Детективы и Триллеры : Триллер : Распятие невинных Absolution : Каро Рэмси

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу

Тела безжалостно убитых молодых женщин расположены в позе распятия…

Убийца явно оставляет полиции некое послание. Но в чем его смысл?

На первый взгляд это «почерк» религиозного маньяка.

Однако ни одна жертва, как выясняет следствие, не вела особенно грешной жизни…

Полиция выдвигает и отметает версию за версией.

А опытному детективу Макалпину, стоящему во главе следственной группы, не дает покоя вопрос: почему все убитые похожи на свидетельницу преступления, которую он не сумел защитить двадцать лет назад?

Случайное совпадение?

А может, мотив убийцы скрыт в далеком прошлом?..

Посвящается Джесси Рэмси, родившейся в 1904 году

Анна

Глазго, 1984 год

Белое.

Ничего, кроме белого.

Никаких чувств, эмоций, ощущений. Только белое.

И ритмичное дыхание.

Вдох и выдох.

Она спала.


Из небытия ее снова вырвала боль. Боль, которая обжигала лицо, была невыносимой. Руки были привязаны, и она чувствовала, как узлы впиваются в запястья.

Пить. Ее мучила жажда.

Она хотела облизнуть губы, но распухший язык не повиновался. Во рту было что-то твердое, и чувствовался запах хлороформа и еще чего-то смрадного. Лицо было прикрыто, а рот заклеен. Нарастающая паника не давала дышать, и она попыталась пошевелить плечами, чтобы освободиться. Живот мгновенно свело судорогой, и она замерла, решив, что любое новое движение станет последним в ее жизни.

Какой-то настойчивый голос снова и снова что-то повторял.

Мелькнуло смутное воспоминание… совсем неясное… все время ускользающее…

Она почувствовала укол в руку и вновь провалилась в беспамятство.

* * *

Констебль Алан Макалпин поднимался на второй этаж, в кабинет старшего инспектора уголовной полиции. Он шел мимо облупившегося картотечного шкафа, оставленного на лестничной площадке года два назад. Вечнозеленая юкка, которая стояла наверху, и так никогда не проявлявшая особой жизнестойкости, погибла окончательно, пока его не было.

— Алан?

Он не заметил спускающегося инспектора Форсайта и обернулся на голос.

— Рад тебя видеть, Макалпин. Ну как ты? Мы не ждали тебя так скоро.

— Я в порядке, — коротко ответил он.

— Очень жаль, что с твоим братом так получилось. Его, кажется, звали Роберт?

— Робби, — машинально подтвердил Макалпин.

— Каким бы он ни был героем, это просто ужасно.

В ответ Макалпин пожал плечами.

— А как отец? — не унимался Форсайт.

Макалпин обернулся и посмотрел наверх, недвусмысленно давая понять, что его ждут.

— Ничего, держится.

— А мать?

Макалпин перевел взгляд на белую полоску влажной штукатурки над головой Форсайта. В его сознании вновь всплыла ужасная картина: мать бьется в истерике, ее рыдания переходят в судороги, от которых выворачивало все тело. И врач, который с трудом смог набрать лекарство в шприц, а потом придавил ее коленом, чтобы сделать укол…

Он взглянул на часы.

— С ней все в порядке, — ответил он ровным голосом.

Форсайт похлопал его по руке, выражая сочувствие.

— Если я чем-то могу помочь, дай мне знать. В участке тебя и правда не хватало.

Макалпин кивнул в сторону кабинета.

— Вы не знаете, зачем он меня вызывал? Грэхэм?

— Для тебя он старший инспектор Грэхэм, — поправил Форсайт. — Две недели назад, двадцать шестого, на Хайбор-роуд было нападение с применением кислоты.

— Я знаю. И что?

— Дежурство в больнице «Уэстерн», отчет каждый день. Девушке плеснули кислотой прямо в лицо, прожгли кожу насквозь. Была в коме, но сейчас, похоже, приходит в себя. И нужно, чтобы кто-нибудь из наших был рядом, когда она заговорит.

— Понятно. Роль сиделки.

— Смотри на это как на постепенное вхождение в рабочий ритм. Ты начинаешь завтра, пока в дневную смену. Ты только подумай, какой интерес может вызвать такой парень, как ты, у хорошеньких медсестер. — Форсайт ухмыльнулся. — Чем не стимул к возвращению на службу?


На двенадцатый день она очнулась. Она лежала не двигаясь и знала, что не может пошевелиться. Сухая кожа на лице была так натянута, что, казалось, вот-вот порвется от напряжения. Что-то произошло. Такое болезненное, что вызывало ужас. Но было и другое. Нечто замечательное…

Она прислушалась к своим ощущениям.

Глаза были закрыты, но несмотря на то, что глазницы не ощущали привычного тепла — там зияла холодная пустота, — она чувствовала, что был день.

Уши были как будто заложены ватой, и все же она слышала чьи-то осторожные движения, шелест газеты, скрип двустворчатой двери на пружине, попискивание приборов, ровное гудение ламп дневного света, шепот…

Она не могла дышать носом, но по-прежнему чувствовала запах горелой плоти и препаратов анестезии.

В рот была вставлена трубка. Что-то поддерживало ее дыхание, принудительно подавая воздух в легкие и откачивая его. При каждом вдохе и каждом выдохе возвращалась боль, которая отпускала только в паузы между ними.

По дыханию человека, склонившегося над ней, она ощутила чье-то присутствие, а затем — прикосновение к руке. Она не могла сказать, что проснулась, да и не хотела…


Констеблю Макалпину уже все надоело. Он и не подозревал, что может впасть в такое состояние за каких-то десять минут своей смены.

Июльский полдень в Глазго — самый жаркий период года. Лучи солнца струились сквозь высокие викторианские окна больницы «Уэстерн», высвечивая парящие пылинки. Винить было некого. Он сам заявил старшему инспектору Грэхэму, что предпочитает вернуться на службу, а не сидеть дома и смотреть, как садится пыль.

А именно так и получилось — он смотрел, как садится пыль, только не дома, а на работе. Да еще в субботу.

От сидения на дешевом пластиковом стуле у него онемели все мышцы, да и мозги были не в лучшем состоянии. За пять минут он расправился с простеньким кроссвордом из «Дейли рекорд». Начал было разгадывать из «Геральд трибюн», но застрял на пятой колонке по вертикали. В ожидании озарения он стал машинально чертить фигурки на полях газеты.

С ним никто не разговаривал. Он был почти невидимкой, хотя ему пару раз и улыбнулась стройная рыжеволосая медсестра. Ее голубая хлопковая юбка развевалась в такт движениям, а каблучки, постукивая, оставляли на линолеуме крошечные вмятинки.

Но у нее оказались толстые, ужасные ноги. И он потерял к ней всякий интерес.

Его взгляд упал на часы: проклятые стрелки еле двигались, показывая, как медленно тянется время вынужденного безделья.

Он решил позвонить домой и узнать, как себя чувствует мать. Хотя и понимал, что ответа знать не хочет.


Когда она очнулась в третий раз, они были рядом и ждали ее пробуждения. Она услышала мужской голос, тихий и монотонный. Она даже разобрала слова: «новорожденная», «дочь», «все в порядке»…

Она услышала сдавленный крик, переходящий в вой, и почувствовала, как от нёба отдирают кожу и горло заливает кровь. Поток воздуха прекратился — она стала задыхаться.

У нее изо рта резко выдернули трубку подачи воздуха и всунули какую-то другую, которая сразу забулькала, отсасывая кровь.

Кто-то тихонько похлопал ее по плечу — так успокаивают испуганную лошадь. Возник еще один голос, на этот раз женский, но тоже мягкий и добрый. Она почувствовала укол и вновь провалилась в небытие…

Новорожденная. Дочь.

Их дочь.

Им почти удалось…


Констебль Макалпин смотрел в пустоту. Запах дезинфекции напоминал морг. Лента синего линолеума, уходившая в бесконечный коридор, напомнила о воде, крике и о том, как Робби прыгнул в темноту. И под водой Робби продолжал кричать, выдавливая из легких последние остатки воздуха. В полуприкрытых глазах Алана синева вновь сгустилась, постепенно превращаясь в линолеум.

Он очнулся и понял, что крик был настоящий, потом сообразил, где находится. На полу валялась упавшая папка и рядом — единственный листок, составлявший все ее содержимое, история болезни.

Этот лист был единственным ключом к ее прежней жизни. Досье в участке оказалось подозрительно тонким. Десять плохо напечатанных страниц — результат полицейского расследования — не давали ответа ни на какие вопросы. Девушка, чуть более двадцати лет. При ней ничего не было — ни водительских прав, ни кредиток. Из протокола допроса единственного свидетеля следовало, что женщина, выйдя из дома, увидела, как останавливается белый автомобиль — возможно, такси. Свидетельница никак не связала эту остановку с трагедией. Когда машина отъехала, она заметила на тротуаре «молодую блондинку, худощавую, на последних месяцах беременности». Шесть тридцать воскресного вечера на Патрик-Хилл. Больше никто ничего не видел.

Макалпин потер виски, и постепенно то, что не давало ему покоя, начинало обретать форму. Почему она не закричала? Почему не увернулась? И кто она такая? Почему при ней не было никаких документов: ни страховки, ни прав, никаких справок — например о получении зарплаты или уплате налогов? При ней не было абсолютно ничего. Будто она стерла все следы, по которым можно было узнать о ее существовании. Значит, она хотела что-то скрыть. Умна и предусмотрительна.

Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и раскачивал ее все сильнее, будто старался догнать скачущие мысли. Он чувствовал, как его охватывает возбуждение: наблюдение уступило место сыску. От кого она скрывалась? Кто ее выследил? И как? До него внезапно дошло, что старший детектив Грэхэм считал, что в этой истории далеко не все так просто, поэтому и подключил к делу его, своего лучшего ученика, прекрасно зная, что тот обязательно проглотит наживку. Макалпин мысленно улыбнулся.

Ну что же, они вдвоем будут играть в эту игру.

Но только старший инспектор Грэхэм напрасно считал, что у него все козыри.

Из палаты вышла рыжеволосая медсестра, на этот раз во всем белом. Макалпин заглянул через ее плечо в палату, успев заметить изящную загорелую ногу на простыне. Он был поражен. Он никак не ожидал, что жертва окажется такой молодой и стройной. Прежде чем дверь закрылась, увиденная картина прочно запечатлелась в его памяти.


Когда она проснулась в четвертый раз, к ней сразу кто-то подошел, о чем она догадалась по скрипу обуви.

— Просто расслабьтесь, милая.

Холодная жидкость попала в уголок рта, стекая каплями по натянутой коже. Она приподняла голову, прося еще, чувствуя, как на губах трескается кожа, и увидела тень, которая наклонилась, а потом выпрямилась. И кто-то произнес:

— Сегодня она так сделала уже во второй раз. — И добавил: — Прошло две недели, и подача кислорода наконец нормализовалась.

Трубка во рту дернулась, и голос удалился. А затем вернулся, но стал громче.

— С вашей дочерью все в порядке, дорогая. Сейчас она в отделении для новорожденных, но скоро мы ее принесем…

И голос погрубее:

— А чего от нее хотят полицейские?

— Допросить, думаю. Не сама же она себе это устроила.

— И что она им может сказать в таком состоянии?

С ней остался первый голос, своей монотонностью не дававший ей сосредоточиться. Она видела себя со стороны, как будто на киноэкране: вот она закрывает дверь и спускается по ступенькам с сумкой в руках, вот опирается на перила, потом начинаются схватки…

И?..

На улице, во время падения…

Ее кожа нестерпимо горит, веки прожжены насквозь, боль в глазах, мир чернеет.

И затем — ничего.


По характерному скрипу обуви Макалпин узнал рыжеволосую медсестру, которая пришла к нему с чашкой чая. Он взял блюдце слишком резко и слегка расплескал жидкость — брызги попали на белый халат.

— Извините, — произнес он, поднявшись, и улыбнулся: он знал, как использовать свои сильные стороны. — Кто-нибудь звонил по ее поводу? Справлялся о ней? Были посетители?

— Нет. Никто. Сразу пришел больничный капеллан, а потом несколько раз заходил его помощник, проведать ее и младенца. Это обычная практика.

— И кто же она такая? Что вы думаете?

— А разве не вы должны это выяснить? — Ее бровь кокетливо изогнулась.

— Ну, у вас наверняка есть свои соображения. — Он снова улыбнулся.

— У нее нет лица, — ответила сестра уже без всякого кокетства, и Макалпин перестал улыбаться.

— А когда ее привезли? Неужели при ней ничего не было, даже номера телефона, куда позвонить, если что? — Он пустил в ход все свое обаяние.

— Когда ее привезли, было мое дежурство, и при ней была только сумка с ночными принадлежностями. Там не было ничего, что могло бы о ней рассказать. — И добавила, увидев разочарование на его лице: — Честно.

— Но хоть имя-то ее известно?

— Мы дали ей номер. Ее привезли со схватками, и мы сразу направили ее в родильное отделение. Около полуночи родилась девочка. Сейчас мы привезли новорожденную к ней.

Не в силах представить, кто на такое способен, он залпом выпил чай и вернул чашку медсестре.

Беременной? Кислотой в лицо? Его передернуло от такой жестокости.


Струящийся по венам морфий разносил тепло, и ей казалось, что боль машет рукой на прощание, удаляясь навсегда. Ее чувства обострились настолько, что она слышала, как в соседней комнате из крана капает вода, различала звуки нескольких телефонов, звонивших на посту дежурного в конце коридора. Она слышала, как полицейский у входа в палату размешивает сахар, постукивая ложкой о край чашки. Она слышала, как рядом дышит ее дочь.

Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…

Она могла слушать это вечно.

В палате обсуждали полицейского. Того самого, что был за дверью.

— А он очень даже ничего, хоть и не вышел ростом. Большие добрые карие глаза, как озера…

— Со сточными водами? — съязвил голос постарше.

— И у него нет подружки, — последовал короткий смешок. — Могу поспорить, что у нас будет свидание еще до конца недели.

— Он слишком красив, чтобы быть хорошим, — предупредила та, что постарше. — Смотри, а то наплачешься!

Скрип открывающейся двери, стук закрывающейся, наступившая тишина.

Она представила его лицо, благородное и красивое, темнокарие глаза, каштановые волосы: попробовала ему улыбнуться, но он растворился в облаке морфия.


В больнице между двумя и тремя часами дня был тихий час. Он напомнил Макалпину ночное дежурство в участке. В тишине коридора часы тикали угрожающе громко, и было слышно даже музыку из радиоприемника на посту дежурной медсестры, хотя она убавила звук до минимума. Он приходил сюда уже четыре дня, и сейчас, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, решил спуститься на нижний этаж, к автомату за кофе.

Дверь палаты интенсивной терапии открылась, в коридор вышли медсестры — рыжеволосая и еще одна, постарше, и направились в комнату отдыха.

Макалпин тоже зашел туда. Погрузившись в свои мысли, не спеша потягивал отвратительный кофе. Он никак не мог понять, что именно не давало ему покоя. Смяв и выбросив бумажный стаканчик, он услышал тихое поскрипывание. Дверь в палату была приоткрыта и от сквозняка слегка двигалась.

Он огляделся. Коридор был пуст, и на него никто не обращал внимания. Медсестра постарше разговаривала по телефону, а рыжеволосая ногтем что-то соскребала со своего колена.

Он вышел. Решившись, взялся за ручку двери.

Палата была настоящей усыпальницей — темная тишина. Он огляделся, давая глазам время привыкнуть. Здесь было свежо, и он ощутил запах морской соли — не то что спертость и духота в комнате матери. В тусклом свете он разглядел в углу детский инкубатор, пустой и застланный одеялом. Похоже, ребенка забрали, чтобы перепеленать.

Она лежала словно в саркофаге, только живот тихонько поднимался и опускался в такт работающему аппарату искусственного дыхания. Он не мог отвести от нее глаз: марля на лице, жуткая маска с пятнами крови, которые напоминали бабочек, угодивших в паутину. Он знал, что незнакомка была прекрасна.

Он отошел, глубоко вздохнул и перекрестился.

В голубоватом свете ее ноги казались холодными. Он осторожно приподнял каждую ногу за пятку и расправил под ними простыню. Красивые изящные ступни с аккуратными пальчиками, ступни танцовщицы, казавшиеся такими хрупкими в его руках. И они замерзли. Он осторожно провел пальцем по голубой жилке на подошве и тихонько помассировал подушечки пальцев.


Ее сон постепенно отступал. Она лежала, прислушиваясь к тишине и дыханию у своей кровати, и знала, что ее разглядывают. Она привыкла к вниманию мужчин и чувствовала, что сейчас здесь мужчина.

Она услышала глубокий вздох и почувствовала прикосновение к ступне. Она ждала укола, но его не последовало, а было осторожное движение. Медленное и успокаивающее. Кто-то взял ее за пятку, твердо, но при этом нежно, почти любовно…


— Вам нельзя здесь находиться! — Рыжеволосая медсестра стояла с видом хозяйки, в чьи владения бесцеремонно вторглись. — Вы можете занести инфекцию. — И добавила уже тише: — Хотя какая ей разница?..

— Вы думаете, что она не выкарабкается? — спросил Макалпин. — Но почему? Задето только лицо!

— Лицо, шея, руки, живот. — Голос медсестры смягчился. Она подошла к кровати и накрыла ноги пациентки желтым одеялом. — Бедняжка. Беременной лежать в луже кислоты! А та прожигает насквозь. Пойдемте, — позвала она, кивнув на смежную комнату, где стоял еще один чайник. Он последовал за ней. — Большое значение имеет глубина ожога. Вы знаете, что тело человека состоит в основном из воды? Если лишить его кожи, а с ней случилось именно так, влага покидает организм, что приводит к обезвоживанию и, соответственно, поражению основных органов. Мы ничем не можем ей помочь, остается только ждать. — Она достала две чашки.

— Но если с ней действительно все так плохо, то зачем ее связывать? Не сбежит же она? — спросил Макалпин.

Медсестра вздохнула и наклонила голову, будто соображая, как объяснить очевидную вещь не особо смышленому ребенку.

— Она инстинктивно будет пытаться сорвать с себя одежду, что увеличит риск попадания инфекции, так что она привязана для своей же пользы.

— И поэтому никого не волнует, что она при этом чувствует?

— Зато ей не опасны ужасные вирусы, при условии, конечно, что легкомысленные полицейские не будут заходить, когда им вздумается, и трогать ее.

Макалпин проглотил колкость.

— Она была беременна. Она должна была наблюдаться у врачей. Куда, по-вашему, она могла обратиться в Уэст-Энде?

— А вы сами не отсюда? — поинтересовалась она, пользуясь моментом.

— Нет, я из Скелморли.

— Да это совсем захолустье!

— Хуже некуда. Так куда же здесь обращаются женщины во время беременности?

— Обычно в клинику на Думбартон-роуд, но женщины вроде нее, ну, вы понимаете, не очень-то следят за собой.

— Вроде нее — это какие?

— На том конце Хайбор-роуд, на тротуаре… Проститутки. Кто же еще?

Макалпин покачал головой. Ребята из отдела нравов наверняка бы имели на нее досье. Нет, тут что-то не так. Он снова покачал головой.

— Иначе вы бы знали? — Медсестра медленно облизнула губы. — Она точно была проституткой, можете мне поверить.

— Вы говорите с ней? Как думаете, она что-нибудь слышит?

Медсестра вытянула губки и подула на кофе, глядя на Макалпина сквозь поднимающийся пар.

— Вообще-то люди в коме не отдают себе отчета в происходящем, но мы приносим малютку — на тот случай, если она слышит или чувствует. Хотя скорее всего у нее поврежден мозг и она не может ни слышать, ни видеть, ни говорить.

— Как раз то, что нужно для игры в пинбол,[1] — пробормотал Макалпин.


С каждым днем ее обоняние улучшалось. Она знала, что он курит. И пользуется одеколоном после бритья. Хороший запах.

И еще она чувствовала сладкий молочный запах, трогательное дыхание маленького создания, частичку ее самой, которая была совсем рядом, но так далеко. Ей так хотелось прижать к себе малышку, повозиться с ней, приласкать. Но для этого кто-то должен был поднять ребенка и передать ей.

Она подумала о полицейском с карими глазами, который сидел за дверью.


Кинстрей, владелец дома под номером 256А по Хайбор-роуд, был слепым горбуном. Он стоял в узком проеме приоткрытой двери, одетый в дырявую бежевую шерстяную кофту, одной рукой внимательно ощупывая визитную карточку, а другой прикрывая от солнца слезящиеся глаза.

— Зачем полиция?

Выяснилось, что Кинстрею нечего добавить к тому, что он сообщил ранее. Как истинный уроженец Глазго, он говорил на таком диалекте, что Макалпину невольно приходилось переводить услышанное. Что случилось с малышкой — это грех. Она была тихой, как говорят, красивой, но ему-то откуда знать? За квартиру заплатила вперед.

— А на какой срок?

— До конца июля. Заплатила сразу, как только въехала. Не спорила, когда я предупредил, что если съедет раньше, то денег не верну.

— И давно она уже здесь?

— Несколько месяцев, — пожал плечами горбун.

— Сколько именно? Послушайте, меня не интересует, сколько она заплатила, но мне надо знать, когда она въехала.

— В апреле. Четыре месяца.

— А вы знали, что она беременна?

— Если бы знал, на порог бы не пустил. Одни неприятности. Узнал позже. — Он с негодованием засопел.

— А вы не спросили, как ее зовут?

— Не спросил, а сама не говорила. Заплатила наличными. Рекомендации не нужны, вопросов не задаю. Закона не нарушаю.

Макалпин подумал, что наверняка такой закон существует, но решил эту тему не развивать.

— И никаких посетителей?

— А откуда мне знать, сынок? Ее комната была наверху, с отдельным звонком. Приходила и уходила когда хотела.

— Но ведь вы же виделись… в смысле — встречались с ней хотя бы изредка? — Макалпин не терял надежды. — Вы же как-то ее себе представляли? Высокой? Худой? Толстой? Умной?

Кинстрей задумался, высунув кончик языка.

— Стройная, молодая, двигалась легко, даже когда была с пузом. От нее хорошо пахло весенними цветами. Вежливая… — Он вздохнул.

— Местная?

— Это вряд ли, сынок. Она была вежливой, но вроде как подбирала слова, понимаешь? Не то чтобы заносилась, а вежливая, как леди. Хорошее воспитание — вот что. — В подтверждение своих слов он кивнул, явно довольный, что смог так удачно выразиться.

— А сколько вы уже сами здесь живете, мистер Кинстрей? В этом доме? — поинтересовался Макалпин.

— Тридцать два года. Вроде того.

— А вы можете по акценту определить, откуда она?

Кинстрей улыбнулся, и на лице неожиданно промелькнуло лукавое выражение.

— Западный английский, она слишком хорошо на нем говорила.

— Понимаю, о чем вы. Вы не будете возражать, если я тут осмотрюсь? — Макалпин старался аккуратно подбирать слова — его посещение все-таки не было официальным.

— Делайте что хотите. Ваши ребята уже много чего увезли. Я предупредил, что в конце месяца все вещи из ее комнаты отправятся на помойку, если, конечно, никто за ними не явится. Кошмар какой-то. — Он недовольно сморщился, нащупывая дверную ручку. — Просто ужас.


Здание было высоким, узким, обшарпанным, темным и неприятно тихим. Пока Макалпин поднимался, дверь одной из комнат на третьем этаже открылась и, выпустив кого-то, тут же захлопнулась. Макалпин увидел молодого парня. Это был типичный образец мужской половины уроженцев Глазго: грязные волосы, телосложение свидетельствует о плохом питании, чуть за двадцать, шарахается от собственной тени.

— Одну минуту, — остановил его Макалпин, когда тот попытался прошмыгнуть вниз. — Номер двенадцать «А» на пятом этаже — вы знали эту девушку?

Юноша нервно улыбнулся, обнажив желтоватые зубы.

— Так как? — повторил он.

— Нет-нет… Я ничего не знаю. Она никогда не разговаривала со мной, но если мы сталкивались на лестнице, то могла улыбнуться. Это все.

Нет, парень не был уроженцем Глазго — он произносил слова нараспев, так, как говорят горцы на севере Шотландии.

— Она была красивой?

Вновь показались крысиные зубы, а тонкие пальцы еще сильнее сжали книгу в кожаном переплете. Макалпин узнал Библию. В глазах юноши промелькнуло сострадание, а взгляд метнулся на книгу, золотой корешок которой он нервно теребил.

— Я ничего не знаю.

Макалпин собирался спросить, не был ли он тоже слепым, но юноша отступил назад, слегка поклонившись, и повернулся, явно намереваясь продолжить путь.

— Прошу меня извинить, но я опаздываю на лекцию.

— Но вы знаете, что с ней произошло? В воскресенье? Вечером двадцать шестого июня? Вы помните…

— Извините, ничем не могу помочь. — В голубых глазах появилась тревога и даже вина.

— Послушайте, только один вопрос. — Макалпин свесился с перил. — Из каких она мест, по-вашему?

Юноша остановился и пожал плечами:

— Понятия не имею. Но она точно была не местной — я видел у нее в руках карту города. — Он вздохнул. — Мне очень жаль, но я действительно с ней не разговаривал.

И ушел, унося с собой чувство вины.


Добравшись до верхней площадки, Макалпин остановился у единственного на этаже туалета и закурил, ковыряя носком потрескавшиеся терракотовые плитки на полу. Застоявшийся запах мочи проникал на лестницу. Он постарался представить, как ее миниатюрные ножки шагали туда, и не мог. Он глубоко затянулся и выпустил облако дыма, чтобы хоть как-то перебить запах.

Дверь в комнату 12A легко открылась с помощью ногтя, и сначала Макалпин просто оглядел помещение, в котором, похоже, ничего не менялось с начала семидесятых. Потолок с трещинами. Маленькие рисунки, прикрепленные булавками к стене у кровати, чуть подрагивали, и казалось, что за ними кто-то есть, но его просто не видно. Воздух затхлый и сырой, а холод уже давно стал неотъемлемой частью интерьера. Макалпин раздавил окурок и глубоко вздохнул. Осматривать вещи покойного — это одно. Здесь был совсем другой случай.

Узкая одноместная кровать с белым подголовником. Постельное белье, снятое при обыске, валялось рядом, матрас продавлен.

Все было выдержано в коричневых или бежевых тонах, навевавших уныние. Его начало знобить. Он не мог себе представить, как ее изящные ножки ходили по этому грязному ковру, по облупившейся плитке холодной площадки — к вонючему туалету. Он вообще не мог ее представить в таком месте. Здесь все было не так.

Внезапно он почувствовал какой-то запах, открыл дверцу холодильника и тут же захлопнул. Оплата на счетчике холодильника кончилась, и он отключился, позволив плесени развязать настоящую бактериологическую войну. Набрав побольше воздуха и задержав дыхание, он опять открыл холодильник и осмотрел содержимое. Ничего необычного, но целый ботанический сад в лотке для овощей и фруктов предполагал здоровую диету. Еще одна нестыковка.

Под раковиной он обнаружил отбеливатель, тряпки, металлическую мочалку, жидкость для мытья посуды и пару резиновых перчаток. Он проверил сливное отверстие, засунул туда палец. Он стал черным от пепла сгоревшей бумаги. Через пару минут кольцо, соединяющее двойное колено, было снято, и пластиковая миска под мойкой наполнилась тягучей, темной от чернил водой. Хотя прошло почти две недели, запах сгоревшей бумаги сохранился. Аккуратно, будто золотоискатель, он слил воду из миски и был вознагражден двумя крошечными кусочками несгоревшей белой бумаги. Бумага плотная, не гигроскопичная и с одной стороны глянцевая. Остатки фотографии, возможно, даже не одной. Выпрямившись, он посмотрел на перепачканные руки. Зачем, если она собиралась вернуться?

Но это было еще не все, что предстояло выяснить. Он внимательно изучил рисунки, висевшие на стене: наброски рук, ног, носов, щиколоток… Но были и портреты, замечательные крошечные портреты одного и того же человека.

Он невольно улыбнулся: Стив Маккуин?[2]

Осмотр маленькой тумбочки у кровати ничего не дал: ее содержимое было в таком беспорядке, какой оставляют только полицейские. Единственная книга, «Джен Эйр», с закладкой на 72-й странице, довольно потрепанная, — такие можно приобрести за десять пенсов в благотворительных лавках.

За дверью стоял деревянный шкаф, похожий на гроб, со следами работы жуков-короедов. Здесь хранились ее платья, каждое — на отдельной вешалке с плечиками. Передвигая их в сторону одно за другим, Макалпин на ощупь безошибочно определил, что сшиты они из хорошего шелка и кашемира. Это подтверждалось и марками изготовителей — «Максмара», «Джанфранко Ферре», — и вполне ей соответствовало.

На дверном крючке висел толстый белый махровый халат. Взглянув на ярлык изготовителя, Макалпин улыбнулся и понюхал воротник. Тот же цветочный аромат. Гиацинт?

Внизу шкафа стояла единственная пара обуви. Изящные черные туфли с окантовкой из бархата. Он взял их, чтобы посмотреть размер, хотя и знал, что увидит — тридцать пятый.


Осматривая груду вещдоков — ящики с ножами и разными тупыми предметами, наваленные друг на друга сумки, — он сразу обратил внимание на небольшую черную бархатную сумку.

— Вон ту, черную, — попросил Макалпин. — Средняя полка, третья слева.

Дежурный полицейский сначала отправил в рот кусок рулета из бекона и только потом достал сумку и передал ее Макалпину.

— А записали, что было внутри? — поинтересовался тот.

— Смотри сам, — ответил полицейский и, прикрепив листок с описью к потертой подставке с зажимом, вернулся к завтраку.

Макалпин начал читать: «Духи „Лесной гиацинт“, три карандаша НВ, 2В, 2Н — свидетельство склонности к рисованию… расческа со светлым волосом, тушь для ресниц, блок марок». Убедившись, что обратная сторона пуста, он перечитал весь список еще раз.

— Значит, никаких документов, никаких кредиток или рецептов. Обычно женщины таскают в сумках столько всякой ерунды.

Полицейский пожал плечами и стер с губы капельку масла.

Макалпин открыл пластиковый мешок и достал сумку. Она была ручной работы, с застежкой из плиссированной кожи и оказалась на удивление тяжелой. Он высыпал содержимое: оно в точности совпадало со списком. Убрав все обратно, он задумался. Каждый найденный им ответ приводил к новым вопросам.

Машинально ощупывая сумку, он вдруг почувствовал что-то твердое под кожаным верхом. Он провел пальцем по краю и нашел разрез, сквозь который вытащил мужские часы и сложенный кусок картона, вырезанный из упаковки кукурузных хлопьев «Келлоггз».

— А это вы видели?

Дежурный ковырялся пальцем в зубах, пытаясь оттуда что-то извлечь.

— В тот день была не моя смена. Принадлежность не установлена, так что какая разница?

Макалпин внимательно осмотрел часы с тонким кожаным ремешком и застежкой на петлях. У нее маленькие запястья, и часы точно мужские, ей явно велики. Она взяла их с собой, потому что они принадлежали ему? Чтобы носить с собой его частичку? Он слегка отвернулся от дежурного и, делая вид, что внимательно изучает сумку, незаметно развернул картонку. Там лежало кольцо, простое серебряное колечко с одним бриллиантом. Такие дарят любимым. Еще одна вещь, с которой невозможно расстаться.


Третья подряд ночная смена Макалпина выпала на субботу. Дежурить ночью нравилось ему больше, чем днем. Днем Глазго плавился от жары, а ночью в больнице было тише и прохладнее, медсестры доброжелательнее, и к «спящей красавице» практически не заходили.

У него вошло в привычку проскальзывать к ней в палату и рассказывать обо всем на свете. Иногда он думал, что она слушает и за маской на лице скрывается понимание, а иногда — что все это ему только кажется.

Что же касается больницы, то Макалпин стал здесь вполне своим. Медсестры совсем перестали обращать на него внимание, и он узнавал новости из подслушанных разговоров или из записей на листах, прикрепленных к алюминиевой дощечке на ее кровати. «Небольшое улучшение, рефлексы плюс-плюс». Перечень лекарств. Он водил пальцем по списку: дозировка одних не менялась, других — уменьшалась. Выводы были понятны даже ему. Ей становилось лучше.

Глядя на тонкую марлю, закрывавшую ее лицо, он тоже прикрывал глаза, чтобы видеть мир таким же, каким видит она. Будто сквозь тонкий слой льда, который с каждым днем становился все тоньше и тоньше. Когда она очнется и сделает первый вдох сама, он будет рядом. Когда она скажет: «Меня зовут…» — он будет рядом. Он представлял ее прекрасные влажные волосы, зачесанные назад, как у мраморной богини, представлял, как приподнимет ей голову, возьмет на руки и унесет отсюда. «Этот поцелуй тебя разбудит».

Выйдя в коридор, он услышал, что медсестра говорит с кем-то по телефону и хихикает как подросток. Наверняка не с мужем.

Их взгляды встретились.

Она быстро отвернулась и повесила трубку.

Он вернулся на свое место, размышляя о женщинах. Какими коварными они могут быть. И какими чудесными.

Из палаты послышался кашель. Сначала неуверенный. Потом сильнее и сильнее.

Убедившись, что в коридоре никого нет, он открыл дверь и проскользнул внутрь. Она лежала как обычно — руки по швам, но тело содрогалось от приступов кашля. Марля на лице сползла набок, и было видно струйку свежей крови. Он слегка приподнял ей голову, она опять закашляла, вздрагивая всем телом. Но приступ постепенно стих, и голова немного откинулась назад. Он осторожно положил ее на подушку, почувствовав, что тело расслабилось. У него было странное ощущение от прикосновения к ее телу. Оно было теплым и в то же время безжизненным. Она была между жизнью и смертью.

Он наклонился совсем близко, так что их лица разделяли только марля и тишина. Поправляя ткань у щеки, он не удержался и осторожно намотал на палец прядь ее светлых волос. Она не отстранилась. Он выпрямился, не сводя с нее глаз, и представил, какой она будет, когда снимут повязки. Шрамы начинали затягиваться, а прожилки становились светлее. Молодое стройное красивое тело, твердые икры и изящные, несмотря на беременность, лодыжки. Ногти тщательно обработаны. Даже крошечный шрам на подушечке большого пальца, казалось, улыбался.

— Вы не возражаете? — спросил он. — Мне надо посмотреть.

Он взял ее левую руку и сдвинул повязку с ладони, получившей сильнейший ожог, когда она пыталась защитить лицо. Ногти оказались длинными и ухоженными, а кожа на внешней стороне ладони — покрытой ровным загаром. Он разглядел тонкую белую полоску у основания среднего пальца и почувствовал — или ему показалось, — что она отдернула руку.

— Простите, но мне это было важно. Все в порядке, — успокоил он. — Все в порядке.

Он осторожно отпустил ее руку, но уходить не хотелось. Он ладонями прикрыл ее руки, согревая их, и посмотрел на монитор, по которому бежала светящаяся линия, время от времени описывая зигзаг: слева — направо, слева — направо.

Она шевельнулась…

Он взглянул на нее и спросил:

— Все нормально?

И тут же себя отругал за идиотский вопрос.

Ничего. Только звук аппарата искусственного дыхания.

Он направился к двери, открыл и закрыл ее, но не вышел, а задержался, наблюдая за ней. Она вздохнула — и теперь напряжение действительно исчезло.

Он улыбнулся и тихо вышел. Медленно подошел к креслу и сел так, чтобы ни на минуту не спускать глаз с двери палаты.


— На этот раз я говорю серьезно. В самом деле — серьезно! — Его голос был низким, вежливым, располагающим. — Послушайте, я думаю — нет, я знаю, — что вы меня слышите. Значит, есть два варианта: либо я продолжаю разговаривать в одиночку и чувствовать себя при этом полным идиотом, либо вы начинаете отвечать.

Ей очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Уже много месяцев ее общение было весьма ограниченно. Ей очень хотелось взять свою малышку на руки. Невозможность этого мучила ее больше всего. И ей предстояло решить, кому она может доверять. Правда, выбор был невелик.

— Пальцы на левой руке не очень повреждены. С правой, боюсь, дела похуже. Вы можете пошевелить большим пальцем?

Она знала, что руками пошевелить не может. Пальцы были плотно забинтованы — не очень туго, но движение ограничивали. Она шевельнула большим пальцем и почувствовала, как натянулась кожа и ладонь пронзила резкая боль.

— Отлично. — Его теплая рука осторожно прикрыла ее руку.

Она вновь пошевелила пальцем, и было уже не так больно. Ей стало страшно и хотелось плакать, но и голос его хотелось слышать. Он продолжал говорить, ровно и успокаивающе. Дотронувшись до указательного пальца, он спросил:

— А этим? Вы можете им пошевелить?

Было трудно, но он уловил еле заметное движение.

— Отлично. Тогда пусть указательный будет «да», а большой — «нет», договорились?

После секундной паузы она шевельнула указательным.

— Тогда давайте поболтаем. Меня зовут Алан.

Указательный палец шевельнулся: «Да, я знаю».

— Послушайте, мы знаем, что с вами случилось, и мы выясним, кто это сделал. — Голос оставался дружелюбным. — Но есть проблема: нам неизвестно, кто вы такая…

Она внимательно его слушала, голос был таким молодым и сочувствующим — но как довериться словам? Она молчала.

— Вы что-нибудь помните о случившемся? Хоть что-нибудь?

Спрашивает просто так? Или действительно ему не все равно? Она хранила молчание.

— Ну ладно, ладно.

Он тоже замолчал. Наверное, продумывает следующий вопрос.

— Послушайте, я не так глуп и думаю, что вы тоже. — Он выдержал паузу. — Вы постарались спрятать все концы, но опытный глаз всегда что-то заметит.

Она почувствовала, как кольнуло в шею.

— У вас начались схватки, но даже в этом состоянии вы, прежде чем выйти на улицу, сожгли фотографию, а потом смыли пепел в раковину. Наверное, это было очень важно.

Он наклонился.

— Вас кто-то выследил. И они вернутся. Я это знаю. Они могут прийти за малышкой.

Он не угрожал, он констатировал. Она была уверена, что он услышит, как в панике громко застучало ее сердце. Пальцы не шевелились.

Помолчав, он спросил:

— Мы можем с кем-нибудь связаться и сообщить о вас?

Она молчала.

Его голос смягчился.

— А мужчина, который подарил вам кольцо? Ваш муж? Жених? Он причастен к нападению?

Большой палец дернулся: «Нет».

— Тогда он хороший парень?

Пит улыбался ей: на яхте, ветер растрепал волосы, улыбка Стива Маккуина… она смотрела, как огонь уничтожает фотографию, а пепел смывается в раковину струей воды…

Ее указательный палец дрогнул.

— Понятно. — Она почувствовала мягкое прикосновение его пальцев. «Совсем как Пит».

Этот мужчина умел разговаривать с женщинами.

«Я хочу обнять свою дочь!»

— Но мне надо к вам как-нибудь обращаться. Какое имя вам нравится? — Его рука по-прежнему гладила ее. — У вас длинные светлые волосы. Рапунзель?

Она понятия не имела, что он имел в виду, но чувствовала, что это была шутка.

— Алиса в Стране чудес? А-а, знаю — Анастасия. С ней так и не могут до конца разобраться. Сокращенно — Анна.

Анастасия и остальные Романовы? Они зашили в одежду свои драгоценности, бриллианты, все ценное, что могли, но это их не спасло.

Она помнила тепло целой горсти необработанных, но очень чистых алмазов. Да, в ладони они казались теплыми. Завернутые в черный бархат, они теперь спрятаны в сейфе банка в Эдинбурге и ждут своего часа для их дочери. Алмазы были в безопасности, но она сама — нет. Слезинка от боли напомнила об уязвимости ее собственной жизни.

— У меня есть для вас подарок… Мы нашли это в вашей комнате — кольцо и часы. Я их принес.

Указательный палец опять шевельнулся.

— Вот кольцо. Я подумал, что оно серебряное, но ювелиры утверждают, что это голубой алмаз в платине, единственный в своем роде. Почему же при этом богатстве вы жили в такой дыре?

Ответа не было.

— А часы принадлежат тому же человеку, который подарил кольцо?

Большой палец дернулся. Дважды.

— Ладно. — Голос звучал примиряюще. — Просто надо позаботиться, чтобы они не попали в чужие руки. В больницах вещи часто пропадают.

Четыре-пять движений указательным пальцем.

Молчание затянулось.

— Анна, вы хотите сказать, чтобы пока они хранились у меня?

Одно движение указательным.

— Хорошо, я их сохраню, обещаю.

Она услышала, как скрипнул стул и он поднялся.

— А малышка выглядит чудесно. Для меня они все на одно лицо, но медсестры считают, что она хорошенькая. Вы уже придумали ей имя?

Она слышала, как он подошел к детской кроватке.

— Можно, я ее возьму?

Ей казалось, что сердце сейчас выпрыгнет у нее из груди. Надо просто очень сосредоточиться, и он должен понять! Она подняла указательный палец.

— Вы только посмотрите, кто там у нас! Ну не надо плакать. — Его голос изменился. — А вы уже видели… извините, держали ее?

Ну пожалуйста! Большой палец. Боже, сделай так, чтобы он понял! Ради всего святого!

— У нее голубые глаза, светлые волосы. Очень хорошенькая. Похожа на маму.

Она подняла большой палец — он этого знать не может! — и повернула голову в его сторону, насколько позволяла повязка.

Ради всего святого!

— Ну вот.

Его голос был совсем близко. Она почувствовала запах мяты и поняла, что он недавно чистил зубы. Повязка не давала пальцам двигаться больше чем на пару дюймов, и она почувствовала, как он приложил их к чему-то теплому, дышавшему рядом с ней.

— Анна, познакомься, это твоя дочь. Малышка, это твоя мама.

Головка ее дочери! Ее пальцы, сначала непослушные, слегка коснулись бугорков, пульсирующих жилок, родничка… Она видела на ощупь, как видят слепые, и теперь могла представить крошечные бровки, реснички, пухленькие щечки. Своей дочери.

— А потрогайте вот это. — Он чуть передвинул ее пальцы.

Крошечная ручка. Ее дочери.

— Вы не представляете, какие они у нее маленькие. — Он говорил о ребенке как о своей дочери. — У моего брата были руки как лопаты. Когда нас фотографировали, он всегда прятал их в карманы.

Она уловила, что он говорил о брате в прошедшем времени и с грустью. Тот умер молодым? Но он сам еще очень молод — не исключено, что моложе ее.

После небольшой паузы он продолжил:

— Такая маленькая и такая полная жизни. — Он снова помолчал. — Даже непонятно, как они выживают, — потрясающая тяга к жизни. Бывалые полицейские рассказывают о разных случаях с детьми: знаете, жестокое обращение, недоедание, издевательство, — но каким-то образом они выкарабкиваются. Как говорится, главное — дышать, а остальное приложится.

Он замолчал, и пауза затянулась. Наконец он заговорил, но голос звучал отстраненно и печально:

— Как вы думаете, умирание — это пассивный процесс? Когда нет больше сил терпеть, вы перестаете дышать. Может, смерть еще в раздумье, а вы позволяете ей забрать себя? Но моя мать…

Она чувствовала, что он сдерживает слезы. Пока он пытался взять себя в руки, было слышно, как работает аппарат искусственного дыхания.

— Моя мать… знаете, у нее рак. Теперь многие им болеют. Но умрет она не от него, а потому, что не выдержит сердце. От потери любимого сына лекарства нет. И она решит уйти. Если бы Робби не погиб, решение могло быть другим… — Она попыталась найти пальцами его руку на одеяле. — Потому что тогда было бы для чего жить. Он был ее любимым сыном. Я не могу отделаться от мысли, что, когда она узнала о его смерти, ее первой реакцией было: «Почему Робби? Почему не Ал?»

Он замолчал. В коридоре раздался звук вызова, захлопали двери, кто-то пробежал в реанимацию. Еще одна человеческая драма.

— Как бы там ни было, жизнь продолжается.

Она почувствовала легкое прикосновение ко лбу, слишком быстрое, чтобы сразу его понять.

Он ее поцеловал.


Его мать умерла.

Он сидел на берегу с пакетиком отсыревших чипсов и машинально отправлял их в рот. После изнуряющей жары предыдущей недели небо затянулось тучами, а резкий ветер с Атлантики поднял уровень воды в Клайде. Открывавшийся вид было трудно назвать успокаивающим: вечность серого цвета.

Ее смерть была простой: она не цеплялась за жизнь, никакого отчаяния в последние минуты.

Как обычно перед сном, Макалпин заглянул к ней в спальню пожелать спокойной ночи — она выглядела спокойной. Он перевел взгляд на тумбочку, где стоял пузырек с сульфатом морфия, и увидел, что тот пуст. Ее предательство ранило больнее всего. Потеря любимого сына порвала единственную ниточку, которая связывала ее с жизнью; она не могла ее продолжать ради нелюбимого.

Он бросил остатки чипсов чайкам и засунул руки в карманы куртки. Мысль вернуться домой и остаться один на один с отцом, с которым и раньше-то не о чем было поговорить, казалась невыносимой. Он даже не мог заставить себя понять, что значит потерять мать.

Нет, домой он не пойдет.

Скорбь и мать. Эти два слова будто застряли у него в голове. Скорбь и мать. Спящая красавица и невинное крошечное дитя. Он поймал себя на мысли, что улыбается, едва подумав о них. Больше не было ни Робби, ни матери. Он понимал, что после их смерти в его жизни остался только этот светловолосый ангел, тихо лежавший в своем коконе и ждавший освобождения. И этого было достаточно.

Две чайки, не поделившие чипсы, резко кричали и отгоняли друг друга. Пора. Он встал, стряхнул с ботинок песок и направился на железнодорожную станцию в Бемисс-Бей. Ему было нужно туда, где тихо, а он становился невидимкой. Он возвращался в больницу. К Анне.


— Садись, Алан. Я слышал, что Робби хотят представить к награде за храбрость. Ты должен гордиться. — Старший инспектор уголовной полиции Грэхэм мягко улыбнулся.

После небольшой заминки Макалпин сел, но в его темных глазах промелькнула досада.

— Сейчас на первом месте у меня не гордость. Мы даже не знаем, когда нам вернут тело, чтобы похоронить.

Грэхэм закашлялся.

— Мне очень жаль, — произнес он в замешательстве. — Я просто подумал, что это хоть какое-то утешение. Да еще эта ужасная новость о вашей матери.

— Хорошие новости расходятся быстро, — отозвался Макалпин, не скрывая иронии.

Грэхэм закрыл папку, отодвинул от края стола фотографию жены и присел на угол около Макалпина. Его голос был сдержан.

— Ладно, оставим это. Есть необходимость перечислять все нарушения, которые ты допустил по делу? — спросил он.

— Как хотите.

Грэхэм скрестил руки на груди.

— Я совершил ошибку. Я решил, что для тебя это хорошее дело, что оно заставит твои мозги крутиться. Я понимал, что с девчонкой не все чисто, и думал, что ты разберешься. От тебя требовалось расспросить ее и сообщить нам, а не наоборот. Ты должен был…

— Должен был — что? — Макалпин не выдержал и вскочил на ноги. — Должен был — что? Просто наплевать на нее? Наплевать, что она испугана до смерти? Просто присвоить ей чертов номер, как в больнице?

— Сядь и возьми себя в руки, констебль Макалпин. Существует черта, которую переступать нельзя. И на то есть очень веские причины. Давай так: допустим, мы выходим на того, кто плеснул кислоту, и доводим дело до конца. Как думаешь, у нас есть шанс отдать его под суд, не говоря уже о том, чтобы он получил по заслугам? Благодаря тебе — ни малейшего. Допрос свидетеля без записи на пленку и присутствия коллеги, манипуляции с вещественными доказательствами, обыск в одиночку, да к тому же без ордера… Да дело развалится еще до того, как высохнут чернила на распоряжении об освобождении, и ты знаешь не хуже меня, констебль Макалпин, что это дурно пахнет… Но на своем участке я этого не допущу. Ты подвел ее. Ты подвел меня. Я ясно выражаюсь?

Макалпин смотрел в окно с выражением ребяческого упрямства, невольно напомнившим Грэхэму о молодости констебля.

— Я ясно выражаюсь? — повторил инспектор.

— Более чем.

— Эти правила существуют как раз для того, чтобы защитить тебя. Что ты сделаешь, когда увидишь в первый раз труп ребенка? Ты не можешь дать волю чувствам, ты должен научиться сжать сердце в кулак и делать дальше свое дело. Кстати, Интерпол дал нам про нее хорошую наводку, поэтому я приказываю тебе оставить девушку в покое. Просто напиши отчет, и больше ты этим не занимаешься.

— Вот так вот? Просто написать…

— Нет, не просто. Ты получил приказ. Точка. Если ты не берешь отпуск, то тебе есть чем заняться. На Байрз-роуд была авария с летальным исходом, женщина за рулем погибла, а ее дочь Хелен, нет — Хелена, Хелена Фаррелл, находится в больнице «Уэстерн». Поезжай и разберись. И никакой самодеятельности!


Макалпин взлетел по лестнице, шагая через ступеньку, повернул налево и пошел по коридору. Он никак не мог успокоиться и мысленно продолжал спорить. Да как он мог? Как мог? Пустая полицейская болтовня; он был нормальным человеком, и он был ей нужен. Он был ей нужен.

Или она — ему?

Он остановился у входа в отделение интенсивной терапии. Рыжеволосая медсестра прошла мимо, не обратив на него внимания. На его стуле возле палаты Анны дежурил незнакомый полицейский. Он читал «Сан», скрестив ноги и покачивая мыском ботинка в такт какой-то дурацкой мелодии, которую мурлыкал себе под нос. Макалпин подождал, пока дежурный бросит очередной взгляд на пустой коридор и вернется к чтению. Щелкнул дверной замок, и в коридоре появился еще один полицейский в форме с двумя чашками чая в руках и устроился на стуле напротив напарника. Их теперь двое? Макалпин понял, что ему не удастся проскользнуть незамеченным. Но у него было дело — разобраться с чьей-то там дочерью. Он повернулся и пошел дальше.


— Хелена Фаррелл? — Сначала он решил, что высокая фигура в полукомбинезоне — это рабочий в комнате для посетителей. Она обернулась, стягивая с головы бархатную ленту, державшую каштановые волосы, и они упали на плечи густыми прядями. Тряхнув головой, она опять собрала их и завязала в узел той же лентой. — Когда мне сказали «дочь», я решил… — Макалпин ладонью показал рост воображаемого ребенка.

— Нет, — ответила она, промокнула платком глаза, всхлипнула и начала стирать пятна краски с кончиков пальцев.

Он почувствовал, что от нее исходит запах скипидара.

— Я была на работе, когда мне позвонили, — пояснила она.

— Я констебль Макалпин, участок на Патрик-хилл. Вам сказали, что произошло?

— Только то, что я хотела знать. — Она вздохнула. — Похоже, у мамы за рулем случился сердечный приступ и она заехала на тротуар. — Она пожала плечами, и каштановые пряди едва не выпали из-под ленты.

— Представляю состояние пешеходов. А как вы сами?

Девушка закусила губу, но не смогла остановить слезинку, которая скатилась по щеке.

— Мы не были близки, — сказала она, не сводя с него глаз.

Она была на несколько дюймов выше и разглядывала его сверху вниз. Он почувствовал себя неуютно.

— Я сама удивляюсь, как шокировала меня эта новость. Я никак не могу прийти в себя.

— Ну что ж, это нормально — все реагируют по-разному. — И, помолчав, добавил: — Может, я могу кому-нибудь позвонить? Вам сейчас лучше не оставаться одной.

Хелена выпрямилась и закрыла глаза ладонями. Он шагнул вперед, и она уткнулась головой ему в плечо, зарыдав. Ему ничего не оставалось, как обнять ее.


Старший инспектор Грэхэм и инспектор Форсайт стояли у двери кабинета, прислушиваясь к медленным шагам Макалпина, который поднимался по лестнице. Грэхэм взглянул на часы.

— Она пролежала там две недели, и мы понятия не имели, кто она такая. А теперь, когда знаем, то лучше бы и не знать.

— Да уж, повезло. — Форсайт вышел на площадку и заглянул вниз через перила. — Макалпин отличный полицейский. Я не один год проработал с его отцом. У того была страсть к работе.

— Что не всегда хорошо.

Макалпин на площадке остановился. У него был взгляд обреченного.

Грэхэм жестом пригласил его в кабинет и молча передал фотографию.

Она сидела на пустынном пляже, темный массив моря с одной стороны, дюны и камыш — с другой, а за ней, насколько хватал глаз, уходил вдаль песок. Пустынный пейзаж только подчеркивало выражение полноты жизни на лице девушки. Она сидела, слегка наклонившись вперед, натянув на колени свитер, руками обнимая голени. Высоко поднятый подбородок подставлял лицо свету и открывал шею, порыв ветра развевал светлые волосы. Ее серые глаза под изящными тонкими бровями глядели пристально, но с каким-то затаенным лукавством. На губах играла легкая улыбка женщины, которая знает силу своей привлекательности. Ее пятки утонули в песке, а на подушечке большого пальца был заметен шрам в форме полумесяца. Он никогда не видел таких красивых женщин.

Она любила того, кто ее снимал.

Он почувствовал укол ревности.

Грэхэм забрал фотографию и прикрепил ее к стенду на стене. Для него это просто снимок, подумал Макалпин, дешевая черно-белая фотография блондинки с красивыми ногами. И все-таки в ее взгляде было нечто большее, чем простое позирование. Он никак не мог сформулировать, что именно.

Может быть, близкое по смыслу — «не покидай меня»?

Его размышления прервал Грэхэм.

— Садись, Макалпин, нам удалось кое-что выяснить, и я хочу, чтобы ты был в курсе. Нам кажется, мы знаем, кто она такая. Интерпол разыскивает блондинку двадцати четырех лет, серые глаза, голландка, стройная, рост — метр семьдесят шесть. Это сколько — пять футов шесть-семь дюймов? — Он перевернул страницу. — Там, где она жила, сняли отпечатки; правда, сличить их не представляется возможным… Это понятно. Они высылают нам снимки зубов, но врачи не разрешают сделать рентген.

— Если она интересовалась живописью и у нее есть шрам после операции на большом пальце правой ноги, то вряд ли нужно копать дальше.

Грэхэм перевернул страницу досье и вздохнул.

— Точно, степень по живописи и балетная травма в двенадцать лет. Сломала большой палец.

Еще раз вздохнув, старший инспектор продолжил:

— А теперь — самая неприятная часть. Ты кого-нибудь из них узнаешь? — Он протянул другую фотографию. Три человека на фоне яхты, чье название они загораживали. Посередине стоял молодой человек, поразительно похожий на Стива Маккуина, и обнимал какого-то темноволосого парня и прекрасную блондинку, нежно прильнувшую к нему. Все трое смеялись, застигнутые камерой в момент удачной шутки, которая превратилась в вечность. Взгляд Макалпина остановился на девушке: она стояла босиком, засунув руку в карман шорт, длинные волосы развевались на морском бризе.

Макалпин указал на Стива Маккуина.

— Это отец ребенка? У нее в комнате были рисунки. Думаю, это она его рисовала.

Грэхэм взял фотографию и перевернул.

— Это Питер ван дер Керкхоф. Вор, интеллектуальный и работающий без насилия, но все равно вор. Два года назад в парижском театре он познакомился с богатой наследницей, которая училась в Сорбонне. — Грэхэм повернулся к фотографии Анны и постучал по ней пальцем. — Она изучала живопись и специализировалась на ювелирном дизайне, поскольку ее семья занималась торговлей алмазами. Красивая блондинка, да еще с головой, — неудивительно, что он сразу клюнул. Ее имя Агнес Гертруда де Зваан. — Грэхэм с трудом выговорил ее имя правильно. — Друзья звали ее Агги.

Макалпин улыбнулся. Для него она всегда будет Анной.

— А вот второй парень нам особенно интересен. Ян Мишель. Его тело нашли в аэропорту Скипхол. Прежде чем застрелить, его пытали. В марте была кража необработанных алмазов из хранилища в Брюсселе, и Интерпол разыскивает эту счастливую троицу с тех самых пор.

— По данным Интерпола, точнее — комиссара Хауэра, в наши дни алмазы превратились в самую чистую валюту. Если вам удастся заполучить их необработанными и незарегистрированными, то у вас на руках окажутся миллионы фунтов стерлингов, которые невозможно проследить. Алмазы компактны, не имеют запаха и очень удобны для расчетов в мире организованной преступности. — Грэхэм помолчал, постукивая по фотографии. — Алан, попробуй взглянуть на события так, как их видят наши друзья из Интерпола. Кража алмазов — это очень специфическое дело. Они полагают, что кражу алмазов Питу заказали. Не исключено, что пригрозили его убить, если откажется. Или ее. В любом случае он выполняет работу, но на встречу к заказчику не является. Он исчезает, Ян исчезает, Агнес исчезает. Ян собирался вылететь в Йоханнесбург, но смерть настигла его раньше. Агнес отправилась окольным путем и попала в Британию через аэропорт Инвернесс.

— Аэропорт, где не надо проходить таможню, если знать, на каком рейсе прилететь.

— Вот как? — удивился Грэхэм. — Я не знал. В Интерполе считают, но это только догадка, что заказчики допросили Яна Мишеля с пристрастием, чтобы тот сказал, куда направилась Агнес. Никто не знает, где затаился Пит. Возможно, Ян действительно ничего не знал. В любом случае одно из двух: либо голландская банда сама приехала сюда разыскать Агнес, либо подключили к поискам своих шотландских коллег. Задача не особо сложная: Глазго — городок маленький, район, где можно снять комнату, еще меньше, и она была очень красивой. Такое лицо не забудешь. Им нужна была только фотография. Мы полагаем, что она привезла алмазы сюда. Четыре месяца спустя Яна поймали, когда он собирался покинуть страну. Перед тем как убить, его пытали. Затем выследили ее и очень убедительно дали об этом знать всем…

— И им удалось его выманить, — подытожил Макалпин.

— Им нужно было добраться до алмазов, но не вышло. — Грэхэм постучал по фотографии Пита. — Он, видимо, считал, что если отправит ее подальше, то она будет в безопасности. Эти пташки, похоже, как-то связывались, а когда она не вышла на связь, он появился, чтобы найти ее. Значит, алмазы у нее. И она должна была их спрятать в надежном месте, которое нам предстоит найти. От нее мы ничего не можем узнать?

— Нет.

— Мы разбираем сейчас ее комнату по дощечкам и опрашиваем всех постояльцев.

— А что случилось с ним самим?

— Трудный вопрос, — кашлянул Грэхэм. — В июне служба А получила наводку о поставке нелегальных алмазов сюда, на западное побережье. Особого интереса для них это не представляло, так как они занимаются только наркотиками. А вот для ребят из Управления таможенных пошлин и акцизных сборов очень даже представляло. — Грэхэм взял фотографию и подождал, пока Макалпин переварит услышанное.

— На управление работал Робби, он был…

Грэхэм постучал уголком фотографии по губе.

— На военном катере «Альба».

Макалпин кивнул, и выражение его лица изменилось — в глазах промелькнуло понимание.

— А второго июля, в три пятнадцать ночи, «Альба» перехватила яхту «Флюистераар», приписанную к порту Амстердама. — Он перевернул фотографию. Небольшая деревянная яхта с огромной дырой, зияющей в боку. При сравнении было видно, что на первой фотографии, снятой где-то на курорте Южной Франции, была та же самая яхта. Макалпин отвернулся. — В ту ночь на борту «Альбы» в море вышли семь человек…

— А вернулись только шесть, — тихо договорил Макалпин.

Случившееся должно было еще вписаться в его реальность, чтобы иметь какой-то смысл.

— Нет, здесь какая-то ошибка. Катер вышел в море на учения. «Альба» столкнулась с судном, обычная процедура отработки действий… Робби прыгнул в воду, имитируя спасение человека за бортом. — Он взглянул на Грэхэма, надеясь на подтверждение.

— Извини, Алан, но таможенники всегда говорят, что они на учениях. Робби погиб на посту, выполняя свой долг. — Он передал молодому полицейскому стакан с водой и увидел, как у того дрожат руки.

Макалпин ничего не ответил, и Грэхэм продолжил:

— Такие маленькие яхты легко засечь. Керкхоф выбрал необычный маршрут: ему не нужно было нигде регистрироваться. За пять дней он добрался из Амстердама до Клайда. Могу только добавить, что при пересечении Каледонского канала в это время года Бог, похоже, был на его стороне. Об остальном ты знаешь. На «Флюистерааре» не было оружия, не было контрабанды, не было алмазов. При столкновении с «Альбой» Пита сбросило в воду. По словам свидетелей, твой брат не раздумывая бросился на помощь. Робби умер героем.

Макалпин опустил голову и потер нос, стараясь осмыслить услышанное и отогнать ужасные сцены, мучившие его воображение. Он глубоко вздохнул и перевел взгляд на фотографию Анны, ее чудесное лицо и губы, готовые вот-вот расцвести в улыбке.

— Он — Пит — плыл за ней, — прошептал Макалпин и поднял глаза. — Значит, и среди воров существует честь.

— Честь — не знаю, но любовь наверняка.

«А мужчина, который подарил вам кольцо?.. Тогда он хороший парень?» И медленное движение указательного пальца: «Да».

— Но это еще не все. Если она привезла алмазы с собой, то где они сейчас? — спросил Макалпин.

— А вот это я хотел спросить тебя.

— Если они так любили друг друга, то думали о ребенке… Алмазы в безопасном месте, там, где их нельзя проследить…

Они помолчали, думая каждый о своем. Внизу зазвонил телефон.

— Но тот, кто ее обезобразил, по-прежнему рядом. Мы организовали усиленную охрану для нее и дочери, так что не беспокойся, с ней ничего не случится. — Грэхэм поднял голову, как бы извиняясь. — Мне очень жаль, Алан. Я бы ни за что не поставил тебя в такое положение, ты бы никогда не оказался рядом с ней, если бы мне были известны все обстоятельства. Мне искренне жаль.

Макалпин поднялся и кивнул. Казалось, он полностью владел собой, если бы не взгляд, устремленный поверх головы Грэхэма к фотографии на стене.

— Дело в том, сэр, что в таком положении я оказался не из-за вас. А из-за нее, — сказал он и вышел.

Грэхэм взял трубку и набрал номер больницы. На всякий случай.


Она была рада пробуждению. В своих снах, жестоких и кровавых, она лежала в луже кислоты, беспомощно наблюдая сквозь выжженные глазницы, как ее кровь льет на бетон. Но даже проснувшись, ей никак не удавалось привести в порядок скачущие мысли.

Кому-то было отлично известно, кто она такая и где находится. Она осталась единственным звеном цепи. Ее жизнь означала опасность для дочери… Но если цепь разорвать…

И вдруг она поняла, что должна сделать.

Был только один способ защитить ребенка.

Окончательно проснувшись, она принялась разрабатывать план.

Вспомнив все, что слышала в палате, она мысленно представила расположение комнаты. Дверь в коридор, дверь в туалет, тележка с лекарствами, урна с крышкой, раковина с зеркалом, у которого медсестра причесывалась и пудрилась.

Перед началом вечерних посещений в больнице было шумно и беспокойно, постоянно ходили люди, открывались и закрывались двери. Доступ в приемный покой начинался точно по расписанию, после этого вплоть до самого окончания посещений медперсонал выходил только в случае экстренного вызова. Таким образом, ее никто не будет беспокоить час, а то и больше.

Она попыталась осторожно приподняться, хотя руки по-прежнему были привязаны к кровати. Она почувствовала, как резко заныла рана на животе, голова закружилась, и ей показалось, что она падает лицом вниз. Какое-то время она не шевелилась и ждала, пока в голове не прояснится. Марля, лежавшая на лице, перекосилась, а места, где она прилипла к коже, покалывали.

Почувствовав себя лучше, она сделала новую попытку.

Потихоньку… Спешить не надо.

Пока все шло неплохо.

Теперь освободить руки…

Они были привязаны какой-то материей, не ремнем с пряжкой, а чем-то, что растягивалось. Она с силой потянула руку, чувствуя, как путы врезаются в повязку и… слабеют. Почему она не пыталась освободиться раньше? Это было не так трудно. Но до сих пор в этом не было необходимости.

Она продолжала двигать рукой вперед и назад, то натягивая, то отпуская державшие ее узы, и, наконец, вращением кисти ей удалось освободиться.

Как выяснилось, большого и указательного пальцев оказалось вполне достаточно, чтобы ослабить путы на другой руке.

Ее охватила радость. Беспомощности пришел конец. Теперь она знала, что делать дальше.


Вот стерва! Резь в глазах была невыносимой, но ее причиной были отнюдь не выхлопные газы машин, которые скапливались у светофоров и дружно трогались по их команде. Он бежал вниз по Хайбор-роуд, мимо паба «Тэннантс», к светофору на Байрз-роуд. Прохожие испуганно шарахались в стороны, но он их не замечал. Стерва! Она все знала! Все знала! Он открыл ей сердце, а она пряталась за своей маской и смеялась над ним. Каждый шаг отдавался в ушах пульсирующим словом. Стерва! Стерва! Стерва! На Черч-стрит он пытался перебежать на другую сторону и едва не угодил под желтый «фиат», который отчаянно засигналил и разминулся с ним в нескольких дюймах. Он вернулся на тротуар и дождался, пока машины проедут, умоляя их поторопиться. На Думбартон-роуд он остановился, чтобы перевести дыхание. Он чувствовал полное одиночество в этой толпе в самый разгар часа пик. Наконец он увидел внушительный фасад больницы, где она лежала. В своем маленьком коконе, уверенная, что провела его и находится в безопасности. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, он смотрел на больничную башню: ее белый бетон выделялся на фоне красного кирпича старинной стены колледжа, расположенного по соседству. Движение опять остановилось, и перед ним оказался чудовищных размеров грузовик с надписью «В. Х. Малкольм». Макалпин перевел взгляд на памятник основателю больницы Джону Андерсону. Он был увековечен в камне участливо склонившимся над страждущим, которого держал за руку. Сцена сострадания. Грузовик со свистом отпустил пневматические тормоза и тронулся — вибрация от его движения чувствовалась даже через обувь.

Грузовик не спеша отъехал, и на другой стороне улицы Макалпин увидел женщину, нетерпеливо поглядывавшую на светофор в ожидании зеленого света. Рядом с ней стояла маленькая девочка, не больше четырех лет, и смотрела на него. На ней было розовое платье, розовые ленты, а мягкие белокурые волосы трепал ветер. Макалпин взглянул на маленькие пухлые ножки в крошечных розовых туфельках и носочках. Не сводя с него больших голубых глаз, она сунула руку в ладонь матери, так, на всякий случай, и продолжала смотреть. Увидев, что он тоже смотрит на нее, она отступила назад, спрятавшись за мать, и через мгновение снова выглянула. Между ними проехала машина, и на секунду он ее потерял. Потом их глаза встретились. Проехал еще один грузовик. Ее мать сильнее сжала ручку, готовясь перейти дорогу. Девочка улыбнулась ему открыто, невинно, как-то по-летнему и рассеянно помахала свободной рукой. Когда они поравнялись с ним, мать инстинктивно сжала руку дочери сильнее. Она защищала своего ребенка от опасности, и Анна делала то же самое.

В этом не было ее вины.

* * *

Оказавшись в длинном коридоре, Макалпин сразу понял: что-то случилось. У дверей реанимации два врача оживленно жестикулировали, около ее двери толпились люди. Увидев, что полицейский делал записи в блокноте, Макалпин похолодел. Он бросился к двери в палату Анны, но чья-то рука преградила ему путь.

— Ал, это не…

— Да пошел ты!.. — тихо произнес Макалпин и ударил говорившего в челюсть.

Кровать была пуста.

Ее перевели в другую палату. И весь этот шум был из-за кого-то или чего-то другого.

Рыжеволосая медсестра с ребенком на руках, уткнувшимся ей в шею, отводила глаза и украдкой поглядывала на окровавленное постельное белье, брошенное на полу у раковины для отправки в стирку.

Только…

Это было не постельное белье.

Это была она.

Она была как кукла на веревочках, которая, если их перерезать, превращается в бесформенную массу. Лица не было, только розовая и бордовая корка, темная по бокам, маска страшилища, расплавленная на медленном огне. В одной глазнице виднелся кусочек чего-то белого, другая была пустой, на месте носа — сдвоенное отверстие. На вытянутой правой руке было только два пальца, сложенных будто для благословения.

Он увидел порезы на запястьях; открытые, влажные и совсем свежие — они блестели на солнце, и сочившаяся из них кровь пропитывала белый халат. Он увидел разбитое зеркало и валявшиеся рядом осколки.

И единственную прядь светлых волос.


В кабинете Грэхэма было холодно. А может, его знобило от недосыпания. Макалпин, одетый в гражданское, держал чашку с кофе обеими ладонями.

— Теперь Интерпол доволен? Получил все ответы?

— Не надо со мной говорить таким тоном. Здесь нет равнодушных. И мне очень жаль, что она умерла.

«Она оставила меня…»

— А что будет с ребенком?

— Комиссар Хауэр надеялся, что его заберут ее родители, но те вычеркнули ее из своей жизни. Даже отказались забирать тело, что уж тут говорить.

— Так что с ребенком?

— Приют, что же еще? Ее собираются назвать так же, как мать, раз ее имя нам теперь известно.

Грэхэм вернулся к папкам с делами.

— Еще раз дашь волю рукам, как с констеблем Кэпстиком, и тебе не поздоровится. — Старший инспектор достал из кармана банкноту в десять фунтов. — Выпей за здоровье малышки, должно помочь. И возьми двухнедельный отпуск по семейным обстоятельствам. Это приказ.


Больничное кладбище располагалось высоко на холме, откуда хорошо была видна гряда Кемпси-Феллз. В этот серый день двойная вершина Думгойна, нарушая унылость неба, словно бросала вызов другим холмам. У него не осталось слез, не осталось никаких чувств. Он пережил печаль, тоску, скорбь и теперь почти достиг того пространства, где не существует боли очищения. Внутри была только пустота. Он сошел с дороги и пропустил похоронный кортеж, напоследок обернувшись еще раз, чтобы взглянуть на холмы. Ему хотелось побыть одному на ее могиле с небольшим деревянным крестом.

Мать похоронили в Скелморли. Тело Робби по-прежнему не отдавали, но отец настаивал, чтобы он был предан земле рядом с матерью и они могли быть вместе навечно.

А здесь покоилась Анна, одинокая, на чужой земле.

Неподалеку от свежей могилы Анны была другая, утопавшая в цветах. Вокруг толпились люди, а в воздухе стоял запах необычной смеси — земли, утренней росы и розовой воды. Высокий мужчина чопорно представлял собравшихся друг другу, женщины в шляпках толпились около какой-то девушки. Неожиданно мелькнули знакомые каштановые волосы, и он узнал ее.

Хелена Фаррелл сказала что-то остальным и подошла к нему.

— Я так и подумала, что это вы. Спасибо, что пришли, — сказала она и запнулась, увидев, что могила, у которой он стоял, совсем свежая. — Ой, извините… Я не знала…

— Ваша мать? — спросил он.

Она кивнула и перевела взгляд на скромный деревянный крест и ламинированную бирку, которая подрагивала от порывов ветра.

— Друг, — пояснил он, не вдаваясь в подробности.

— Мне правда жаль, если я помешала. — Она секунду помолчала. — Кто-то близкий?

— Нет… возможно. Да. — Он улыбнулся. — Очень.

— Необычные цветы для могилы.

Он взглянул на белые тюльпаны, которые принес.

— Она была из Голландии. Они бы ее обрадовали — в последнее время у нее не было поводов для веселья.

— А куда делись остальные цветы?

— А других и не было.

— Извините меня за бестактность, пожалуйста.

— Зато у вашей матери их вон сколько.

— Да, но только никто не прошагал до конца Байрз-роуд, чтобы найти тюльпаны в июле.

Он посмотрел на ее черное платье, купленное, вероятно, накануне.

— Знаете, а в комбинезоне вы мне нравились больше.

— Пришлось купить, надеть было совсем нечего. — Она повернулась в сторону холмов. — Странное место выбрали для кладбища, в смысле — лучше бы оно смотрело на гряду… Мне так кажется…

— Согласен, лучше. — Он взглянул на свои тюльпаны. — Был бы я посообразительней, принес бы что-нибудь, во что их поставить.

— Погодите секунду.

Хелена направилась к могиле матери, походившей уже на цветочную выставку в Челси, и вернулась с небольшим алюминиевым конусом, спрятанным в рукаве.

— Никто не заметил, — прошептала она. — Здесь даже вода есть.

Она наклонилась и вдавила конус с землю.

— Так пойдет?

Она отступила в сторону, давая ему пройти, чтобы поставить цветы, но у него дрожали руки и он протянул тюльпаны ей. Она увидела, что пальцы у него совсем желтые от никотина.

— Так хорошо? Как считаете?

— Просто отлично.

Зажав в руке, как талисман, кольцо с алмазом, он повернулся к могиле и положил одну красную розу на то место, где, по его мнению, находилось ее сердце.


Содержание:
 0  вы читаете: Распятие невинных Absolution : Каро Рэмси  1  Алан Глазго, 2006 год : Каро Рэмси
 2  Эпилог : Каро Рэмси  3  От автора : Каро Рэмси
 4  Использовалась литература : Распятие невинных Absolution    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap