми связывают будущее Эн-би-си.

В начале 1969-го его неожиданно увольняют, а затем он попадает в черный список других основных телеканалов — это еще одна прореха в сведениях.

Улучив момент, Сара сделала несколько пометок, после чего обратилась к немногим последним страницам. История после 1969-го общеизвестна. Купив несколько радиостанций (источник первоначального капитала неясен), Тиг выгодно внедрил их в сеть местных телефирм и к 1973 году владел крупнейшим комплексом средств массовой информации на Юго-Западе. Затем, в 1975-м, он переключился на телекоммуникации, широко развернув бизнес в Вашингтоне. Его участие на ранних стадиях СОИ[4] до сих пор неясно, но к тому моменту, когда программа «звездных войн» достигла апогея, он оборвал все вашингтонские связи. В настоящее время Тиг связан с Европой, Юго-Восточной Азией и Южной Америкой. К 1992 году на околоземной орбите находилось предположительно пять-семь спутников, начиненных электроникой: все под эгидой недавно созданной компании «Тиг телеком», обосновавшейся в Сан-Франциско.

А потом опять (так же стремительно, как и уход в технику) подвижка: Тиг сосредоточился на «Тиг в тик», вечернем ток-шоу, которое шло в сетях домашнего кабельного телевидения. Если в 1993 году к передаче подключались четыре процента пользователей, то в 1997-м уже двадцать два — легендарный взлет по всем меркам. Рейтинги утвердили Тига первым среди «проповедующих политиканов» вольного эфира.

Последняя страница была заполнена второпях. Сара прочла:

«Главная его цель — поддерживать репутацию поборника того, что задевает чувствительные струны трудящихся. В последние пять лет он придал такому образу куда большую общественную значимость через коалицию центра. Малоприметная поначалу, коалиция обрела значительный размах и ныне утвердилась как светоч в море повседневных забот маленьких городов. Несколько лет назад во время сильного наводнения на Среднем Западе добровольцы коалиции доставляли продукты, оборудование и специалистов-медиков в наиболее отдаленные из пострадавших районов. Сам Тиг объездил более двадцати населенных пунктов не как записной оратор, а как человек, предлагавший в помощь лишнюю пару рук. Хотя большинство сходится на том, что в данный момент собственных политических притязаний у Тига нет, совершенно очевидно, что этой сдержанности отведен короткий век. На недавних довыборах в законодательное собрание штата Айова Тига вписали в бюллетени около четырнадцати тысяч избирателей. Он не является жителем Айовы».

На этом досье заканчивалось. Сара положила папку на колени и закрыла глаза. Последние несколько страниц она читала не так внимательно, как они (ей было ясно) того заслуживали: все мысли были заняты трехлетней прорехой похождений Тига в Европе. Вопросы оставались. Кто (или что) позволял ему потом в течение сорока лет избегать недреманного ока одной из самых дотошных разведок в мире? Как удалось-таки утаить эти три года? Три года безымянности. Безотчетности.

Мысли внезапно перекинулись на собственное прошлое, замелькали образы, вторгаясь в видения жизни, которую она вела когда-то давным-давно и которая сейчас с недоброй поспешностью напоминала о себе. Ее, Сары, год безымянности, безотчетности. Ее прореха, которую стоит заполнить. Действительность теней. Жизнь, сотворенная комитетом, личность, вылепленная КПН, — это они обеспечили ее внедрение в чреватое взрывом безумие Ближнего Востока. А ведь как быстро сумела она утратить себя, отбросить Сару Трент, освоиться в пустоте без всяких связей. Пустота, придавшая насилию леденящую легкость, удобство. Память по-прежнему свежа, не слабеет с течением времени, чем дальше, тем острее становится.

Амман.

— «Аэропорт»! — Пронзительный голос проводника вырвал Сару из плена буйных наваждений. — Прибываем на станцию «Аэропорт». Стоянка три минуты.

Ей стало зябко, пальцы дрожали, когда она тянулась за пальто. Не тратя времени на то, чтобы попасть руками в рукава, закутала плечи и грудь поплотнее, пальцы сами собой потянулись к щеке, к внезапно покрасневшим глазам. Глубоко вздохнув, она откинула голову на мягкую обивку сиденья и сосредоточенно следила, как замедлял движение поезд. Гнетущее биение в висках стихало. Сару приучали усмирять такие вспышки.


Вашингтон. 26 февраля, 12.43

Дискета выскочила из щели дисковода: сорок секунд на загрузку информации, двадцать — на загрузку последовательности ожидания. Все работает как часы. Молодой человек взял дискету и положил в карман. Одет он был в комбинезон, обычное облачение техперсонала банка «Ходж Вентуорт», который вот уже более ста пятидесяти лет вел дела и счета вашингтонской элиты. Одежду молодой человек нашел четыре часа назад в условленном месте, пропуск и дискету получил накануне по почте.

Выключив компьютер, он вышел из-за стола. Вынув из кармана лампочку, стал вкручивать ее в пустой патрон. Затем его сюда, между прочим, и послали, потому-то и пропустила его сюда, на одиннадцатый этаж, охрана. Кинул перегоревшую лампочку в мусорную корзину и проверил, горит ли новая. Отлично!

В то же самое время другой молодой человек (сходным образом экипированный и обученный), пробравшись в подвал, стоял у сооружения, напоминавшего большой шкаф для медицинских инструментов, но напичканный проводами и компьютерными процессорами: узел линий телефонной и модемной связи всего здания. Вытянув два проводка, молодой человек один перекусил, а другой стал прилаживать при помощи двух медных контактов к маленькому черному коробку. Через несколько секунд на коробке загорелся зеленый огонек, ставший затем желтым. Приладив кусок липучки к задней стенке коробка, молодой человек прикрепил его к боковине приборного шкафа и закрыл дверцу.

Три минуты спустя молодые люди появились в вестибюле, выйдя из разных лифтов: комбинезоны уже лежали свернутыми в кейсах, на серебряных цепочках болтались новые пропуска. Один комплект от Всемирного банка, другой — от федеральной власти. Синие блейзеры и серые брюки выдавали в молодых людях новоиспеченных спецов-чиновников. Никто не обратил внимания ни на них, пока они, пройдя через вращающиеся двери, направлялись к стоявшей у бровки машине, ни на молодую женщину, которая, сидя в машине, поджидала их.

Операция заняла двадцать семь минут: на четыре минуты меньше, чем они планировали. Это означало четыре дополнительные минуты на путешествие в аэропорт Даллеса.[5]

Подойдя к машине, молодые люди бросили кейсы на переднее сиденье, а сами уселись на заднем. Оба стянули пиджаки и принялись развязывать галстуки, когда молодая женщина вручила каждому по целлофановому пакету.

Еще один комплект комбинезонов. Еще один комплект висюлек-пропусков. Еще один черный коробок и дискета. Влившись в поток уличного движения, молодая женщина посмотрела в зеркальце заднего обзора на двух полуобнаженных мужчин.

— В кайф видок, а, Джанет?

— Ну, это еще как сказать — это вам в кайф, что есть зрительница, чтобы вами любоваться, — усмехнулась девушка.

— И что бы твой папочка сказал?

Девушка взглянула на часы. К двум часам они будут на борту самолета, вылетающего рейсом на Монтану.

* * *

Поезд прибыл в 14.45, минута в минуту. Сара к тому времени совсем закопалась в папках, а потому вышла из вагона едва ли не последней. Сложив бумаги в кейс, она подхватила его вместе с сумкой с соседнего кресла и вышла на пустую платформу. Путаница лестниц и переходов, во всех направлениях пересекавших чрево Пенсильванского вокзала (или, как говорят ньюйоркцы, Пенн-стейшн), несколько раз заводила Сару явно не туда, пока она, отчаявшись, не спросила у проходившего служащего в красной фуражке, как быстрее добраться до поездов западного направления. Красная фуражка молча указал на висящий в десятке футов указатель, и ей сделалось неловко: слишком часто бывала она в Нью-Йорке, чтобы вести себя как туристка.

Двадцатью минутами позже Сара подходила к железным воротам Колумбийского университета, где ее обдало теплым запахом жареных каштанов: дымок курился над тележкой торговца и медленно уходил в небо, добавляя легкого тумана в промозглую серость. Пройдя в ворота, Сара окунулась в неожиданную тишину университетского кампуса (лоскутики коричневатой травы на фоне величественно надменных зданий) — разительный контраст с шумом и гамом Бродвея замечался сразу. Справа ярдов на сто тянулось одинокое каменное строение, сердито взиравшее на Сару единственным глазом такого же длинного окна, протянувшегося по всему второму этажу. Здание требовало почтения хотя бы из-за имен, вылепленных по фасаду огромными буквами: Платон, Цицерон, Геродот. Широко протоптанная дорожка слева вела к еще более грандиозному зданию, купол которого, казалось, скрывался в густевшем синевато-сером небе. Другие столь же суровые и строгие здания замыкали четырехугольник, которым и ограничивался Колумбийский кампус.

Следуя указаниям миссис Губер, Сара повернула налево к череде узких лестниц и Амстердамской эстакаде: бетонной платформе, протянувшейся над авеню от Сто шестнадцатой до Сто восемнадцатой улицы. Поднявшись на самый верх, Сара внезапно почувствовала, как закружил вокруг нее, почуяв простор открытой эстакады, холодный пронизывающий ветер. Борясь с порывами ветра, она дошла до огражденного поручнем края и увидела, как тянется, уходя на мили к горизонту и пропадая вдали, Амстердам-авеню. По нему сновали такси, отсюда, с высоты, их бешеная гонка воспринималась куда спокойнее. Отведя взгляд от жужжащего потока машин, Сара продолжила движение в указанном направлении («лицом к полуострову»), подошла к зданию, которое, ей показалось, было Институтом исследования культуры. Скромная табличка справа от входа подтвердила ее догадку.

Трехэтажный дом в новоанглийском стиле — белое дерево опоясывающих террас — в соседстве с более современными строениями, взметнувшимися по сторонам эстакады, казался инородным телом. Эта старомодная аномалия навеяла Саре воспоминания о собственных университетских годах, прошедших в скрипучих, пропахших влажным деревом зданиях на Проспект-стрит в Нью-Хейвене. Поднявшись по ступеням, она толкнула дубовую дверь и попала в застекленный проход с непременной стойкой для зонтов слева. Холодная белая плитка облицовки, казалось, добавляла стужи, и Сара поспешила пройти через вторую дверь в скупо освещенный, устланный коврами вестибюль. Широкие деревянные перила лестницы манили к себе, легким зигзагом указывая путь на второй этаж, где слышался перестук нескольких электрических пишущих машинок. В гостиной, слева от себя, Сара заметила двух древних ученых, сидевших в глубоких удобных кожаных креслах и увлеченно споривших. Иногда сквозь их речь пробивался подвывающий хохоток огня в камине.

Из-за лестницы появился молодой человек, несший поднос с чаем и печеньем. Было видно, с каким рвением он готов присоединиться к баталии у камина; угощение явно было лишь поводом. Когда он проходил мимо, Сара произнесла:

— Я ищу кабинет доктора Александра Джасперса.

Чай в одной из чашек плеснул опасно близко к краю: молодой человек остановился как вкопанный.

— Джасперса? — переспросил он, нахмурившись. — Точно. — И глаза молодого человека вдруг широко раскрылись. — Он наверху. На чердаке. — Его слух был обращен к гостиной: молодой человек не хотел ничего упустить из шедшего там спора. Улыбка тронула его губы. — Он же все не так понял, понимаете, — доверительно шепнул он Саре, кивая на одного из двоих у камина. — Все не так. Впрочем, вам нужен Джасперс. Вот по этой лестнице, — он указал кивком, — а потом по угловой в дальнем конце второго этажа. Клара всегда там. Вы ее найдете. Должен бежать. Чай стынет.

С этими словами молодой человек бросился в комнату и присел на кресло между более пожилыми коллегами. Те с заметным радушием приняли его или, скорее, чай — заметила Сара, поднимаясь по извилистой лестнице.

Одолев два пролета, она оказалась на третьем этаже, на большой просторной площадке, в центре которой стояло несколько кресел, а все четыре стены занимали книжные полки до потолка. Институт тут явно попытался устроить библиотеку, подумала Сара, такую… для избранных читателей. Несколько столиков жались к грудам книг у каждого из восьми окон — и каждое отвлекало внимание чудесным видом на Нью-Йорк. Занят был только один стол, сидевший за ним человек с головой погрузился в страницы невероятно толстенного тома. За стоявшими в центре креслами находился еще один лестничный пролет, ведущий налево вверх, к перилам была пришпилена бумажка с надписью «ДЖАСПЕРС» и указывающей вверх стрелкой. Сара с трудом сдерживала волнение. Представилось, как морщинистый, высохший старец, грозно возвышаясь над столом, пронзит ее насквозь холодным недвижимым взором, едва она преодолеет верхнюю ступеньку. Судорожно сжав ручку кейса, она стала подниматься по лестнице.

Чердачный кабинет оказался куда просторнее, чем ожидала Сара. Несмотря на скошенный потолок, он тем не менее вмещал приличных размеров стол (небольшая деревянная табличка с именем миссис Губер красовалась у его переднего края), два кресла для посетителей и перегородку в полстены, которая делила пространство чердака на два помещения. На двери в дальнем конце простенка висела табличка с фамилией Джасперс. В противоположном углу вовсю гудела копировальная машина, которой в данный момент управлял высокий молодой человек в джинсах, твидовом пиджаке и кроссовках, на вид типичный студент-выпускник: явно подрабатывает, а заодно и связи полезные приобретает.

Сара, сверившись с часами, убедилась, что пришла на несколько минут раньше, а потому села в одно из кресел и стала поджидать миссис Губер, стол которой пустовал. Внимание Сары привлек вид из окна, похожего на небольшой иллюминатор: Морнингсайд-парк в ранних сумерках. Картина за окном восхитила ее.

— Джасперса ждете? — спросил молодой человек, пытаясь сложить листы, которые только что закончил копировать.

— Да, — ответила Сара и поставила кейс на пол рядом с собой. — Мне назначено на три тридцать. Вы не знаете, он здесь?

— Совершенно определенно. — Молодой человек улыбнулся. Положив бумаги на стол миссис Губер, начертал какое-то распоряжение на верхнем листе, затем бросил карандаш на стол и протянул Саре правую руку: — Александр Джасперс. А вы, должно быть, мисс Трент.

У Сары глаза полезли на лоб, смущенная улыбка тронула губы.

— Это вы доктор Джасперс? — выдавила она, быстро поднимаясь, чтобы ответить на пожатие. — Простите. Просто я ожидала увидеть кого-то… постарше.

— Понимаю, — засмеялся ученый, усевшись на край стола и жестом предлагая Саре сесть. — Все из-за этой чепухи: «герр доктор Джасперс», — с какой носится Клара. Все понимают: это не так. — Сара не смогла сдержать улыбку. Джасперс же, скрестив руки на груди, спросил: — Хотите выпить чего-нибудь? У нас есть кофе, чай, вода, нюхательная соль.

Сара засмеялась, отрицательно замотав головой:

— Нет, спасибо. Простите, я пришла раньше назначенного срока.

— Ничего страшного. — Он оторвался от стола в тот момент, когда голова миссис Губер показалась над лестницей.

Черные волосы были безжалостно стянуты в тугой узел, отчего лицо женщины казалось еще более удивленным.

— Охо-хо! — Полные ноги миссис Губер тщетно пытались одолеть последние несколько ступенек. — О-о-ох! Вы уже здесь. — Немецкий акцент, подумала Сара, еще заметнее, когда видишь эту женщину воочию. — Я только отлучилась на кухню взять для вас печенье, но оно, видите ли, куда-то подевалось, а я ждала вас в половине четвертого. Прошу прощения. Мне следовало быть здесь ко времени вашего прихода, чтобы познакомить вас. — Миссис Губер подошла к столу, держа спину безукоризненно прямо. — Совершенно ужасно с моей стороны.

— Клара, — перебил ее Джасперс с легким смешком, — все в порядке. Нам удалось одолеть процесс знакомства без особых потрясений. Мисс Трент — Клара Губер.

Миссис Губер в ответ на приветствие Сары молча встала и застенчиво поклонилась.

— Зовите меня Сара. И я бы хотела поблагодарить вас за радушный разговор по телефону. То была приятная неожиданность.

— О? — Широкая улыбка стерла следы мучения на лице миссис Губер. — Вы очень-очень добры. Видите ли, герр доктор Джасперс является специалистом…

— Кларе цены нет, — перебил ее Джасперс, немного смущенный. — Насколько я понимаю, мисс Трент… Саре… хотелось бы приступить к делу. Однако, поскольку печенья нам не досталось, — он подмигнул миссис Губер, — и поскольку я ужасный сладкоежка, льщу себя надеждой, что вы не станете возражать, если мы приступим к нему в небольшой кондитерской неподалеку отсюда. Каждый день в четыре часа… это фамильное!

— Согласна, — улыбнулась в ответ Сара. — С удовольствием выпила бы чаю.

— Чудесно. Я только пальто захвачу. — Джасперс исчез в своей комнате и минуту спустя вернулся в старом сером шерстяном пальто, которое знавало лучшие времена. Он засунул руки в карманы и встал возле стола. — Итак. Все материалы по Домбергу нужно отправить Биллу Шейну в Чикаго, и, будьте любезны, попробуйте связаться с Ландсдорфом и выяснить, не уделит ли он мне завтра немного времени. До того, как я отбуду. В любое время до трех. — Клара еще кивала, а Джасперс уже обратился к Саре: — Простите.

— Ну что вы!

— Хорошо. Стало быть, чай.

Джасперс, вытащив руку из кармана, жестом пропустил Сару вперед. Миссис Губер уже вовсю работала за столом, когда Сара, попрощавшись с ней, заспешила по ступенькам вниз. Джасперс, прихватив висевший на перилах шарф, стал спускаться следом. В полном молчании они дошли до первого этажа, где спор у камина разгорелся вовсю.

— Что-нибудь прихватить со Сто двенадцатой? — Джасперс заглянул в гостиную. — У нас печенье кончилось.

Три головы обернулись на голос, и обладатель самой молодой из них произнес:

— Таких маленьких, рассыпчатых, с зелененькими крапинками. Было бы здорово. Если не затруднит.

Джасперс кивнул.

— Не утруждайте себя из-за нас, — произнес второй из споривших, постарше. — Только если это не доставит вам хлопот. А так… да, хрустящие… Хороший выбор.

Джасперс улыбнулся:

— Никаких хлопот.

Открыв перед Сарой дверь, он последовал за ней через прихожую на свежий холодный воздух.

— Довольно внушительный триумвират, — сказал он, пока они шли по переходу, — все великолепны, как на подбор. Если захотите узнать все о Ближнем Востоке, идите к этим ребятам.

Сара, кивнув, плотно укутала шею в воротник пальто, когда они стали спускаться по лестнице на открытый четырехугольник кампуса.

— И все любят печенье. — Ей нужно было переменить тему разговора. — Когда я пришла, они с хрустом вгрызлись в свежую порцию.

— А вы не знали, что это свойственно ученым? — спросил Джасперс. — Если кондитерские фирмы вроде «Энтенманнс» или «Набиско» лопнут, жернова образования в нашей стране со скрежетом остановятся. — Он хотел было продолжить, но, увидев знакомую фигуру, медленно расхаживавшую неподалеку, крикнул, невольно ускоряя шаг: — Профессор Ландсдорф! Простите, — это уже Саре, пытавшейся поспеть за ним. — Это как раз тот человек, с кем мне завтра нужно встретиться. Если я сейчас все улажу, то выкрою немного времени. Если не возражаете… это займет всего минуту. — И он пошел еще быстрее, увлекая ее за собой.

— Так вы бегите вперед, — посоветовала Сара, замедляя ход. — Тут на каблуках не разбежишься.

Джасперс посмотрел на ее туфли, потом вновь на нее и виновато улыбнулся. Сара его успокоила:

— Не беспокойтесь. Я догоню.

Он стремглав бросился догонять пожилого мужчину. На ветру пальто вздувалось у Джасперса за спиной, будто парус. Сара, проходя мимо небольшого фонтана к центральному проходу, видела, как мужчины повели разговор. Приближаясь, заметила, как пожилой накрыл ладонью руку Джасперса, и мгновение спустя собеседники громко рассмеялись. Когда Сара подошла, до нее долетели слова Джасперса:

— …без парламента. Иначе обвинения в тирании имели бы законные основания.

— Я уверен, что это так. Да, совершенно уверен. Вот увидите, что из этого получится.

Сара встала рядом с Джасперсом.

— О, простите! — воскликнул Джасперс. — Профессор Ландсдорф, это Сара Трент из государственного департамента. И почему-то уверена, что я могу помочь ей раскрыть Новых правых.

Ну наконец-то, подумала Сара, явил себя тот старый высохший тип, которого она ожидала увидеть в кабинете. Но снова все ее страхи улетучились, стоило только Ландсдорфу (рост пять футов пять дюймов, худощав, хрупок из-за возраста, плотно укутан в несколько слоев одежды) пожать ей руку и отвесить легкий поклон.

— Очарован. — Блеск светло-зеленых глаз выдавал в нем человека, некогда воображавшего себя дамским угодником. Даже сейчас Сара не была уверена, что почтенный профессор не заигрывает с ней.

— Если кому повезло, так это мне, — произнесла она, когда профессор отпустил ее руку.

— Как вы добры! Герман Ландсдорф, — поправил он Джасперса. — Этого молодого человека я знаю пятнадцать лет, семь… нет, восемь — как коллегу, а он все еще упорно зовет меня «профессор». — Он подмигнул Джасперсу, который смущенно замялся под пристальным взглядом. — Когда-нибудь день придет. Придет день, и он увидит во мне вовсе не старческое пугало, моя дорогая. Но как бы то ни было, вы пришли, разумеется, к тому человеку, который нужен, а я, к сожалению, вынужден покинуть вашу компанию и убраться подальше от этого холода. — Вновь поклонившись ей, Ландсдорф обратился к Джасперсу: — Завтра в два меня вполне устраивает. — Короткий поклон, и Ландсдорф зашагал прочь, бросив через плечо: — И ваше пальто! Застегните его, если хотите прожить так же долго, как и я.

С этими словами он воздел руку вверх в прощальном жесте. Джасперс невольно рассмеялся:

— Видите, вот это и есть мой наставник. И мать. Сочетание, порой немного выбивающее из колеи. — Они уже миновали железные ворота и перешли на западную сторону Бродвея. — Только-только разъяснял, как действует парламент Германии, и тут же, минуты не прошло, убеждает меня застегнуться. — Он покачал головой. — Надеюсь, лед вашим туфлям не помеха.

— Я в порядке. А он, кажется, очень милый.

— Очень милый и очень строгий. Это он заставил меня за три года сделать диссертацию. Никогда в жизни так не вкалывал.

— Срок коротковат, да? — спросила Сара.

— Иного Ландсдорф не потерпел бы. — Джасперс поглубже засунул руки в карманы пальто. — Он все это планировал с тех самых пор, как я сюда попал. Обычно лет восемь уходит. Так что да, довольно быстро.

— Впечатляет. Вам, выходит…

Джасперс улыбнулся:

— Тридцать три. И не берите в голову. Я написал невероятно серенькую диссертацию, которую мы с великим старцем полтора года переделывали в книгу. Он все время твердил: «Только получите степень, получите степень». И был прав. Я получил степень, работу, закончил книгу… — Он умолк, взгляд на какое-то время сделался отрешенным. Но вот на губах вновь заиграла улыбка. — А потом я занялся кое-чем поинтереснее.

Джасперс остановился и со словами: «Это здесь» — открыл дверь маленького кафе, откуда пахнуло густым черным кофе, и ждал, пока она — с сумкой и кейсом в руках — переступит порог.

— Не стоит распахивать передо мной двери, — заметила Сара.

— Вы правы. Это не я, — ответил он, не двинувшись с места. — Это еще кусочек от Ландсдорфа. Немецкая пристойность, меня хорошо вышколили.

Сара улыбнулась:

— Что ж, мне остается только сказать спасибо.

Она прошла в скупо освещенный зал и заметила свободный столик у дальней стены. Направилась к нему, пробираясь меж занятых столиков, и стала освобождаться от пальто, в то время как Джасперс уже выскользнул из своего и перебросил его на спинку стула. Выждал, пока она сядет, и только после этого сам стал усаживаться.

— Тоже от Ландсдорфа? — спросила Сара.

— Разумеется. — Уселись. — Рекомендую чашку отличного чая и шоколадное пирожное с малиной, хотя шоколад не всем по нутру.

— Да нет, мне как раз нравится.

Про себя же подумала, что ей нравится все: и мысль выпить чаю, и забавное маленькое кафе, которое сразу же вызвало в памяти картинки Парижа или Берлина, и… компания. Было в этом молодом докторе Джасперсе что-то успокаивающее. Нечто казавшееся таким… не от мира ученого. Никак по-другому выразить это она не могла. Джасперс, подняв руку, ткнул двумя пальцами в сторону официанта и обернулся к Саре.

— Я… все время заказываю одно и то же, — проговорил он извиняющимся тоном. — Здесь меня знают.

— Это, наверное, здорово.

— Наверное, — Он улыбнулся и переключил передачу. — Итак, Клара упомянула государственный департамент и мои статьи. Смею предположить, что сюда мы попали, чтобы поговорить на тему «Новые правые и подъем консерватизма». — Самоирония в голосе собеседника снова вызвала у Сары улыбку. — Это название очень скучной статьи, которую я написал.

— Не такой уж скучной.

У Джасперса удивленно раскрылись глаза:

— Вы что, прочли ее?

— Это моя работа, профессор Джасперс…

— Ксандр, — перебил он ее. — Все зовут меня Ксандром.

И снова она улыбнулась:

— Одна из многих, что я прочла… Ксандр. Все очень фактологически насыщено. И все разительно отличается от прочих статей на ту же тему. Ваш подход… как бы это выразиться…

— Уникален? Возможно, источник.

— Ландсдорф?

Официант принес воду.

Джасперс ухмыльнулся и вытащил из кармана пиджака тоненькую, весьма потрепанную книжку, которой не давали рассыпаться перехватившие ее резинки. Он положил книжку на стол.

— Некто еще постарше. — На обложке значилось: «Государь». — Без нее из дому никогда не выхожу.

— Макиавелли?!

— Не надо так удивляться. В шестнадцатом веке хватало ярких умов. А он был, наверное, самым ярким. Пожалуйста, взгляните.

Сара взяла книжку и бережно высвободила ее из резинок. Обложка осталась у нее в руке, открыв надпись через всю страницу: «С тобою, Фиона, навсегда». Сара подняла голову и увидела глаза Джасперса, наполненные этими словами. Ни следа, ни тени улыбки. Она выдержала паузу.

— Я… уверена, что это так. — Положив книжку на стол, Сара мягко накрыла ее обложкой. — Ярчайший был ум, я хотела сказать.

Он поднял взгляд и согласно кивнул:

— Да. — Протянул руку и забрал книжку. — Таким он и был.

— А ныне он человек на все века, — сказала она, следя за тем, как Джасперс стягивал резинками рассыпающиеся страницы, как возвращалась к нему улыбка.

— Прелесть теории в том, мисс Трент, что она применима к любому числу ситуаций. — Джасперс упрятал книжку в карман. — Различие состоит в способе, каким ее применяют.

— А ваш приятель Макиавелли применим к Новым правым?

— А еще к рынку бросовых облигаций и покупкам контрольных пакетов с помощью кредита. И даже к сепаратистской группировке в Айдахо. Не я один улавливаю связь. Просто я подхожу к этому теоретически, а все остальные пытаются применить это на практике.

— Скажите, профессор… Ксандр… поведайте тем, кто меньше вашего сведущ, как именно кто-то использует книжку вроде этой…

— Увы вам, маловеры! — прервал он ее. — Вы удивитесь. Именно сейчас нашлась группа молодых гуннов, которые верят, что Макиавелли подсказывает им, как играть на рынке. Один из них только что написал книгу — «Управляющий по Макиавелли». Броская штука, хотя довольно забавная.

— А вы не верите?

Джасперс пожал плечами:

— Скажем так… это не тот Макиавелли, которого знаю я. Теории… поддаются самому широкому толкованию. Именно это и делает их столь соблазнительными. Видите ли, я понимаю… возможно, лучше, чем большинство людей, что значит учитывать практические последствия. Порой от них трудно отделаться. И все же в определенный момент приходится признавать их ограниченность. На Уолл-стрит этого еще не поняли. Там думают об этом как о грубой силе, обмане…

— «Уж лучше ненавистным быть, а не любимым», — вставила Сара.

— Мой черед сказать: впечатляет. Впрочем, это еще не вся картина.

— Согласна, хотя на полноту я и не претендовала, — добавила она игриво. Его добрый смех и широкая, хоть и немного застенчивая улыбка подсказали ей: попала в десятку.

— Хаотичность рождается простором, мисс Трент.

— Постараюсь запомнить это, профессор Джасперс. Итак, — продолжила Сара, — в действительности все сводится к содержанию…

— Именно, — подхватил Джасперс. — Макиавелли писал «Государя» как… наставление по обретению политической власти. На самом же деле ему нужно было получить работу от Медичи, правящего во Флоренции семейства. Книга писалась в расчете привлечь всеобщее внимание разъяснением того, что происходит на самом деле. Весьма смело по тем временам.

— Но применительно к тем временам.

— Это вы отлично подметили.

— Стараемся.

— Тогда вы, несомненно, помните, что Италия шестнадцатого века политически была весьма зыбкой: мало чем отличалась от набора городов-государств, каждое из которых существовало само по себе.

— Да, это я, несомненно, помню, — поддразнила Сара.

Джасперс рассмеялся:

— Сказать попроще? Макиавелли хотел защитить Флоренцию и пробудить стремление к сплочению. Его решение: нужен вождь, способный предвидеть беды и пользоваться властью решительной рукой, пуская в ход все, что держало бы народ в повиновении. Для него все они были весьма унылым сбродом: и довериться нельзя, и без особой искры. Немного жестокости тут, немного милости там… Все шло своим чередом, без особых сбоев.

— И такое, — спросила Сара, — применимо к рынку? Малость натянуто, вам не кажется?

Джасперс отпил воды.

— Натяжки нет, если рыночники считают, что книга подсказывает им, как следует поступать. Это их Библия. А кто я такой, чтобы оспаривать их трактовку? И вам придется признать, что это интригует. — Он подался вперед, опершись локтями о стол. — Заслуга Макиавелли состоит в осознании темной стороны политики: по ходу дела он поднял весьма интересные вопросы, касающиеся власти, обмана… Желаешь сохранить основу власти, говори народу то, что он желает услышать. Не так-то трудно уловить в этом современный подтекст.

— До тех пор, пока все остается на теоретическом уровне, — сказала Сара. — На практике же…

— Как раз здесь ребята с Уолл-стрит и допускают ошибку. Макиавелли был гением, но он был гением шестнадцатого века, а нам задачи задает двадцатый. Там, где мессер Никколо ведет речь о жестокости и воинской отваге…

— Мы говорим о корпорациях и политике широких масс.

— Именно.

Подошел официант с двумя тарелочками и двумя чашками. Следом второй принес чайники с чаем.

— Значит, по-вашему, Макиавелли интересен нам постольку поскольку.

— Поймите меня правильно, — ответил Джасперс. — Я люблю этого старикашку, но он всего лишь трамплин, вот и все. Те же, кто смотрит на него как на точный указатель, как на вожатого… Я не вижу особого смысла ставить на это. — Он улыбнулся и, когда официанты отошли, принялся разливать чай. — Современный эквивалент, во всяком случае для меня, в том, что уже несколько лет творят Новые правые. Исключая то, что, стремясь к власти, они вместо прямого обращения к народу пособничают со всеми мыслимыми группами влияния и давления в обществе. Теоретически — это Макиавелли, практически — это…

— «Новая благопристойность в консерватизме».

— В точку.

— Центристская коалиция, — прибавила Сара.

— А вы явно хорошо потрудились над домашним заданием.

— Я же говорила: стараемся.

Сара вытащила из кейса блокнот и стала искать ручку, тогда Джасперс извлек из кармана и протянул ей свою, довольно изгрызенную.

— Прошу извинить за следы зубов, — сказал он. — Издержки профессии.

— Моя выглядела бы не лучше. — Сара сняла колпачок, обнажив перо.

— Честно говоря, к коалиции я только-только стал присматриваться, однако это отличная тема для начала разговора.

Сара пролистала блокнот и, дойдя до чистой страницы, подняла голову:

— Говоря языком практики.


Вашингтон. 26 февраля, 15.51

Класс двигался по залу музея (его украшением было полотно Веронезе), все ученики деловито строчили ручками, бегло фиксируя нужные сведения. Учительница, женщина лет тридцати, приветливо улыбнулась охраннику, ведя за собой небольшую группу в дальний угол, к довольно невыразительному творению молодого Тьеполо. Все сгрудились у картины, а учительница, стоя сбоку от полотна, с огромным воодушевлением указывала на некоторые замысловатые детали: угол поворота головы Христа, положение его рук. Она не сводила глаз с охранника, дожидаясь, пока тот отвернется; когда же он это сделал, она кивнула. По сигналу одна из девочек бесшумно опустилась на колени и, закрытая со всех сторон ребятами, быстро сняла решетку вентиляции, находившуюся прямо под картиной. С той же четкостью она сунула свой рюкзачок в лаз и скользнула в него сама. Следом за ней отправился мальчик, а решетка была тут же водворена на место. Голос учительницы уходил все дальше и дальше, по мере того как дети продвигались ползком.

Ни свет, ни карта были не нужны: на последней неделе они сотню раз репетировали. По графику их должно быть трое (все по трое), но старец внес изменение. Лидия осталась в Волчьем Логе. Вопросов не задавали. Им не полагалось.

На четвертом коробе свернули. Сорок футов вперед — и вторая решетка. Спустились еще ниже, на сей раз в узкий проход, где по всей стене тянулись трубы и провода: места для двоих хватало, чтобы быстро спуститься в недра Национальной галереи. Девочка посмотрела на часы. Восемь минут. Установить, подключить к сети и вернуться. Один раз они проделали это за семь. Старец был доволен.

Полминуты спустя они услышали прямо над собой звук стекающей воды: проход между восточным и западным крылом. Кафетерий, музейный киоск всегда в окружении туристов. Двое остановились и выбросили все из рюкзачков. Охранникам на входе их содержимое представилось бы книжками, ручками, жвачкой, губной помадой — обычным подростковым набором. Тренированный глаз заметил бы гораздо больше. Минуты не прошло, как из отдельных деталей были сложены два больших пластиковых брикета и небольшой черный коробок, медная спираль соединила их с проводами, тянувшимися вдоль стены. Желтый огонек на коробке, раз мигнув, стал зеленым. Забрав рюкзачки, ребята двинулись вперед, присматриваясь к коробу над головой. В двадцати футах нашли третью решетку, подтянулись и, забравшись в короб, поползли дальше.

Еще несколько зигзагов и поворотов — и они сидели, согнувшись, еще под одним вентиляционным отверстием, в другом зале галереи, у другой картины, которой любовался класс. У них получилось хорошо. Шесть с половиной минут. Он был бы доволен.

* * *

— Это типичное для правых маневрирование, — сказал Ксандр. — Не хотят, чтобы правительство указывало людям, как им распоряжаться своей жизнью, но заходятся от радости, объявляя себя нравственной совестью страны. Коалиции нравится делать это через школьные программы и учебные планы. Аборты, сексуальная ориентация — все это темы важные.

— Что ничем не отличает коалицию от едва ли не сотни других группировок, — заметила Сара.

— Верно, если не считать того, что коалиция намерена создать систему собственных частных заведений. Школы, финансируемые ею, в конкурентной борьбе с госсектором получили карт-бланш на то, чему и как учить.

Сара оторвалась от блокнота.

— Католики, по-моему, занимаются этим много лет. Что тут страшного?

— Да, занимаются. Только у католиков нет в коридорах и классах телевизионных мониторов, которые замкнуты в единую сеть с замысловатыми компьютерами, работающими в интерактивном режиме с детьми. Специализированными компьютерами, если верить рассказам… согласитесь, звучит очень необычно. Я про то, что… представьте малютку, способного создать программу альтернативного плана атаки, скажем, в сражении за Мидуэй,[6] а потом наблюдающего, как его план оживает, исполняется на экране… Такое превратит учебу в восторженную страсть. Недаром ходят слухи, что эти компьютеры вскоре заменят обучение по методу «поднимите, дети, руки». Тогда ясные, четкие сведения гарантированно дойдут до всех убежденных юных последователей коалиции. Это не образование, это идейное натаскивание, причем в таких широких масштабах, о каких любая из церковных школ и мечтать никогда не смела.

— Промывка мозгов? — скептически спросила Сара. — Компьютеры повсюду вокруг уже давно, профессор. И то, что коалиция использует их, не означает…

— Если они единственное, что связывает Йонаса Тига и Лоуренса Седжвика, двух людей, не имеющих ни малейшего интереса к образованию, то я не столь уверен. — Джасперс внимательно посмотрел на собеседницу. — Что, задел за живое? — Сара промолчала. — Оком же еще вы бы явились сюда говорить?

— Это бы вас удивило.

Джасперс допил последние капельки чая.

— Хотите еще? Я закажу вторую чашку. — Сара кивнула. Она следила за его движениями: призывный взмах руки официанту, два пальца вверх, кивок. Официант указал на тарелочки с пирожными. Джасперс поднял чашку и сделал вид, что пьет. Затем обратился к Саре: — Тут знают, что я привык съедать по два за один присест.

Сара улыбнулась:

— Итак, Тиг и Седжвик.

— Как я сказал, ни тот ни другой учение ни в грош не ставят. Для Тига все это политика. Способ сплотить войска. Еще одна ипостась передачи «Тиг в тик». Школьные программы — его приманка, а техника — наживка. Будь нынче окружающая среда большим коньком, он бы налег на нее.

— А Седжвик?

— Здесь штука интересная. — Подошел официант с чаем, поправил тарелочки с чашками, высвобождая место для чайников. Ксандр все пытался ему помочь. — Вас не удивило, что несколько лет назад этот финансовый гений неожиданно взялся за создание компьютерных систем для инвестиционных банков?

Сара припомнила данные из досье.

— Речь шла о сетях безопасности. Я полагала, что их создавали для обеспечения безопасности крупных инвесторов… вроде него самого?

— Возможно. Но кто, по-вашему, помог ему создать образцы этой техники? — Сара пожала плечами. — Дочерняя фирма «Тиг телеком сервис». Этого в ваших записях нет. Следы замели, но они есть. Поверьте мне. — Джасперс глотнул чаю. — А теперь вот и компьютеры в школах. Явной связи нет, но… У меня это вызывает удивление — вот все, что я могу сказать.

Сара кивнула, торопливо дописывая несколько слов. Спросила, не отрывая глаз от блокнота:

— А Антон Вотапек?

Уже собиралась повторить вопрос, когда, подняв голову, заметила, как изменилось лицо Джасперса. Тень внезапного беспокойства легла на него, и профессор пристально посмотрел на собеседницу.


Вашингтон. 26 февраля, 16.09

— А ну-ка повторите, пожалуйста. — Главный диспетчер Национального аэропорта и не пытался скрыть, что не верит своим ушам.

— Изображение на всех экранах на башне пропало, все — пустые, — донесся ответ, в голосе говорившего сквозила оторопь. — Вспомогательное вырубилось, и у нас пропал радиоконтакт.

— А маяк еще работает?

— Без понятия.

— Что вы хотите этим сказать? — Главный склонился ближе к интеркому. — Так, спокойно. Я иду к вам.

Две минуты спустя он решительно вошел на контрольную башню, откуда открывался вид на пространство, расчлененное посадочными полосами, уже освещенными для приема рейсов, прибывающих вечером.

— Ладно, ребята, посмотрим, что у нас тут. Что в воздухе и что на подходе?

— Четыре двести семнадцатых, один некоммерческий и два «джамбо»:[7] один компании LAX, другой из Мадрида, — ответила женщина, со всех сторон заваленная горой распечаток.

— А у Даллеса?

— У них то же самое. И на Би-дабл'ю-ай тоже. С Колледж-парк напрочь пропала связь. Все отключилось четыре минуты назад. По моим подсчетам, шесть машин заходят на посадку, еще двенадцать получили на нее разрешение.

Главный диспетчер двинулся к ближайшему пульту, откуда на него глазел пустым экраном радар. За двадцать пять лет службы диспетчера ни разу не брала такая оторопь и… страх.

— Ладно, ребята, — начал он, потирая ладони, — скольких сможем — переправляем на Атланту, остальные пусть пробуют…

— Это прекрасно, — откликнулась женщина. — Дело за малым: как мы об этом пилотам сообщим?

* * *

— Вотапек? — переспросил Джасперс. Сара склонилась над столом, наливая себе вторую чашку чая. — Мы одного и того же Антона Вотапека имеем в виду? Темпстеновский проект.

— На самом деле он назывался Учебным центром, — поправила Сара. — Пресса окрестила его Темпстеновским проектом.

Джасперс тряхнул головой.

— Вотапек? — Он помолчал. — С чего бы…

— Речь идет о школах, профессор?

— Да, но… — Он приходил в себя дольше, чем она ожидала. — Этот человек был гением, гуру образования в шестидесятые, а потом… Темпстен. — Взгляд профессора сделался отрешенным. — Какой-то высокий принцип… модулярное обучение…

— Труд под названием «Модулярный подход»: образование как более агрессивное средство воспитания менее замкнутых, более расположенных к общению детей. Четверка с плюсом, профессор.

— Очередная дикая теория, вбиваемая в практику. — Вид у Ксандра был все еще отрешенным, словно он пытался что-то припомнить. — Там было нечто такое… десяток ребятишек, все лет восьми-девяти…

— На самом деле — четырнадцати, а некоторым было и по восемнадцать. Вы, похоже, достаточно осведомлены обо всем этом.

Он посмотрел на нее:

— Об одной из темных сторон американского образования? Тем, кого заботит обучение, мисс Трент, Темпстен не забыть. — Тема явно расстроила Джасперса. Он откинулся на спинку стула, медленно покачал головой. — Восьми-девятилетних обращали в… — Неожиданно он бросил на нее пристальный взгляд, в котором было больше пыла, чем минуту назад. — Думаете, он связан с Тигом и Седжвиком?

— Я ничего не думаю, — ответила Сара. — Просто спросила, не встречалось ли его имя в ваших исследованиях.

Джасперс не сводил с нее пристального взгляда.

— Понимаю. — Выдержал паузу. — Не встречалось.

— Я что-то не так сказала?

— Не так? Нет. Конечно же, нет. Только, если в смесь добавить еще и Вотапека, связь Тига с коалицией тревожит еще больше.

— В самом деле? — Нужно было понять, как далеко ей под силу завести его.

— Ну, теперь, стало быть, появляется человек, у которого точно есть интерес в сфере образования. Крайне пугающий интерес, а не простой мостик в политику.

— Это если между троицей есть связь, — напомнила Сара.

— Точно. — Он не сводил с нее глаз. — Если. — На какое-то время умолкли оба. — Ну вот, вы меня заставили думать.

— Виновата. — Сара улыбнулась.

— Уверен, так оно и есть. — Джасперс стал вертеть в руках чайную ложечку. — Беда в том, что все, о чем я вам рассказал, домыслы. Не знаю, как у Вотапека, но в том, чем заняты двое других, нет даже намека на экстремизм. Никаких неонацистских поджогов синагог, никаких белых сверхчеловеков, выступающих с бредовыми требованиями. Вот почему я назвал это «благопристойным». А вот Вотапек здесь кое-что изменил бы. — Джасперс смотрел на Сару, словно ждал от нее ответа, но она лишь подняла брови, а тут и официант подошел со счетом. — Во всяком случае, — сказал Джасперс, позвякивая ложечкой о блюдце, — это наиболее существенное, что я могу сообщить. Полагаю, между Тигом и Седжвиком есть связь. И даже если Вотапек замешан, я все равно не смогу вам сказать, чего они надеются добиться. Честно говоря, до тех пор, пока вся троица остается разрозненной, беспокоиться действительно не о чем.

— А если все же они каким-то образом связаны…

— Вам придется выяснить зачем. — Джасперс перестал звенеть ложечкой и посмотрел Саре прямо в глаза. — Что им нужно? Не уверен, что мне хотелось бы отвечать на этот вопрос.

— В ваших устах это звучит прямо-таки зловеще. — Сара управлялась с последним кусочком пирожного.

— Надеюсь, прав Ландсдорф. Он все время убеждает меня сосредоточиться на том, что мной установлено, а теории заговоров оставить массовому газетному чтиву. Наверное, я переусердствовал. — Ксандр допил вторую чашку и теперь старался отправить в рот последние капли чая. Убедившись в тщетности попыток, поставил чашку на поднос и сказал: — Зловещую сторону я оставляю вам. К сожалению, мне нужно возвращаться…

— Конечно, конечно.

— Но мне не хотелось бы обрывать вас на полуслове. Вы еще что-то хотели узнать?

Сара бросила блокнот в кейс, щелкнула замками и потянулась к кошельку.

— Вряд ли, но если нам понадобится снова поговорить…

— Целиком и полностью. В конце концов, я был бы не прочь заглянуть в ваше досье.

Она улыбнулась и достала десятидолларовую купюру прежде, чем Ксандр успел потянуться за бумажником:

— Догадываюсь, профессор Ландсдорф этого не одобрил бы, но тут… казна платит. — Джасперс уступил — больше милой улыбке, чем протоколу, и, обернувшись, взял пальто. Когда он встал, Сара вспомнила кое-что еще. — Может, это прозвучит странно…

— Уверен, что нет. — Ксандр стал надевать пальто.

— Энрейх. Вам это имя что-нибудь говорит?

Ксандр полез в карман, вытащил шарф. Обмотал его вокруг шеи, повторил вслух: «Энрейх?» Отрицательно покачал головой:

— Не припоминаю. Могу посмотреть где-нибудь среди старья, хотя, полагаю, такое я бы запомнил.

Сара, пожав плечами, встала, поставила кейс на стул и накинула пальто.

— Если вдруг что-то придет в голову, — она достала из кошелька визитку и написала на обороте свой телефонный номер в гостинице, — позвоните мне.

— Обязательно.

Вручив Ксандру карточку вместе с его ручкой, она подхватила кейс и кивком показала: следуйте вперед. Вновь прокладывая себе путь среди столиков, они быстро добрались до стойки, где Джасперс купил коробку печенья, обещанного институтским коллегам. Попробовав одно печеньице, он распахнул дверь и вывел Сару на промозглый Бродвей.


Вашингтон. 26 февраля, 16.24

Взрывная волна взметнулась в воздух потоком стекла и воды, из-под пола полетели осколки металла, там, где был нижний проход галереи, образовалась воронка. Вопли и крики, заполонившие все вокруг, восемнадцать секунд спустя заглушил взрыв второй бомбы, из провала вырвалось пламя, которое волной жгущего золота охватывало людей. Повалил сладковатый дым, более смертоносный, чем огонь, он сдавливал дыхание и заставлял жертвы вжиматься в то, что осталось от пола. Те, кто мог, в панике бежали, мужчины сбивали женщин с ног, родители судорожно хватали детей, баюкали их, хватавших ротиками воздух, которым уже не могли дышать.

Меньше чем через шесть минут все было кончено. Некоторым повезло. Первый взрыв застал их врасплох, убив на месте. Другим пришлось пережить газ, почувствовать, как лижут их тело языки пламени, вынести муку обращения собственной плоти в пепел.

В 16 часов 58 минут к месту взрыва пробились первые спасательные отряды. Четырнадцать часов ушло у них на то, чтобы установить потери: 117 жертв. Еще через два дня число их возросло до 130.

* * *

Сара вышла из метро на Пятнадцатой улице и пошла к Шестой авеню. Хотела взять такси, но решила, что на метро сбережет время. Впрочем, торопиться было некуда. Собственно, она освободила весь вечер, чтобы разобраться в сведениях, полученных от Джасперса. Пробираясь по заснеженному тротуару, Сара с улыбкой вспоминала о молодом ученом, поторапливавшем их обоих из-за великого нетерпения вернуться к работе. Он был так предан тому, чем занимался, так погружен в свой маленький мир, где каждый миг настолько драгоценен, что обидно терять его попусту. «Вы везучий человек, Ксандр Джасперс, — подумала она. — Повезло вам: такая страсть». И все же не этим он ее ошеломил. Сара побаивалась этой встречи, ощущая порой беспомощность от собственного невежества. Эти страхи он каким-то образом с нее снял. Напротив, ввел в свой мир и, похоже, обрадовался, когда она заинтересовалась. А как боялся, что наскучит ей! Сара невольно улыбнулась, вспомнив об этом.

Под маячившей в вышине неоновой громадиной «Радио-Сити» она свернула на проспект. Он был забит людьми, и каждый в этот час пик норовил пробить, прорвать беспорядочную суету. Немилосердный темп, казалось, подхватил и понес Сару в завораживающем потоке. Все воспоминания о приятном дне быстро улетучились. Она чувствовала, что теряется в толпе, в ноющем гаме человеческого месива.

Учащающийся пульс движения вселился в нее, эхом отозвавшись на неунявшееся в душе арабское безумие. Нет! Только не тут! Только не сейчас! — воззвал голос из глубины ее сознания. Голова шла кругом в оцепенелом отрешении от шума и крика, мысли разлетались все дальше и дальше. Борись, Сара! Запыхавшись, чувствуя ком в груди, она остановилась, озираясь вокруг, отыскивая то, что вернуло бы ее обратно. Прохожие спешили мимо, неодобрительно поглядывая на нее, но Сара их почти не замечала: все силы уходили на то, чтобы вернуть спокойствие. Хоть бы отпустило. С большим трудом восстановила дыхание. Унималась дрожь. Оглядись вокруг. Это Нью-Йорк. Тут тебе незачем прятаться. Все так, как и должно быть. Как было прежде.

Спасительным убежищем маячила впереди гостиница. Сара пошла, вновь окунувшись в людской поток. Но даже в его гуще была обособлена, будто упрятана в кокон.

Пять минут спустя она стояла у стойки «Хилтона», на которой лежала гостевая карточка с указанием ее номера. Все еще дрожа, последовала за коридорным по вестибюлю к лифтам, скользя взглядом по широкому ряду часов, колец и ожерелий в застекленных витринах, вмурованных в мраморную стену. Необыкновенно сияющий камень привлек внимание Сары: глубокая переливающаяся синева, ничуть не утратившая своей мягкости в стерильно белом освещении просторного холла. Сара остановилась, любуясь сапфиром, как будто где-то уже виденным.

— Желаете посмотреть, мадам? — Рядом возник мужчина в добротно сшитом костюме, прилизанные волосы тщательно скрывали лысину. Сара взглянула на него, на миг смешавшись. — Мадам?

— Нет. Нет, благодарю вас, — выдавила она из себя. — Прекрасный камень.

— Да, изысканная огранка.

— Похоже, я упустила своего коридорного, — сказала Сара, посмотрев в сторону лифтов.

— Разумеется. — Прилизанный оборвал себя на полуслове и расплылся в хитрющей улыбочке. — Тогда, возможно, в другой раз.

Он уже занялся следующим покупателем. Сара еще раз вгляделась в сапфир (тот манил к себе с удивительно притягательной силой), потом, повернувшись, увидела коридорного в двадцати ярдах впереди. Он ждал у лифтов. Махнув ему рукой, Сара быстро пошла через вестибюль.


Вашингтон. 26 февраля, 17.27

Он шел не спеша, почти прогулочной походкой; когда сворачивал на Джи-стрит, фонари уже светили вовсю. Вашингтон в сумерках. Питер Эггарт держал руки в карманах, глаза неотрывно следили за входом в здание ядрах в двухстах вниз по улице. Как его и предупреждали, оттуда вышли три голландских дипломата и направились ему навстречу. Они были увлечены разговором: шедшая в центре женщина, очевидно, что-то объясняла двум спутникам. Эггарт, не замедляя шага, медленно вытащил из кармана пистолет и плотно прижал его к боку, сближаясь с троицей. Никто на улице ничего и не заметил, пока он, подойдя почти вплотную, не поднял ствол и не всадил две пули в грудь женщине, а затем по пуле в каждого из мужчин. Всех троих отбросило назад… И разом — внезапная тишина, все замерло, застыло.

Эггарт пустился бежать, расталкивая немногих ошарашенных зевак. Ночь медленно оседала на город, когда он, добежав до конца квартала, свернул на Двенадцатую улицу.

И только тогда остановился.

Где же машина? Обернулся, сверяясь с указателем, соображая, не ошибся ли он. Нет. Двенадцатая. Обещали, что будет здесь. Сзади эхом донеслись крики, время снова набирало скорость на полных оборотах. Эггарт ощутил панический спазм в горле, едкий привкус нерешительности. Держи фокус. Вникни в происходящее. Нужно держаться спокойно, слушать звучащую в голове команду. Слишком много времени потрачено на подготовку, чтобы сбой в последнюю минуту пустил все насмарку. Он всматривался в улицу, чувствуя на себе взгляды, устремленные из соседних домов и отрезавшие ему все пути отхода. И снова пустился бежать.

На улицу выехала машина, не ждущая впереди никакой беды. Не раздумывая, Эггарт встал у нее на пути, поднял пистолет и прицелился в ветровое стекло. Машина, заскрежетав, встала, стрелок бросился к дверце, стащил с сиденья сидевшую за рулем женщину и швырнул ее на обочину. В считанные секунды машина была переведена на задний ход и, визжа, покатила к перекрестку. Внезапная остановка, ревущий скрежет коробки скоростей… и машины вмиг как не бывало.

* * *

Следом за коридорным Сара прошла в небольшой, но уютный номер с видом на Центральный парк. Поставила кейс рядом с секретером красного дерева, вручила молодому человеку несколько долларов и положила сумку на кровать. Оставшись наконец-то одна, расстегнула молнию на платье, скинула туфли, ощутив целительную мягкость ковра подошвами натруженных ног. Высвободив руки из рукавов, сбросила платье на пол, потом бережно положила на кровать и села.

Сара была сердита. Простой камешек — и она поддалась. Самое тяжкое во время выездов из Вашингтона: поездки вырывают из рутины, помогающей держаться настороже. Нежданные колдовские воспоминания обо всем чересчур знакомом. Всего ничего, сияние сапфира, а ее уже понесло: гостиница на улице Короля Фейсада, шум Эль-Балада, неистовствующего вдали, и девочка. Всякий раз — девочка, не сводящая с нее печальных голубых глаз, взгляд которых, как клещами, вырывал из Сары обещания. Ты ведь вернешься? — Да. — Ты вернешься за мной? — Да.

Нет!

Сара с трудом открыла глаза, только теперь поняв, что снова унеслась мыслями в прошлое. Несколько минут сидела совершенно неподвижно, пока Амман не спрятался обратно, в дальний закоулок ее памяти. С большим трудом встала, снова вживаясь в обстановку номера. Кейс уставился на нее своими замочками. Понимала: ей сейчас не до папок с досье. Нужно прогуляться на свежем воздухе и без опаски.

Выбрала джинсы, футболку, пару черных сапожек. Переложила из кошелька в карман несколько долларовых бумажек, сунула кейс под кровать и взяла пальто. Корректировка данных подождет.

Семь минут спустя огни машин на Шестой авеню мигали ей, шагавшей к центру. Она шла, мало представляя, куда направляется, однако понимала, как здорово оказаться в гуще движения. На подходе к Тридцать шестой улице Сара почувствовала, что проголодалась. Свернула направо и решила попытать счастья на Бродвее. Галантерейный квартал был безлюден и пуст, лишь изредка такси проносились мимо. Впереди густые черные тени ложились на тротуар.

Шаги за спиной Сара расслышала, лишь пройдя полквартала. Ровные, крепкие, в такт ее собственным: замедляются и ускоряются, стоит ей только сменить темп. Почувствовала, что начинает прислушиваться к отчетливому шагу ботинок на резиновом ходу, высчитывать расстояние между собой и возможным преследователем, вымерять путь впереди. Прекрати! Не обращай внимания. Ерунда. Кто-то идет по улице… да кто угодно, черт возьми! Не бери в голову. Оглянись и убедись: все это пустяки! Но охранный инстинкт слишком прочно укоренился в ней, его сигналы были слишком отчетливы, чтобы отделаться от них простыми уговорами. Впереди, ярдах в двадцати, неожиданно возникла вторая фигура — по виду пьяный, и это только обострило инстинкт. Пьяный делал вид, будто шатается, но с каждым шагом подходил все ближе и ближе, затягивая сеть вокруг нее и оттесняя глубже в тень. Пустившись бежать, Сара услышала спринтерский топот того, что нападал сзади, увидела, как метнулся на тротуар пьяный, отрезав ей все пути к бегству. Преследователь с маху въехал плечом Саре в спину, и она кубарем полетела прямо в лапы детины в лохмотьях, горой нависшего над ней.

Одним быстрым движением он толкнул ее в проулок, погруженный в кромешную тьму, если не считать тусклой голой лампочки, освещавшей сверху черный ход. Пытаясь смягчить удар, Сара уперлась в холодный кирпич стены, шершавые грани расцарапали ей ладони, вызвав мгновенный вскрик.

— Ни звука!

Сара упала на землю, но детина тут же схватил ее за плечо и вжал в стену. Едкая вонь от слишком убедительного одеяния пьянчуги заставила Сару поморщиться, а тот оглядывал ее пляшущими от безумного восторга глазищами. За плечом детины вырос второй и схватил Сару за волосы. У этого в глазах не было никакой страсти, вполне заслуженная добыча не вызывала никакого плотского желания. Поднося к ее щеке лезвие небольшого ножа, он улыбнулся: нежданное оживление на застывшем лице.

— Нас послали дать тебе совет, — зашептал он, проводя развернутым плашмя лезвием по ее губам и ниже, по подбородку. — Забудь Эйзенрейха. Сегодня это только первая попытка, залог того, что тебя ждет. — Сжал ей волосы еще крепче. — Катись отсюда, не то в другой раз мне моего дружка не сдержать. А ты, видать, ему по вкусу пришлась.

Детина заржал и свободной рукой ухватил Сару за грудь, тиская, сильно сдавил. Мужчина у него за спиной бдительно следил за Сарой, пока приятель доставлял себе минутную радость, смотрел ей прямо в зрачки, Жадно надеясь отыскать там следы страха или хотя бы отвращения.

Не было в глазах никакого ужаса. Вместо этого взгляд мужчины уткнулся в странную пустоту, холодное безразличие: предупреждение, которому он не внял. Обманутый на миг безжизненным выражением ее глаз, он чуть-чуть, почти неощутимо, ослабил хватку. И в тот же миг сокрушительная точность киллера, прошедшего школу на улицах Аммана, вырвалась наружу взрывом животной силы. Уже не Сара Трент, а Убийца Иорданская заехала коленом в пах детине, все еще лапавшему грудь, высвободившаяся рука с маху полоснула по лицу второго противника, оставляя на нем глубокие борозды от острых ногтей. Оба зашатались от ударов, в свалке звякнул о землю упавший нож. Будто следуя заложенной в нее программе атаки, Сара ударила мужчину ногой под дых, пока тот зажимал кровоточащую щеку; хруст ломающихся ребер исторг у него мучительный крик, и мужчина упал на колени. Детина тем временем, слегка оправившись от первого удара, попытался принять стойку, но замешкался и пропустил молниеносный удар локтем прямо в висок. Голова его ударилась о кирпичную стену, изо рта вырвались остатки воздуха, и детина без сознания рухнул на жесткий цемент. С той же силой Сара рубанула сцепленными кулаками по склоненной шее мужчины, корчившегося (грудь сжимал, унимая дикую боль) в двух футах от нее, и посмотрела, как он тоже повалился на землю. Тишину проулка нарушало только прерывистое дыхание Сары. Она стояла, будто застыв, мысли, выйдя из повиновения, пустились вскачь, в сознание ворвались картины темных, занесенных песком улиц, они вырывали ее из холодных объятий манхэттенской ночи.

«Ты сделала свой выбор, Сара. Взяла на себя ответственность». Сквозь промозглое сияние проступало лицо девочки лет двенадцати, не больше, с тонкими струйками крови, стекающей из пулевого отверстия во лбу. «Кем-то пришлось пожертвовать. Кем-то». Во взгляде застыл испуг, голубые глаза, остекленев, увяли, и тут появились тела восьми молодых иорданских солдат: они висели на проволоке вдоль стены прямо перед ней. Вонь от их одежд вынудила зажать нос рукой. Они болтались бок о бок, безликие тела мужчин, так пронзительно вопивших, умирая, а теперь насмехавшихся над ней своей немотой. «Хоть слово скажите! Что угодно! — кричала она. — Я должна была вас угробить, остановить вас! Вы были первой целью, а не она! Кем-то пришлось…» Тела продолжали раскачиваться. «Хоть слово скажите, черт возьми!» Голос ее заглушил поток слез. «Что угодно! Ну пожалуйста, хоть слово!»

Белый свет от лампочки прорезал тень, затмив представшую перед ней ужасную сцену, тошнотворная волна захлестнула горло. Сара оперлась о стену, отдавшись на милость дрожащих мышц и пульсирующей горячечной крови. Под черепом гудели тысячи голосов, раскалываясь о мертвую тишину проулка. Жестокость. Снова жестокость — бесстрастная и точная. Она посмотрела на двух мужчин у своих ног: все еще недвижимы. Расправилась с ними не раздумывая: виток деятельности, в какой вошла слишком легко, подстрекаемая той частью существа, что тосковала по ярости и истреблению.

Она напала. Да, ее спровоцировали, но это она пустила на волю слепую ярость, быстрые (эдакое крушащее стаккато) удары, которые вполне могли убить обоих. Ни единой мысли. Лишь чисто звериный инстинкт. Могла бы она убить? Неужели ей так легко скатиться к прошлому? Она не знала, не понимала смысла вопросов, от которых раскалывалась голова. О боже! О боже! Я вышла из себя.

Откуда-то изнутри одинокий голосок уговаривал ее: иди, подальше уйди от распростертых тел. Цепляясь за стену, не в силах оторвать взгляд от бездыханных фигур, Сара шаг за шагом добралась до выхода из проулка. Когда она ступила на тротуар, мимо промчалась машина, заставив ее всмотреться в пустую улицу и попытаться забыть про оставшихся позади мужчин. Холодный расчет убийцы пропал, на смену пришел колченогий страх, и Сара стояла одна-одинешенька, внезапно ощутив, что вся одежда на ней промокла от пота. Задрожав, глубоко засунула руки в карманы пальто. Куда-нибудь, где безопасно. Найди, где безопасно. Вновь голосок повел ее, и Сара, следуя за ним в оцепенении, вернулась к Шестой, к свету, к людям, под защиту других. Она не бежала (голосок каким-то образом ей этого не позволял), а шла со спокойной уверенностью, не привлекая к себе внимания, а следовательно, невидимая, незаметная. Уже свернув к гостинице, почувствовала, как по щекам покатились первые слезы облегчения.

Только переступив заплетающимися ногами порог номера, этого безопасного убежища, где не нападут, как двадцать минут назад, Сара смогла сосредоточиться на фразе, оброненной тем мужчиной. Сегодня это только первая попытка, залог… Что у них было на уме? А Эйзенрейх? Обернувшись, она увидела свое отражение в зеркале: лицо в багрово-черных разводах, волосы спутанными космами свисают на плечи. Но не от этого все померкло вокруг, а от глаз, глаз, которых она не видела с самого Аммана: холодные, непрощающие глаза смотрели на нее из зеркала и слали молчаливые проклятия.

И тогда Сара задумалась о том, что не было связано с нападением. Почему? Что дало повод? Корректировка данных досье. И ничего больше… как предполагалось. Ничего больше. Ничего, что могло бы вызвать грозные предостережения: первая попытка, Эйзенрейх…

И вдруг холодный пот выступил у нее на шее, стоило мелькнуть в мыслях одному названию: комитет.

Сара заставила себя окинуть взглядом номер: коробка, держащая ее, давящая ее, безопасность изолирующего кокона. Конечно, это комитет. Уж слишком все знакомо, слишком похоже на ту жизнь, что едва не уничтожила ее. Меня им не втянуть. Что бы то ни было, меня не втянуть. Она знала, что делать. Вернуть все. Досье, записи… работу, если потребуется. Хватит! Пусть другие берут на себя ответственность. Пусть другие тащат воз. Воспоминания о проулке уйдут. Воспоминания об Аммане. О себе самой. Ей нужно защитить себя.

Потянувшись за кейсом, Сара заметила мигающий красный огонек на телефонном аппарате. Слегка запаниковав, подумала, что предупреждения в проулке не хватило. Отыскали же ее на улице. Несомненно, и тут могли найти. Не обращай внимания. Пусть в эту игру играют другие. Но почему-то слова не убеждали. Ей нужно это услышать, послушать самой, убедиться, что она поступает правильно, убегая от всего этого. Сара подняла трубку и вызвала оператора. Ответил электронный голос, сообщивший, что ей звонили всего один раз в 17 часов 10 минут. Последовала глухая трель, и в трубке зазвучал второй голос:

— Привет, это Ксандр Джасперс. Слушайте, понять не могу, как я мог свалять такого дурака, но, когда я вернулся к себе в контору, меня вдруг осенило. Я про Энрейха. Это не Энрейх. Это Эйзенрейх. По крайней мере, так мне подсказывает чутье. Если это в увязке, то здесь может быть намешано куда больше, чем мы оба себе представляли. Позвоните мне.

Джасперс. О боже ты мой! Она была не одинока. Он установил связь. Эйзенрейх… А обратилась к нему она, его в это втянула. Чья ответственность, Сара? Чье доверие?

Положила трубку, вновь сняла и принялась набирать номер.


Содержание:
 0  Заговор The Overseer : Джонатан Рабб  1  Пролог : Джонатан Рабб
 2  Часть первая : Джонатан Рабб  4  Глава 3 : Джонатан Рабб
 5  вы читаете: Глава 1 : Джонатан Рабб  6  Глава 2 : Джонатан Рабб
 8  Часть вторая : Джонатан Рабб  10  Глава 6 : Джонатан Рабб
 12  Глава 5 : Джонатан Рабб  14  Часть третья : Джонатан Рабб
 16  Глава 9 : Джонатан Рабб  18  Глава 7 : Джонатан Рабб
 20  Глава 9 : Джонатан Рабб  22  Эпилог : Джонатан Рабб
 24  II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной : Джонатан Рабб  26  IV. Третий способ незыблемого правления : Джонатан Рабб
 28  VI. О том, из чего составляется государство : Джонатан Рабб  30  VIII. Как подготовить государство к истинному господству : Джонатан Рабб
 32  X. Путь к политическому хаосу : Джонатан Рабб  34  XII. Путь к общественному хаосу : Джонатан Рабб
 36  XIV. Как созидать из хаоса : Джонатан Рабб  38  XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников : Джонатан Рабб
 40  XVIII. Право : Джонатан Рабб  42  XX. Наставление к действию : Джонатан Рабб
 44  II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной : Джонатан Рабб  46  IV. Третий способ незыблемого правления : Джонатан Рабб
 48  VI. О том, из чего составляется государство : Джонатан Рабб  50  VIII. Как подготовить государство к истинному господству : Джонатан Рабб
 52  X. Путь к политическому хаосу : Джонатан Рабб  54  XII. Путь к общественному хаосу : Джонатан Рабб
 56  XIV. Как созидать из хаоса : Джонатан Рабб  58  XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников : Джонатан Рабб
 60  XVIII. Право : Джонатан Рабб  62  XX. Наставление к действию : Джонатан Рабб
 63  Использовалась литература : Заговор The Overseer    



 




sitemap