Детективы и Триллеры : Триллер : Бестия : Рут Ренделл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28

вы читаете книгу

Психологический триллер с запутанной интригой, неожиданными поворотами сюжета рассказывает об очередном деле старшего инспектора полиции Уэксфорда, который расследует убийство полицейского, погибшего при ограблении банка, и нападение на усадьбу, где жертвами стали хозяйка — известная писательница, ее муж, дочь и внучка. Лишь на последних страницах книги ошеломленный читатель узнает имена безжалостных и изощренных преступников.

Пер. с англ. А. Н. Чаплыгиной и Е. Б. Щабельской.

(Серия «Мировой бестселлер»)

Посвящается памяти моей дорогой подруги Элеоноры Салливан (1928–1991)

РУТ РЕНДЕЛЛ

Бестия

Kissing the Gunner's Daughter

Посвящается памяти моей дорогой подруги Элеоноры Салливан

(1928–1991)

Глава 1

Тринадцатое мая — самый неудачный день в году, а если он приходится на пятницу, то и того хуже. В тот год это был понедельник, и хотя Мартин, презирая подобные предрассудки, начал бы с утра какое-нибудь важное дело или даже без всяких колебаний сел бы в самолет, тот день, честно говоря, выдался не из легких.

Утром в чемоданчике, с которым сын ходил в школу, он обнаружил револьвер. В свое время сам он ходил в школу с ранцем, сегодня же дети предпочитают чемоданчики типа «дипломат». Так вот, когда он нашел револьвер среди беспорядочно наваленных учебников, тетрадок с обгрызенными углами, скомканных бумажек и грязных футбольных носков, ему на какое-то мгновение показалось, что он настоящий. Выходит, его сын Кевин носит в «дипломате» револьвер, причем такой большой, какого ему никогда не приходилось видеть, он даже не мог определить тип.

Тем не менее, поняв, что это всего-навсего имитация, Мартин решительно изъял его из чемоданчика.

— Можешь распрощаться со своим оружием, и это не пустые слова, — сказал он сыну.

Мартин обнаружил револьвер в понедельник, тринадцатого мая, около девяти часов утра, когда сел в машину, собираясь отвезти Кевина в общеобразовательную школу в Кингсмаркхэм. Плохо закрытый чемоданчик сына упал с заднего сиденья, и часть содержимого вывалилась на пол. С удрученным видом Кевин молча наблюдал, как «пушка» исчезла в кармане отцовского плаща. У ворот школы он так же молча вылез из машины и, пробормотав «до свидания», не оглядываясь побрел на занятия.

Это было первое звено в цепи событий, результатом которых явились шесть трупов. Если бы Мартин обнаружил револьвер до того, как они с Кевином вышли из дому, ничего бы этого не произошло. Если, конечно, вы не верите в судьбу и в то, что все предопределено заранее. Если вы не верите в то, что каждому отпущено причитающееся ему количество дней. Если же вы способны в это поверить и если тогда начать отсчет оставшихся дней в обратном порядке — от смерти к рождению, — то для Мартина наступил именно тот самый Первый День.

Понедельник, тринадцатое мая.


К тому же он пришелся на его выходной, Первый и единственный отпущенный в этой жизни день детектива уголовного розыска Кингсмаркхэма сержанта Мартина. Он вышел из дому рано не только для того, чтобы отвезти сына в школу, это оказалось случайным совпадением в силу привычки выходить из дому без десяти девять. А вышел он в тот день потому, что хотел заменить старые «дворники» на машине.

Стояло чудесное утро, в безоблачном небе вовсю сияло солнце, да и прогноз был хороший, но он не захотел отправляться с женой в Истбурн на целый день, зная, что старые «дворники» никуда не годятся.

Люди в гараже вели себя как обычно. Еще два дня назад Мартин договорился по телефону о замене «дворников», что не помешало приемщице отреагировать на его появление так, словно она слышит о его заказе впервые, а главный механик при этом, качая головой, согласился, что да, конечно, это возможно, и они, безусловно, все сделают, но беда в том, что вот Леза неожиданно отправили по срочному вызову, и будет лучше, если они сначала свяжутся с ним. Наконец Мартин заручился чем-то вроде обещания, что они выполнят заказ к половине одиннадцатого.

Возвращаясь по Куин-стрит, он обратил внимание, что большинство магазинов еще не открылось, а попадавшиеся ему люди спешили на вокзал, чтобы отправиться на работу. В правом кармане Мартин ощущал тяжесть револьвера, дававшего о себе знать при каждом шаге. Это был действительно большой револьвер с четырехдюймовым стволом. Если бы английским полицейским раздали оружие, то именно так бы он его и чувствовал. Постоянно и каждый день. В наличии оружия, думал Мартин, есть свои достоинства и недостатки, но в любом случае он не представлял, как подобное распоряжение можно провести через парламент.

Он размышлял над тем, стоит ли рассказать о револьвере жене, и уж совсем всерьез задумался о том, сообщить ли об этом старшему инспектору Уэксфорду. Зачем понадобилось тринадцатилетнему подростку иметь копию револьвера, служившего оружием полицейскому из какого-нибудь Лос-Анджелеса? Конечно, сын уже вырос из того возраста, когда забавлялся просто игрушечным пугачом, но, значит, тогда единственная цель этой имитации — угрожать, заставить других поверить в то, что он настоящий? Выходит, что подобные имитации создаются лишь с одной целью — преступной.

Но сейчас, по крайней мере, Мартин не мог предпринять ничего. Вечером, независимо от того, что он решит, он наверняка серьезно поговорит с Кевином. И с этой мыслью он свернул на Хай-стрит, откуда виднелся голубовато-золотистый циферблат часов на башне церкви Святого Петра. Стрелка приближалась к половине десятого.

Мартин направился в банк — надо было снять деньги для оплаты работы в гараже и на заправку бензином, а также чтобы заплатить за обед на двоих, плюс какие-нибудь мелкие расходы в Истбурне, да и оставить кое-что на последующие два дня. Кредитным карточкам Мартин как-то не доверял и, хотя и имел одну, пользовался ею редко. Точно так же относился он и к денежным автоматам.

Сам банк еще не начал работу, и тяжелая дубовая дверь была плотно закрыта, но рядом, в нише гранитного фасада, для удобства вкладчиков помещался денежный автомат. В бумажнике Мартина лежала карточка, и он даже вытащил ее и повертел в руках. Он знал, что и номер для набора где-то записан — то ли пятьдесят, то ли пятьдесят три? Пятьдесят три или пять? — пытался он вспомнить. Но тут из-за массивной дубовой двери послышались звуки отодвигаемого засова, раздался глухой удар стукнувшегося о дерево противовеса, и дверь банка медленно открылась; за ней виднелась еще одна, стеклянная. Группа собравшихся к тому времени посетителей вошла впереди него.

Мартин подошел к одному из прилавков, на котором стояло пресс-папье и лежала шариковая ручка, прикрепленная цепочкой к фальшивой чернильнице. Он вытащил из кармана чековую книжку. Теперь, чтобы выписать чек, кредитная карточка не понадобится, здесь его знают, здесь у него свой счет. Поймав на себе взгляд одного из кассиров, он поздоровался с ним.

Однако мало кто знал его имя, все врегда обращались к нему по фамилии. Даже жена называла его Мартином. Уэксфорд, конечно, знал, как его зовут, и в бухгалтерии должны были знать, и те, кто работал в банке. Когда он женился, он произнес свое имя, и жена повторила его. Но многие считали, что его зовут Мартин. Секрет же своего имени он держал в себе и сейчас, заполняя чек, подписался, как всегда: «К. Мартин».

Двое кассиров выдавали деньги и принимали вклады за стеклянными перегородками, на которых висели таблички с их именами: Шэрон Фрэзер и Рэм Гопал; рядом с табличками — лампочки, вспышкой оповещавшие, когда кто-то из кассиров освобождался. В специально отведенном месте для ожидания, огороженном хромированными стойками с протянутыми между ними ярко-бирюзовыми веревками, стояла небольшая очередь.

— Как будто мы скот на ярмарке, — с негодованием воскликнула стоящая впереди женщина.

— Так справедливо, — отозвался преданный справедливости и порядку Мартин. — Зато никто не пройдет без очереди.

И именно тогда, сразу же после этих слов, он вдруг осознал, что что-то произошло. В банке обычно всегда очень тихо. Деньги — это серьезно, деньги требуют спокойствия. Веселье, смех, торопливость и суета — им не место в этой обители традиций и финансовых операций, поэтому малейшая перемена атмосферы ощущается мгновенно. На сказанное громко слово тут же реагируют, а звук случайно упавшей шпильки воспринимается как грохот. И когда вдруг резко отворилась стеклянная дверь, Мартин тут же почувствовал сквозняк, ощутил, что стало как-то темнее, потому что входная дубовая дверь, весь день остававшаяся открытой, аккуратно и почти бесшумно закрылась.

Он обернулся.

После этого все произошло очень быстро. Человек, закрывший и заперший на засов дверь, резко произнес:

— Всем к стене. Пожалуйста, быстро.

Мартин отметил его акцент, несомненно бирмингемский. Когда человек заговорил, кто-то закричал. Всегда есть такие, кто кричит. Человек с револьвером в руке тут же ответил:

— С вами ничего не случится, если будете делать то, что велят.

Его сообщник, совсем мальчишка, тоже с револьвером, быстро шел вдоль огороженного прохода к двум кассирам. Они сидели за перегородкой слева и справа от него. Шэрон Фрэзер и Рэм Гопал. Под дулом револьвера Мартин вместе со всеми отошел к левой стене, той, что ближе.

Он был абсолютно уверен, что револьвер, зажатый в руке юноши — он был в перчатках, — ненастоящий. Даже не имитация, подобная той, что лежала в его кармане, а игрушка. На вид юноше было лет семнадцать-восемнадцать, но опытный глаз Мартина быстро определял возраст человека — от восемнадцати до двадцати четырех.

Он заставил себя запомнить каждую мелочь во внешности парня, не зная, даже не подозревая, что все это напрасно. Он также скрупулезно рассмотрел и запомнил и внешность открывшего дверь мужчины. На лице парня он заметил какую-то странную сыпь… или пятна. Такого он никогда раньше не видел. Мужчина был темноволос и с татуировкой на руках. Без перчаток. Его револьвер, вероятно, тоже ненастоящий. Сразу трудно сказать.

Глядя на парня, он вспомнил о сыне, ненамного моложе его. Думал ли когда-нибудь Кевин о чем-то вроде этого? Мартин нащупал в кармане поддельный револьвер и ощутил на себе пристальный взгляд мужчины. Вытащив руку, он тоже поднял ее вверх и сцепил пальцы.

Парень тем временем что-то сказал кассирше Шэрон Фрэзер, но Мартин не расслышал, что именно. В банке должна быть сигнализация, подумал он, но тут же признался себе, что не знает какая. Может быть, кнопка под ногой? Принимают ли в полицейском участке сейчас сигнал?

Ему не пришло в голову запоминать внешность своих товарищей по несчастью, так же трусливо стоявших у стены. Даже если бы он и запомнил, это уже не имело бы никакого значения. Единственное, что он мог бы сказать, так это, что стариков среди них не было и все они взрослые за исключением одного ребенка, вернее младенца, висевшего на ремешках у материнской груди. Все они в тот момент казались ему тенью, безымянной, безликой массой.

Внутри него нарастал протест, желание предпринять какое-то действие. Его переполняло негодование. Именно так он всегда реагировал, столкнувшись с преступлением или попыткой преступления. Да как они смеют? Что они о себе воображают? По какому праву врываются сюда, чтобы взять то, что им не принадлежит? Такое же чувство охватывало Мартина, когда он слышал или видел по телевидению, как войска одной страны вторгаются в другую. Как посмели они так грубо преступить закон?

Кассирша передавала деньги. Мартин понял, что Рэм Гопал не успел включить сигнализацию. Он смотрел прямо перед собой, окаменев от ужаса, а может, в невозмутимом спокойствии. Мартин наблюдал, как Шэрон Фрэзер нажимает кнопки на стоявшем сбоку автомате, откуда через минуту посыпались деньги, уже связанные в пачки из пятидесяти- и стофунтовых банкнот. Появляясь за стеклянным щитком, они затем по металлическому желобу попадали в жадно хватавшую их руку в перчатке.

Подхватив несколько пачек, парень сваливал их в привязанный к бедру холщовый мешок. Его игрушечный пистолет был направлен на Шэрон Фрэзер, мужчина держал на мушке остальных, включая Рэма Гопала. С места, где он стоял, это не составляло труда. Помещение банка было небольшим, и все они сбились в кучу. Мартин услышал, как заплакала женщина, она просто тихо всхлипывала.

Его негодование готово было прорваться наружу. Но не сейчас, чуть позже. Если бы полицейским разрешили носить оружие, мелькнуло у него в голове, то он бы уж наверняка сумел отличить настоящий пистолет от игрушечного.

В этот момент парень сделал несколько шагов и остановился перед Рэмом Гопалом. Шэрон Фрэзер, молодая и пухленькая девушка, чью семью Мартин немного знал — его жена училась в школе вместе с матерью Шэрон, — сидела, положив сжатые в кулаки руки на стол, длинные красные ногти впились в ладони. Рэм Гопал начал ту же процедуру по извлечению денег. Скоро все закончится. Буквально через минуту все будет кончено, а он, Мартин, так ничего и не сделал.

Он наблюдал, как темноволосый плотный мужчина отошел к двери. Но это ничего не изменило: он все еще держал их под прицелом. Мартин опустил руку в карман и нащупал увесистый револьвер Кевина. Мужчина видел, но ничего не предпринял. Ему надо было отодвинуть засовы и открыть дверь, чтобы тут же скрыться.

Утром Мартин сразу понял, что револьвер Кевина ненастоящий, и таким же чутьем, а не основываясь на опыте, он понял, что пистолет в руках парня тоже ненастоящий. Часы над головой кассирши позади парня показывали девять сорок две. Как стремительно все это произошло! Всего полчаса назад он еще был в гараже. Всего сорок минут назад обнаружил этот револьвер в чемоданчике сына и изъял его. Сунув руку в карман, он выхватил револьвер Кевина и крикнул:

— Бросьте оружие!

На секунду мужчина отвернулся, чтобы открыть дверь. Прижавшись к ней спиной, он зажал пистолет в обеих руках, как гангстеры в фильмах. Подхватив последнюю пачку, парень сунул ее в мешок. Мартин снова повторил приказ:

— Бросьте оружие!

Медленно обернувшись, парень взглянул на него. Женщина рядом подавила всхлип. Мартину показалось, что хрупкий маленький пистолет в руках молодого дрожит. С грохотом ударилась о стену распахнутая дверь. Он не слышал, как выбежал мужчина с настоящим пистолетом, но понял, что тот убежал. В помещение банка ворвался порыв ветра, и внутренняя стеклянная дверь захлопнулась. Парень смотрел на Мартина каким-то странным непроницаемым взглядом, какой бывает после дозы наркотиков, держа пистолет так, словно он вот-вот выронит его, будто проверяя, как долго он сможет держать его так, пока тот не выпадет.

В этот момент в банк кто-то вошел, потому что Мартин услышал, как открылась внутренняя дверь.

— Уходите! — закричал Мартин. — Вызовите полицию! Немедленно! Здесь ограбление!

Он шагнул вперед, к парню. Потом все должно было быть просто, уже было просто, ведь реальная опасность миновала. Мартин направил свой револьвер на парня, и того начала бить дрожь. О Господи! Я сделаю это, пронеслось в голове Мартина, я один!

Парень нажал на курок и выстрелил ему в сердце.

Мартин упал. Он не согнулся, колени его подкосились, и он просто осел на пол. Изо рта полилась кровь. Он не издал ни звука, только тихо кашлянул. Затем, как в замедленном фильме, тело его обмякло и согнулось, руки слабо и каким-то изящным движением пытались схватить воздух, и постепенно он замер, устремив уже невидящие глаза в сводчатый потолок.

Секунду стояла тишина, затем помещение наполнилось шумом, воплями, криком. Из-за перегородки выскочил управляющий Брайен Принс, сотрудники банка. Рэм Гопал уже звонил по телефону. Пронзительно кричала мать, прижимая младенца, который надрывался душераздирающим отчаянным плачем. Шэрон Фрэзер, знавшая Мартина, выбежала в зал и склонилась над ним, всхлипывая и ломая руки.

— О Господи, о Боже, что они с ним сделали! Ну что же с ним? Кто-нибудь, помогите, не дайте ему умереть!..

Но Мартин был уже мертв.

Глава 2

Имя Мартина, которое он скрывал от всех, появилось в газетах. В тот вечер в ранних вечерних новостях дикторы Би-би-си произносили его вслух и снова повторяли его уже в девятичасовом выпуске. Детектив Кейлеб Мартин, сержант, тридцать девять лет, женат, имел сына.

— Забавно, — грустно усмехнулся инспектор Берден, — я и понятия не имел, что у него такое имя. Всегда думал, что его зовут Джон, Билл или что-то в этом роде. Мы всегда называли его Мартином, как по имени. Интересно, почему он это сделал? Что на него нашло?

— Мужество, — отозвался Уэксфорд. — Бедняга…

— Просто безрассудство, — удрученно и без всякой злости произнес Берден.

— По-моему, мужество не очень-то сочетается с интеллигентностью, не так ли? Ни с рассудительностью, ни с логикой. Он никогда себя этим особо не утруждал.

Да, он был одним из них, из их клана. Для полицейского всегда есть что-то особенно ужасное в убийстве одного из его собратьев. Как бы удваивается виновность, такое убийство словно становится квинтэссенцией самых жутких преступлений, потому что по идее жизнь полицейского подчинена предотвращению именно таких действий.

К розыску убийцы Мартина старший инспектор Уэксфорд прилагал не больше усилий, чем к розыску любого другого убийцы, но переживал он при этом несравненно больше. Более того, Мартин ему и не нравился, нередко вызывало раздражение даже его честное, добросовестное усердие, не говоря уж о полном отсутствии чувства юмора. «Трудяжничество» — вот то слово, уничижительное и пренебрежительное, которое часто ассоциируется с образом полицейского, именно оно и приходило на ум в расследовании дела Мартина. Слово «трудяга» даже стало жаргоном по отношению к полицейским. Но все это было забыто, поскольку Мартин мертв.

— Я часто думаю, — вновь заговорил Уэксфорд, — что же за убогая психология кроется в словах Шекспира: зло человеческих деяний продолжает жить после смерти, добро же нередко уходит вместе с ними в могилу. Это я не к тому, что бедняга Мартин представлял зло, вы понимаете. О людях мы обычно помним хорошее, а не плохое. Я помню, каким он был пунктуальным, каким добросовестным и… упрямым. Когда я не злюсь, мне его чертовски жаль, но — Господи! — меня прямо ослепляет ярость, когда я представляю, как этот мальчишка с сыпью на лице хладнокровно застрелил его!

Они начали расследование, самым тщательным образом допросив управляющего банком Брайена Принса и кассиров Шэрон Фрэзер и Рэма Гопала. Посетителей банка, тех, кто пришел сам, и тех, кого удалось разыскать, опросили позже. И никто не мог в точности сказать, сколько же людей находилось в тот момент в банке.

— Покойный Мартин наверняка бы сказал, — произнес Берден. — Уверен.

Брайен Принс ничего не видел. Он узнал об ограблении, лишь когда услышал выстрел, которым был убит Мартин, Рэм Гопал, который принадлежал к маленькой группке индийских иммигрантов, обосновавшихся в Кингсмаркхэме, — сам он относился к касте браминов из Пенджаба, — дал Уэксфорду наиболее полное описание обоих грабителей. Имея такое описание, сказал позже Уэксфорд, было бы преступлением не поймать их.

— Я очень внимательно наблюдал за ними. Сидел тихо, сохранял энергию и запоминал все особенности их внешности. Понимаете, я знал, что ничего не могу сделать, но смотреть и запоминать я мог, что и делал.

Мишель Уивер, направлявшаяся в то время на работу в турагентство рядом с банком, показала, что на вид парню было года двадцать два — двадцать пять, волосы светлые, среднего роста, лицо густо покрыто прыщами. И мать ребенка, миссис Венди Гулд, тоже сказала, что у парня светлые волосы, но роста он выше среднего, за метр восемьдесят. Шэрон Фрэзер также подтвердила, что парень был светловолос и высокого роста, но еще она обратила внимание на его глаза — голубые и очень яркие. Все трое мужчин в один голос заявили, что парень был невысок или среднего роста, худой, на вид двадцати двух — двадцати трех лет, а Венди Гулд еще добавила, что он выглядел больным. Последняя свидетельница, миссис Барбара Уоткин, утверждала, что волосы у парня темные, глаза тоже и роста он ниже среднего. Все единодушно сходились на том, что лицо покрыто пятнами, но Барбара Уоткин высказала сомнение относительно прыщей, по ее словам, они, скорее, выглядели как очень мелкие родимые пятнышки.

Его сообщник, по словам очевидцев, выглядел старше, по крайней мере лет на десять, а миссис Уоткин показалось, что даже и на двадцать. Волосы темные, некоторые говорили, что кожа смуглая либо загорелая, руки волосатые, и только Мишель Уивер заметила на левой щеке родинку. Шэрон Фрэзер он показался высоким, но один из мужчин описал его «мелким», а еще один — «не выше подростка».

Уверенность и сконцентрированность Рэма Гопала зародили в душе Уэксфорда надежду. По его словам, рост парня был метр семьдесят, очень худой, голубоглазый, светловолосый, лицо покрыто пятнами, похожими на прыщи. Одет в синие джинсы, темную спортивную рубашку или свитер и черную кожаную куртку. На руках перчатки, о чем не сказал ни один из свидетелей.

На руках мужчины перчаток не было, руки покрыты густыми темными волосами. Волосы на голове тоже темные, почти черные, но с большими залысинами, от чего создавалось впечатление высокого лба. На вид не меньше тридцати пяти, одет, как и парень, в джинсы, только темного цвета, темно-серые или темно-коричневые, а вместо куртки что-то вроде коричневого пуловера.

Парень заговорил всего раз, приказав Шэрон Фрэзер отдать деньги. Она не смогла описать его голос. По мнению Рэма Гопала, акцент не походил на кокни, но принадлежал человеку явно без образования, возможно, жителю Южного Лондона. Может, это был какой-то местный акцент, только «лондонизированный», поскольку столица сильно разрослась, да и телевидение сыграло свою роль? Рэм Гопал согласился, что возможно. Он плохо различал английские акценты, Уэксфорд понял это, когда дал ему послушать несколько пленок, и Гопал принял девонширский акцент за йоркширский.

Так сколько же людей находилось в банке? Рэм Гопал сказал, что пятнадцать, включая персонал, а Шэрон Фрэзер назвала цифру шестнадцать. Брайен Принс просто не знал. Один из посетителей утверждал, что их было двенадцать, по словам другого, — восемнадцать.

Очевидным стало одно: независимо от того, много или мало их было, на призыв полиции дать показания откликнулись не все. В промежутке между бегством налетчиков и прибытием полиции, возможно, человек пять тихо покинули банк в то время, когда остальные столпились вокруг Мартина. Они просто ушли, как только появилась возможность. И можно ли обвинять их, если они ничего не видели? Да и кто захочет оказаться причастным к расследованию, если нечего сказать? Даже если кому-то и есть, что поведать, так это мелочь, что-то несущественное, и более наблюдательный свидетель вполне может дать эти сведения, не так ли?

Ведь насколько проще, ради душевного спокойствия и размеренной жизни, тихонько и незаметно улизнуть и продолжать свой путь на работу, по магазинам или домой. Кингсмаркхэмская полиция столкнулась с фактом, что четверо или пятеро так и не откликнулись, они знали что-то или не знали ничего, но все равно затаились и молчали. Единственное, что стало известно полиции, это то, что ни одного их этих людей, пятерых, четверых или троих, персонал банка в лицо не знал, по крайней мере, не помнил. Ни Рэм Гопал, ни Шэрон Фрэзер не узнали ни одного человека из тех, что стояли в очереди в огороженной части перед кассами. За исключением, конечно, постоянных клиентов, оставшихся в банке после убийства Мартина.

Мартина, разумеется, они знали, и не только они, Мишель Уивер и Венди Гулд тоже. Шэрон Фрэзер могла сказать только одно: ей показалось, что все, кто не пришел дать показания, были мужчинами.

Самым сенсационным свидетельством из всех оказалось свидетельство Мишель Уивер. Она сказала, что видела, как прыщавый парень, перед тем как скрыться из банка, выронил пистолет. Он бросил его на пол и убежал.


Поначалу Берден просто не поверил, что Мишель рассчитывает, будто он всерьез отнесется к ее показанию. Оно прозвучало, мягко говоря, странно. О том, что рассказала ему миссис Уивер, он то ли где-то читал, то ли слышал на какой-то лекции. Подобное действие со стороны преступника считалось классическим приемом мафии. Он даже высказал предположение, что они читали одну и ту же книгу.

Но Мишель Уивер продолжала настаивать. Да, она сама видела, как пистолет, упав на пол, отскочил в сторону. Остальные столпились вокруг Мартина, но, поскольку до этого в ряду людей, которых второй грабитель отогнал к стене, она была последней, то, значит, оказалась дальше всех от Мартина, который стоял в самом начале.

Кейлеб Мартин выронил револьвер, с помощью которого храбро пытался защитить остальных. Позже его сын Кевин опознал его как свою собственность, отобранную отцом в машине в то самое утро. Это была всего лишь игрушка, грубая имитация, да к тому же неточная, 10-й модели «смита и вессона» боевого образца, полицейского револьвера с четырехдюймовым стволом.

Еще несколько свидетелей подтвердили, что видели, как револьвер выпал из руки Мартина. Строитель-подрядчик Питер Кемп стоял рядом с Мартином и видел, как он выронил револьвер в тот момент, когда его сразила пуля.

— Миссис Уивер, а не мог ли это быть револьвер сержанта Мартина?

— Что-что?

— Сержант Мартин выронил револьвер, который держал в руке. Он отскочил по полу к ногам людей. Может, вы ошибаетесь? Может быть, вы видели именно этот револьвер?

— Нет, я видела, как парень бросил оружие.

— Вы говорите, что видели, как револьвер упал на пол. Револьвер Мартина упал на пол. Получается, что упало два револьвера?

— Не знаю. Я видела только один.

— Вы видели оружие в руках парня, и потом вы увидели, как оно отскочило по полу. Вы действительно видели, как револьвер выпал из руки парня?

Теперь она уже больше не была уверена. Ей казалось, что она видела. Ну конечно, она видела револьвер в руках парня, а потом увидела револьвер на полу, он проскользил по блестящему мраморному полу между ногами людей. Вдруг она неожиданно замолчала и пристально посмотрела на Вердена.

— Я бы не могла поклясться в суде, что видела его.

В течение нескольких месяцев по всей стране велись розыски двух людей, ограбивших банк в Кингсмаркхэме. Постепенно обнаружились и украденные деньги. До того как стали известны номера похищенных банкнот, один из грабителей успел купить машину за наличные, заплатив ничего не подозревавшему торговцу подержанными автомобилями шесть тысяч фунтов. Машину купил старший мужчина с темными волосами. Торговец дал его подробное описание и, конечно, имя, на которое был куплен автомобиль — Джордж Браун. После этого полиция Кингсмаркхэма стала называть его Джордж Браун.

Из оставшихся денег чуть меньше двух тысяч фунтов — просто завернутые в газету — были обнаружены на городской свалке, недостающие шесть тысяч фунтов так и не нашлись. Возможно, их растратили по мелочам, что не составляло никакого риска. Если кассирше в бакалейном отделе заплатить двадцать фунтов десятками, объяснял Уэксфорд, она не будет сверять номера. Единственное, что требуется в таких случаях, это быть осторожным и не появляться дважды в одном и том же месте.

Перед самым Рождеством Уэксфорд отправился в Ланкашир, чтобы поговорить с одним подследственным, содержащимся в местной тюрьме. Обычное дело. Если он согласится помочь и даст полезную информацию, дело для него на суде может обернуться в лучшую сторону. Если нет, то, скорее всего, ему дадут семь лет.

Подследственный, некто Джеймс Уэлли, рассказал Уэксфорду, что работал вместе с Джорджем Брауном. Сообщив об этом, он рассчитывал, что на суде это зачтется. Уэксфорд виделся с настоящим Джорджем Брауном у него дома в Уоррингтоне. Несмотря на пожилой возраст, он выглядел моложе своих лет, прихрамывал — результат падения со строительных лесов при попытке забраться в одну из муниципальных квартир несколько лет назад.

После этого кингсмаркхэмская полиция стала называть разыскиваемого «так называемый Джордж Браун». Прыщавый же парень не проявлялся никак, полная тишина. В уголовном мире его не знали, возможно, он умер, вот единственные слова, которые произносились.

«Так называемый Джордж Браун» снова объявился в январе. Им оказался Джордж Томас Ли, арестованный во время ограбления в Лидсе. На этот раз поговорить с ним в следственную тюрьму отправился Берден. Он увидел маленького косоглазого человека с коротко подстриженными волосами рыжевато-морковного цвета. Тот поведал Бердену о парне с пятнистым лицом, с которым познакомился в пивной в Брэдфорде и который хвастался, что якобы застрелил полицейского где-то на юге. Ли назвал пивную, потом забыл, что говорил, и в следующей беседе дал другое название, но он знал полное имя и адрес парня. Уже будучи уверенным, что за всем этим стоит не больше чем мелкая месть за какую-то несущественную обиду, Берден разыскал парня. Высокий и темноволосый, этот безработный лаборант имел такое же чистое прошлое, как и лицо. Молодой человек показал, что не помнит, чтобы встречался в пивной с кем-то по имени Джордж Браун, но зато помнил, как вызывал полицию, обнаружив неизвестного по последнему месту своей работы.

Мартина застрелили из револьвера «кольт-магнум» калибра 0,357 дюйма или револьвера калибра 0,38 дюйма. Невозможно было сказать наверняка: хотя гильза соответствовала калибру 0,38 дюйма, к оружию калибра 0,357 дюйма подходили патроны от калибров 0,357 и 0,38 дюйма. Временами Уэксфорда вдруг охватывало беспокойство, а однажды ему приснилось, что он стоит в банке и смотрит, как два револьвера скользят кругами по мраморному полу, а посетители наблюдают, словно за действием, происходящим на арене.

Он решил поговорить с Мишель Уивер лично. Та была женщиной очень обязательной, всегда готовой дать показания, не проявляя при этом признаков нетерпения. Но со дня смерти Кейлеба Мартина прошло много месяцев, и память о событиях того утра, несомненно, утратила свою четкость.

— Я ведь не могла видеть, как он бросил револьвер, правда? Я хочу сказать, что, может быть, мне это показалось. Если бы он его бросил, то его бы нашли, но ведь его не нашли, нашли только тот, что выронил полицейский.

— Когда приехала полиция, то был найден только один револьвер, совершенно точно. — Уэксфорд разговаривал с ней непринужденно, так, словно они собеседники, обладающие одинаковыми знаниями и просто решившие поделиться информацией, известной только им. Это подействовало, напряженность исчезла, женщина почувствовала себя увереннее.

— Все, что мы нашли, — это игрушечный револьвер, который сержант Мартин отобрал у сына. Даже не копия, не имитация, просто детская игрушка.

— И я действительно видела игрушку? — удивилась Мишель Уивер. — Эти игрушки выглядят совсем как настоящие.

Еще одна такая же беседа, на этот раз с Барбарой Уоткин, дала ненамного больше. Свидетельница упорно продолжала настаивать на своем описании парня.

— Прыщи я определяю сразу. У моего старшего сына были ужасные прыщи. Я же сказала вам, что они выглядели, скорее, как родимые пятна.

— Может быть, следы от прыщей?

— Ничего подобного. Представьте себе такие отметинки, как на клубнике, только у парня они были красноватые и пятнами, очень много.

Уэксфорд проконсультировался с доктором Крокером, и тот объяснил, что таких родимых пятен он ни у кого не встречал, на этом все и кончилось.

Больше ничего нельзя было добавить, и спрашивать тоже было нечего. Февраль подходил к концу, когда Уэксфорд разговаривал с Мишель Уивер, а в начале марта вдруг пришла Шэрон Фрэзер и сказала, что она кое-что вспомнила об одном из посетителей, не явившихся в полицию. В руке он держал пачку банкнот, и банкноты были зеленого цвета. С тех пор как несколько лет назад банкнота в один фунт была заменена монетой, денег зеленого цвета в Англии не существовало. Больше она ничего вспомнить не могла. Поможет ли вам это? На что Уэксфорд не мог ответить, что вряд ли, поскольку желание содействовать со стороны населения должно только приветствоваться.

С тех пор не происходило ничего особенного, пока одиннадцатого марта не раздался звонок экстренного вызова — 999.

Глава 3

— Их убили! — Звонила молодая женщина, очень молодая. — Их убили! — повторила она снова. Пауза. — Я истекаю кровью!

Оператор, которая принимала вызов, работала в полиции не первый год, но позже она призналась, что буквально похолодела при этих словах. На паузе она успела произнести привычный в таких случаях вопрос: какую службу прислать — полицию, пожарную бригаду или «скорую помощь»?

— Где вы находитесь?

— Помогите! Я истекаю кровью!

— Скажите ваш адрес.

В ответ дрожащий голос начал говорить номер телефона.

— Назовите адрес.

— Тэнкред-хаус, Черитон. Помогите, помогите мне!.. Приезжайте немедленно!..


Леса в этой местности занимают довольно большую территорию, около 155 квадратных километров. В основном это хвойные деревья — искусственные посадки сосны и лиственницы, норвежских раскидистых елей и довольно редких, возвышающихся, словно башни, пихт. Но южнее этого выращенного руками человека зеленого массива сохранился островок древнего девственного Черитонского леса, одного из семи лесов, существующих в графстве Суссекс еще со времен средневековья. Все они когда-то были единым огромным лесом, занимавшим около девяти тысяч квадратных километров, который, по свидетельству англосаксонских летописей, простирался от Кента до Хэмпшира. Водились здесь и олени, и дикие кабаны.

Сегодня небольшая часть этих старых лесов, в которых росли дубы, ясени, каштаны, березы и кустарники, обрамляет и ограничивает южные склоны частного владения. На тех же участках, которые до начала тридцатых годов были скорее лесопарком, где на зеленых лужайках красовались пихты, кедры и даже гигантские секвойи, новыми владельцами были сделаны дополнительные лесные посадки. Дороги к дому — а одна из них буквально узкий проселок, — причудливо извиваясь, ведут через лес, мимо неожиданно крутых холмистых склонов, через заросли рододендрона и свежих насаждений; то тут, то там их скрывают ветви древних раскидистых гигантов.

Временами за деревьями пробежит олень, рыжей молнией в ветвях мелькнет белка. Тетерева здесь редкие гости, зато для певчих птиц лес — просто раздолье, белые же луни прилетают только на зиму. В конце весны распускаются рододендроны, и тогда аллеи словно превращаются в воздушно-розовые пути среди нежно-зеленой дымки молодых раскрывающихся листьев, и лес наполняется соловьиными трелями. В марте, хотя лес еще голый и темный, в нем уже ощущается пробуждение жизни, и кажется, что от земли исходит свечение, излучаемое имбирно-золотистыми буковыми стволами. Их кора как бы испускает серебристый свет. Но по ночам в лесу темно и тихо, он хранит спокойствие, которое не может нарушить ничто.

Забора вокруг владения нет, но в обозначающей его границы живой изгороди есть ворота и калитки из красного кедра, сквозь которые за редким исключением можно пройти лишь пешком. Главные ворота отделяют лес от дороги, ведущей на север от шоссе В-2428 и соединяющей Кингсмаркхэм с Кэмбери-Эшез. Там висит указатель — небольшая деревянная табличка с надписью «Тэнкред-хаус, частное владение. Просьба закрывать ворота». Столб с указателем стоит тут же, слева от ворот, и их просят закрывать, хотя, чтобы открыть, не требуется ни ключа, ни кода.

В тот вечер, во вторник 11 марта, в 20 часов 51 минуту ворота были закрыты. Детектив сержант Вайн, хоть и был старшим среди сопровождавших его офицеров, вышел из первой машины и открыл ворота. Пропустив все три машины, включая «скорую помощь», Вайн закрыл ворота. Дороги не позволяли развить большую скорость, но, оказавшись на территории частного владения, Пембертон устремился вперед, насколько это было возможно.

Позже, когда им пришлось ездить по этой дороге каждый день, они узнали, что она и считалась главным подъездным путем к дому.

Солнце зашло два часа назад, и кругом стояла тьма, последний фонарный столб остался в ста метрах на шоссе, перед воротами, откуда они свернули на дорогу. Теперь путь им освещали только фары машин, пронзающие окутавшую лес белесовато-зеленую туманную дымку. Если из-за деревьев за ними и следили чьи-то глаза, то в свете фар их все равно не было видно. Они ехали сквозь колоннаду серых, словно обернутых туманом стволов, между которыми зияла чернота.

Все молчали. Последним, кто произнес какие-то слова, был Бэрри Вайн, когда выходил из машины, чтобы открыть ворота. Детектив инспектор Берден также ехал молча. Он размышлял над тем, что может ожидать их в Тэнкред-хаусе, и тут же одергивал себя, поскольку любые предположения в данном случае оказались бы бесполезны. Пембертону сказать было нечего, к тому же и положение не позволяло первым начать разговор.

В следовавшем позади микроавтобусе находились водитель Гэрри Хинд, полицейский офицер Арчболд, делающий описание места преступления, фотограф Милсом и женщина-офицер, детектив констебль Карен Мэлахайд. В замыкавшей кортеж «скорой помощи» ехали двое медиков, мужчина и женщина. При выезде из полицейского участка было решено не включать ни мигалку, ни сирену, так что двигались они неслышно, если не считать шума моторов. Дорога вилась между выстроившимися вдоль нее деревьями, мимо холмов, уходивших круто вверх, затем пересекала песчаное плато. Почему дорога была такой извилистой, оставалось загадкой, склон холма рядом был пологим, поросшим редкими огромными и почти невидимыми в темноте деревьями. Прихоть планировщика, подумал Берден. Он пытался вспомнить, бывал ли раньше в этих лесах, но понял, что слишком плохо знает местность. Конечно, он знал, кому они принадлежат сейчас, все в Кингсмаркхэме знают. Интересно, получил ли Уэксфорд его сообщение, вполне возможно, что он уже мчался вслед за ними, отставая всего километра на четыре.

Прижавшись носом к стеклу, Вайн пытался рассмотреть что-то в окно, как будто можно было что-нибудь увидеть, кроме тьмы, тумана и деревьев, мокрых и поблескивающих золотом в свете фар. Ничьи глаза не светились из темноты, ни зеленые, ни золотистые, и вообще кругом не ощущалось присутствия ни птиц, ни животных. Невозможно было различить даже небо. Деревья стояли как столбы, но кроны, казалось, образовали сплошной непроницаемый навес.

Берден слышал, что здесь есть еще коттеджи, в которых живет персонал, обслуживающий имение Дэвины Флори. Они должны находиться поблизости от Тэнкред-хауса, минутах в пяти ходьбы, не больше, но им не попалось ни ворот, ни уходящих в лес тропинок, ни огонька по сторонам дороги. От Лондона их отделяло всего 80 километров, но создавалось впечатление, что они где-то в Северной Канаде, а может, и в Сибири. Лес казался бесконечным, нескончаемые ряды деревьев, некоторые до двенадцати метров в высоту. Всякий раз, делая поворот, они ожидали увидеть открытое место, прогалину или лужайку, говорящую, по крайней мере, о близости к дому, но за поворотом открывался лишь новый ряд деревьев, еще один взвод этой бесчисленной лесной армии — спокойной, молчаливой, ожидающей.

Он наклонился к Пембертону, и голос его прозвучал непривычно громко:

— Сколько мы уже проехали от ворот?

— Почти четыре километра, сэр, — ответил тот, взглянув на счетчик.

— Не дорога, а черт знает что, а?

— По карте — три километра, — сказал Вайн. На носу у него остался беловатый след от стекла.

— Такое впечатление, будто мы уже едем несколько часов.

Продолжая ворчать и всматриваться в бесконечные рощи и гигантские стволы деревьев, Берден вдруг увидел большой особняк.

Деревья как-то резко, словно занавес, расступились, и перед ними предстал дом, ярко освещенный, как для съемок; искусственный лунный свет, зеленоватый и холодный, заливал его от фундамента до крыши. Дом имел странный и даже драматичный вид. Как барельеф на фоне туманно-темной впадины, он сверкал и переливался в потоках света. Квадраты и прямоугольники горевших оранжеватым светом окон сияли по всему фасаду.

Берден ожидал увидеть темный, опустевший, но никак не освещенный дом. Открывшийся перед ним вид напоминал первые кадры фильма о сказочных героях, живущих неведомо где, фильма о Спящей Красавице. И должна звучать мелодия, приглушенная и зловещая, в которой ухо отчетливо улавливает звуки рожков и барабанов. Тишина же мгновенно заставила почувствовать, что чего-то не хватает, и это что-то таит в себе ощущение гибельности. Звуки исчезли, но остался свет.

Дорога сделала еще одну петлю, и лес снова приблизился. Бердена охватило нетерпение, ему захотелось выскочить из машины и побежать к дому, ворваться, вломиться в него и увидеть самое худшее, что может быть. С трудом сдерживая нарастающее раздражение, он продолжал сидеть в ожидании, когда они подъедут ближе.

Первый взгляд на поместье вызвал ощущение мимолетности, предчувствия, преддверия чего-то. Лес расступился окончательно, и фары высветили конец дороги, упирающейся в обширную, покрытую травой лужайку с огромными редкими деревьями. Как только машины начали пересекать лужайку, у всех вдруг возникло ощущение, что они выехали на совершенно голое место, что они словно передовой отряд оккупантов, который где-то впереди ожидает засада. Дом, к которому они приближались, был виден теперь совершенно отчетливо: превосходный образец загородного особняка, который можно было бы смело отнести к георгианскому стилю, если бы не его приподнятая крыша и прямые свечеобразные трубы. Особняк поражал своей огромностью, грандиозностью, и в то же время во всем его облике чувствовалось нечто угрожающее.

Низкая каменная стена, проходящая под прямым углом к подъездной дороге и как бы рассекающая открытое пространство, отделяла здание от остального поместья. Слева, прямо перед проемом в стене, основная дорога разветвлялась, так что можно было ехать либо прямо, либо свернуть влево на эту боковую дорожку и, вероятно, проехать по ней вдоль боковой части дома и свернуть к задней части. Стена скрывала расположенные где-то внизу лампы, освещающие дом.

— Поезжайте прямо, — сказал Берден.

Они проехали между двух каменных столбов с двускатными верхушками, сразу же за которыми начиналась обширная площадка, вымощенная каменными плитами. Это были песочно-серые плиты с приятной для взгляда неровной поверхностью, уложенные настолько плотно, что между ними не рос даже мох. В центре этого просторного двора располагался также обложенный камнем большой круглый бассейн, в середине которого на каменном островке в виде цветов и распластанных листьев из зеленого, розоватого и темного золотисто-серого мрамора возвышалась скульптурная группа — мужчина, дерево и девушка — также из мрамора, только серого. Все вместе выглядело как фонтан, но вполне могло и не быть фонтаном. Во всяком случае, если это и был фонтан, то в настоящее время он бездействовал: вода вокруг застыла зеркальной поверхностью.

И как завершение этого вдруг возникшего среди лесов вымощенного камнем пространства, в виде гигантской буквы Е, в которой не хватало средней поперечинки, или же как огромный прямоугольник с отсутствующей продольной стороной, возвышался особняк. Ни плющ, ни посаженный вблизи кустарник — ничто не мешало видеть его гладкий, из обтесанных каменных глыб, фасад. Дуговые лампы, расположенные со стороны обращенной к дому стены, освещали все его совершенные линии, каждую неровность и впадинку камня.

Весь дом сиял огнями: оба боковых крыла, центральная часть и верхняя галерея. Окна мерцали розовыми, оранжевыми или зелеными — в зависимости от цвета спущенных занавесей — огнями; свет беспрепятственно лился из окон коридоров и переходов, где занавесей не было; сияние дуговых ламп соперничало с приглушенным светом разноцветных люстр и светильников. И вокруг — ни единого шороха, ни малейшего дуновения. Можно было подумать, что не только воздух застыл здесь, но остановилось само время.

А что, собственно, спрашивал себя впоследствии Берден, могло здесь двигаться? Даже если бы из ниоткуда налетел ураган, здесь ничто бы его не остановило. Даже деревья остались позади, тысячи деревьев там, за домом, скрытые каким-то первобытным мраком.

Объехав бассейн — или фонтан — слева, они остановились перед входом в дом. Рывком открыв дверцы, Берден и Вайн вышли из машины и направились к двери, Берден впереди. К ней вели лишь две широкие каменные ступени. О том, что когда-то, вероятно, существовал портик, свидетельствовали лишь две пострадавшие от времени колонны по обеим сторонам. Сама входная дверь была белоснежной, краска, переливаясь в лучах льющегося света, сияла так, словно была наложена совсем недавно и еще не просохла. Сбоку они увидели старомодный звонок в виде сахарно-белой трости из кованого витого железа. Вайн потянул его, и весь дом, казалось, наполнился звоном, потому что доктора, выходившие в этот момент из машины метров за пятнадцать от двери, ясно услышали гулкое эхо.

Вайн дернул звонок во второй и в третий раз, затем начал барабанить по медной дощечке посередине двери. Помня молодой женский голос, который по телефону отчаянно просил их о помощи, Берден и Вайн прислушались. Полная тишина, ни шороха, ни стона. Берден еще раз ударил по медной дощечке, затем по почтовому ящику. Никто не подумал о задней двери, или сколько их там могло быть в таком доме. Им не пришло в голову, что она может быть открыта.

— Придется где-то взламывать, — произнес Берден.

Но только где? С каждой стороны двери было по два широких окна. Сквозь них они увидели просторный холл, нечто вроде оранжереи, где на белом крапчатом мраморном полу стояли кадки с деревьями и большие напольные горшки с лилиями. Их листья отражали свет двух люстр. Что же было за арочным проемом в глубине, рассмотреть уже не удавалось. Все выглядело уютно и покойно — хорошо ухоженный дом, где всему свое место, дом богатых людей, привыкших к роскоши. Около стены возвышался небольшой изящный столик красного дерева с позолотой, небрежно отодвинутый стул с гнутой спинкой и красным бархатным сиденьем стоял чуть поодаль. Из китайской вазы свисали длинные ветви какого-то вьющегося растения.

Отойдя от входной двери, Берден направился вдоль мощенного плитами двора. Заливавший его свет походил на лунный, только усиленный, словно сама луна увеличилась в размерах или отражалась в каком-то гигантском небесном зеркале. Позже он говорил Уэксфорду, что этот свет лишь все усугублял, темнота была бы естественна и он чувствовал бы себя намного комфортнее.

Подойдя к западному крылу, он заметил, что нижняя часть дальнего окна в нише отстоит от земли всего лишь на полметра. В окне также горел свет, казавшийся с того расстояния приглушенным зеленоватым пятном. Приблизившись, Берден увидел, что шторы спущены, по бледной подкладке, обращенной к стеклу, он догадался, что они должны быть из зеленого бархата.

Какое-то предчувствие подсказывало ему, что это то самое место. Именно здесь находится то, что они должны увидеть, обнаружить. Пытаясь рассмотреть что-то в узкую щель между шторами, он приник к стеклу, но не увидел ничего, кроме слепящего света. Остальные стояли за спиной молча.

— Разбейте стекло, — бросил он через плечо Пембертону.

Пембертон, спокойный и невозмутимый, зная, что ему предстоит сделать, одним ударом гаечного ключа выбил стекло в самом большом участке рамного переплета. Сломав переплетение в центре окна, он просунул руку и, отодвинув штору и открыв нижнюю задвижку, поднял раму. Пригнув голову, Берден влез первым, за ним — Вайн. Тяжелый толстый бархат упал им на голову. Подняв руку, Берден сделал резкое движение, и шторы с мягким свистом и характерным позвякиванием медных колец раздвинулись.

Очутившись в комнате, они застыли, их ноги словно приросли к толстому упругому ковру: они увидели то, ради чего приехали. Вайн, не сдержавшись, с шумом втянул воздух, остальные не проронили ни звука. Через несколько секунд в окно влезли Пембертон и Карен Мэлахайд. Берден лишь отошел в сторону, чтобы они могли встать рядом, пройти вперед он пока не решался. Нет, он не проронил ни звука, он просто смотрел. Добрых полминуты он стоял неподвижно и смотрел. Затем увидел широко раскрытые немигающие глаза Вайна. Он чуть повернул голову, и его взгляд скользнул по шторам, сознание непроизвольно отметило, что они действительно из зеленого бархата. Затем Берден снова перевел взгляд на обеденный стол.

Стол был большой, около трех метров, его закрывала скатерть с расставленными тарелками и серебряными приборами. В тарелках и блюдах разложена еда, но сама скатерть была красной. На первый взгляд могло показаться, что скатерть действительно из ярко-красного шелка, но небольшой участок, обращенный к окну, привлекал внимание своей белизной. Красная волна не успела пропитать материю до конца.

В самой яркой части этого гигантского красного пятна, уткнувшись в него лицом, лежала человеческая фигура, женщина, которая до этого сидела или стояла около стола. Напротив, запрокинув голову за спинку стула, сидела еще одна женщина, длинные темные волосы свесились почти до полу, и, словно сочетаясь с цветом скатерти, платье на ней тоже было красным.

Во время обеда, ставшего для них последним, эти женщины сидели по бокам стола, друг против друга. Судя по расположению тарелок и приборов, за столом, очевидно, сидели еще двое — живых или уже мертвых? — во главе и в конце стола, но в комнате их не было. Перед приехавшими были только два трупа, разделенные пурпурным пятном.

Ни у кого не возникло сомнения, что обе женщины мертвы. У старшей, чья кровь окрасила скатерть, сбоку на голове отчетливо виднелось отверстие от пули. Для этого даже не потребовалось повернуть ее голову. Половина черепа и часть лица были обезображены раной.

Вторая женщина была убита выстрелом в шею. Рана удивительным образом не затронула лицо, и оно было белым, словно церковный воск. Широко открытые глаза устремлены в потолок, где застыли темные брызги — должно быть, кровь. Пятна крови виднелись на темно-зеленых обоях, золотисто-зеленых колпачках люстры, словно черные кляксы, пропитали темно-зеленый ковер. Одна капля даже попала на картину и, скатившись вниз по светлой краске, застыла у рамы выпуклой бусинкой.

На столе стояли три тарелки. В двух из них виднелись остатки пищи, остывшей и уже покрывшейся тонкой пленкой. Третья была доверху полна крови, словно кто-то щедрой рукой заполнил ее соусом… соусом кровавой трапезы…

Они обнаружили и четвертую тарелку. Голова навалившейся на стол женщины, чья кровь, брызнув фонтаном из открытой раны, пропитала все вокруг, уткнулась в нее обезображенным лицом, ее темные с седыми прядями волосы, рассыпавшиеся из пучка, частично закрывали приборы, солонку, опрокинутый стакан, прилипли к скомканной салфетке. Еще одна салфетка, насквозь пропитанная кровью, валялась на ковре.

Возле более молодой женщины, волосы которой свесились почти до полу, стояла сервировочная тележка с едой. Кровь забрызгала белую салфетку на ней, белоснежную посуду, оставила следы на корзинке с хлебом. Словно изюмины, крупные капли крови виднелись на тонких ломтиках французской булки. В большом стеклянном блюде лежало что-то вроде пудинга, но Берден, который давно привык смотреть на все хладнокровно и без эмоций, не мог без содрогания отвести взгляд от того, во что он превратился после того, как его залила струя крови.

Много лет, должно быть, целая вечность, прошло с тех пор, как при виде таких зрелищ к горлу Бердена подступала тошнота. Но, с другой стороны, доводилось ли ему прежде видеть подобное? На мгновение все перед глазами пропало, он онемел, так как не мог подобрать слов, чтобы объяснить то, что увидел. И, хотя в доме было тепло, он ощутил внезапный озноб. Сжав пальцы рук, он почувствовал, что они холодны как лед.

Он попытался представить, что же произошло. Грохот выстрела из револьвера, винтовки или чего-то еще более мощного? Грохот, разорвавший тишину, нарушивший покой, тепло, уют. Люди сидят за столом, разговаривают, едят и вдруг этот неожиданный ужас… Но ведь было четыре человека. Двое по бокам стола, один — во главе, и еще один в конце. Он повернулся и обменялся непонимающим взглядом с Бэрри Вайном. В его глазах сквозили отчаяние и подступающая к горлу тошнота. Зрелище потрясло всех.

Наконец Берден с трудом сделал несколько шагов. У него было ощущение, будто к ногам и рукам привязаны гири, в горле стоял комок. Сквозь распахнутую настежь дверь он прошел внутрь дома. Позже, спустя несколько часов, он вспомнил, что в тот момент совершенно забыл о женщине, которая им звонила. Вид мертвых заставил его позабыть о живых, возможно, еще живых…

Он очутился не в оранжерее, а в величественной зале с уходящим на всю высоту дома до самой крыши потолком, освещенную менее ярким приглушенным светом. Он исходил от светильников с серебряным основанием и ламп, вделанных в розетки из стекла и керамики, отчего свет получался нежно-абрикосового оттенка и оттенка слоновой кости. Ноги его ступили на блестящий паркетный пол с разбросанными по нему коврами, которые из-за сочетания красных, коричневых и золотистых цветов с вытканными лилиями Берден определил как восточные. Из залы наверх вела лестница, раздваивающаяся на уровне второго этажа, с площадки которого ступени поднимались на галерею, забранную ионическими колоннами. У подножия лестницы, раскинув руки на нижней ступеньке, лежал мужчина.

Он тоже был мертв. Ковер на ступенях лестницы был красного цвета, и кровь проступила на нем, словно винные пятна. Берден втянул воздух и, поймав себя на том, что непроизвольно поднес руку ко рту, решительно опустил ее вниз. Медленно и сосредоточенно оглядевшись, он неожиданно заметил какое-то движение в дальнем углу залы.

Вдруг раздался какой-то резкий звук, который, казалось, вернул ему голос.

— О Господи! — сдавленно вскрикнул Берден.

Такой звук раздается, когда на пол падает телефон,

если кто-то неожиданно наступил на провод. Из дальнего темного угла, куда не попадал свет ламп, к нему приближалась, вернее, подползала какая-то фигура. Она издавала стоны. За фигурой, подпрыгивая и скользя по дубовому паркету, волочился телефонный аппарат. От движений аппарат издавал бренчащие звуки, как игрушка, которую дергает за шнур ребенок.

Но это был не ребенок, это была очень юная девушка, которая ползла к нему на четвереньках, у его ног она бессильно обмякла, издавая бессвязные звуки, как раненое животное. Она была вся в крови, кровь пропитала ее длинные волосы, одежду, струилась по обнаженным рукам. Ее поднятое к нему лицо тоже было в крови, словно она нарочно вымазала его.

К своему ужасу, Берден увидел, что из раны, слева над грудью, чуть ниже ключицы, льется кровь. Он опустился перед девушкой на колени.

Губы ее раскрылись, и она с трудом прошептала:

— Помогите мне, помогите…

Глава 4

Через две минуты «скорая помощь» уже мчалась в Стоуэртон, в больницу. На этот раз мигалка периодически выхватывала из обступившего мрака отдельные деревья и вой сирены разрывал еще так недавно ничем не нарушаемую тишину леса. «Скорая помощь» летела на полной скорости, и водителю пришлось изо всех сил нажать на тормоза — иначе столкновение с машиной Уэксфорда, которая въехала в ворота с шоссе В-2428 пять минут десятого, было бы неминуемо.

Известие о случившемся пришло к нему, когда он обедал с женой, дочерью и ее другом. Они сидели в недавно открывшемся итальянском ресторане в Кингсмаркхэме, который назывался «Примавера» — «Весна». Они уже почти доели второе, когда он услышал сигнал своего телефона, что — как он потом понял — неожиданно и резко остановило его, не дав совершить действия, о которых он мог бы потом сожалеть. Быстро обменявшись несколькими словами с Дорой и довольно небрежно простившись с остальными, он тут же вышел из ресторана, оставив в тарелке телятину по-марсальски.

Он трижды пытался дозвониться в Тэнкред-хаус, но всякий раз линия была занята. Когда машина, которую вел Доналдсон, преодолела первый поворот узкой лесной дороги, он сделал новую попытку, и на этот раз ответил Берден.

— Была снята трубка. Она валялась на полу. Здесь три трупа. Все застрелены. Мимо вас, должно быть, проехала «скорая помощь» с девушкой.

— Как она?

— Пока не знаю. Была в сознании, но состояние серьезное.

— Вы говорили с ней?

— Конечно. Пришлось. В дом проникли двое, но она видела только одного. Она сказала, что все произошло в восемь или сразу же после восьми. Больше она говорить не могла.

Уэксфорд сунул телефон в карман. Часы на приборной панели показывали двенадцать минут десятого. Когда он узнал о случившемся, то уже был достаточно раздосадован, и это состояние недовольства продолжало нарастать. Сидя за столиком в «Примавере», он пытался подавить в себе чувство антипатии и явного неприятия. И затем, когда уже не в первый раз с его губ готово было сорваться резкое слово и он — исключительно ради Шейлы — сдерживал себя, просигналил телефон. Сейчас он решительно отогнал от себя неприятные воспоминания: думать об этом просто нет времени, он должен сосредоточиться на убийствах в Тэнкред-хаусе.

За деревьями показался освещенный дом, затем его опять поглотила темнота, и он вновь появился, когда Доналдсон выехал на последний участок подъездной дороги и поехал по лужайке. Немного задержавшись перед проемом в низкой каменной ограде, он нажал на газ и проехал к входной двери. В темной воде бездействующего фонтана отражалась скульптура, изображавшая, по всей вероятности, преследование Дафны Аполлоном. Доналдсон объехал ее слева и остановился рядом с остальными машинами.

Дверь была распахнута. Уэксфорд заметил, что в левом западном крыле выломана рама. Войдя внутрь, он оказался в оранжерее с лилиями, у выхода из которой по обеим сторонам на опорах стояли декоративные экраны, как ему показалось, в стиле классицизма братьев Адам, и сразу же за ними арочным проемом открывалась огромная зала. В глаза бросались пятна крови на полу и коврах. На светлом дубовом полу они выглядели словно причудливая карта островного архипелага. Как только к нему подошел Бэрри Вайн, Уэксфорд заметил тело мужчины у подножия лестницы.

Приблизившись, он внимательно осмотрел его. На вид около шестидесяти, высокий, стройный, с красивым лицом и четко очерченными чертами, которые принято называть тонкими.

Кожа на лице успела приобрести желтовато-восковой оттенок. Рот и голубые глаза открыты. Кровь окрасила в алый цвет белоснежную сорочку, проступила темными пятнами на пиджаке. Мужчина был в костюме и галстуке. Он был убит двумя выстрелами с близкого расстояния, пули вошли в грудь и голову, превратив ее в кроваво-коричневое месиво, в котором торчали густые седые волосы.

— Вы знаете, кто это?

Вайн покачал головой.

— Откуда мне знать, сэр? Вероятно, владелец дома.

— Это Харви Копленд, бывший член парламента от Южного Бороуза и муж Дэвины Флори. Я понимаю, вы работаете здесь не так долго, но вы ведь слышали о Дэвине Флори?

— Да, сэр, разумеется.

По лицу Вайна никогда нельзя было сказать, знает он о чем-то или нет. Оно всегда было непроницаемым, манера поведения невозмутимо-спокойная.

Готовя себя к тому, что ему предстояло увидеть, Уэксфорд прошел в столовую, и все же то, что предстало его глазам, заставило его на секунду задержать дыхание. Никто никогда не может привыкнуть окончательно. Он знал, что никогда не сможет спокойно воспринимать подобные сцены.

В комнате работали Берден и фотограф. Кроме них, в комнате находились Арчболд — он обычно составлял описание места преступления и сейчас делал замеры и записи — и двое технических работников из отдела судебно-медицинской экспертизы. При появлении Уэксфорда Арчболд выпрямился, и Уэксфорд сделал ему знак продолжать. После того как он наконец смог задержать взгляд на телах двух женщин, он спросил Бердена:

— Та девушка… Повторите все, что она сказала.

— Их было двое. Все произошло около восьми. Они приехали на машине.

— Как еще можно пройти сюда?

— Они услышали наверху шум. Мужчина, который лежит у лестницы, пошел взглянуть.

Обойдя вокруг стола, Уэксфорд остановился радом с женщиной, чья голова была запрокинута на спинку стула. Отсюда он мог лучше рассмотреть ту, что упала на стол. Он молча глядел на то, что осталось от ее лица, левой щекой уткнувшегося в тарелку, полную крови.

— Это Дэвина Флори.

— Думаю, что да, — тихо отозвался Берден. — А мужчина у лестницы, без сомнения, ее муж.

Уэксфорд кивнул. Его охватило какое-то странное чувство, что-то вроде благоговейного трепета.

— Кто эта женщина? Кажется, была еще дочь.

Второй женщине, должно быть, было лет сорок пять.

Глаза и волосы темные. Лицо абсолютно бесцветное. В жизни она, вероятно, имела очень белую кожу. Женщина была худая, одетая в цветастое хлопчатобумажное платье цыганского стиля, украшенное бусинами и цепочками. Цвета в основном красные, но прежде не такие яркие, как сейчас.

— Видимо, было немало шума.

— Кто-то мог услышать, — сказал Уэксфорд. — Ведь в поместье должны быть еще люди, те, кто обслуживал Дэвину Флори, ее мужа и дочь. Я наверняка знаю, что здесь есть экономка и, возможно, садовник, они живут здесь, в усадебных коттеджах.

— Я уже распорядился. Карен и Гэрри пошли, чтобы разыскать их. Вы, вероятно, заметили, что по дороге сюда нам не попалось ни одного дома.

Уэксфорд обошел вокруг стола, остановился на минуту, затем подошел ближе к телу Дэвины Флори. Ее густые темные с проседью волосы рассыпались по столу слипшимися от крови прядями. На плече красного шелкового облегающего платья — Дэвина Флори тоже была худой — проступило огромное темное пятно. Руки лежали на окровавленной скатерти, словно руки спирита. Это были необычно длинные тонкие руки, такие у женщин бывают редко, разве что на Востоке. Годы почти не тронули их, или же смерть уже сжала вены. На левой руке — простое обручальное кольцо, правая — слегка сжата, словно в попытке схватить окровавленную скатерть.

Странное чувство, охватившее Уэксфорда, продолжало нарастать; он отступил назад, чтобы целиком охватить взглядом эту жуткую сцену насилия и разрушения, когда дверь в столовую с шумом распахнулась и вошел патологоанатом. Пару минут назад он слышал, как к дому подъехала машина, и подумал, что это вернулись Гэрри Хинд и Карен Мэлахайд, но оказалось, что приехал доктор Бэзил Самнер-Куист, человек, которого Уэксфорд считал хуже проклятия. Он предпочел бы иметь дело с сэром Хилари Тремлеттом.

— Господи Боже мой! — произнес Самнер-Куист, — как низко пали власть предержащие!

Дурной вкус, нет, хуже — полное и вызывающее отвращение отсутствие всякого вкуса и такта вообще характеризовало патологоанатома. Как-то он даже назвал удушение с целью грабежа «маленькой пикантной подробностью».

— Я так полагаю, что это она? — С этими словами он ткнул в покрытую кровавыми пятнами спину женщины. Запрет дотрагиваться до трупов распространялся на всех, но только не на него.

— Мы так думаем, — стараясь не показывать неодобрения, ответил Уэксфорд. За сегодняшний вечер он и так продемонстрировал достаточно неодобрения. — Почти наверняка можно сказать, что это Дэвина Флори, мужчина у лестницы — ее муж Харви Копленд, а это, как мы полагаем, ее дочь. Не знаю ее имени.

— Вы закончили? — Самнер-Куист повернулся к Арчболду.

— Могу закончить позже, сэр.

Фотограф сделал последний снимок и вышел из столовой вслед за Арчболдом и двумя экспертами. Самнер-Куист тут же принялся за дело: он поднял голову женщины, схватив ее за копну спутавшихся волос. Его тело загораживало часть изуродованного лица так, что был виден лишь благородный профиль: великолепный высокий лоб, прямой нос, большой четко очерченный рот и все морщинки и линии, придающие лицу индивидуальность.

— Она уже была бабушкой, когда подцепила его, верно? По крайней мере лет на пятнадцать старше.

Уэксфорд опустил голову.

— Я как раз читал ее книгу, первую часть автобиографии. Жизнь, как говорится, полная приключений и неожиданностей. Вторая часть так и останется ненаписанной. И все равно, осмелюсь заметить, в мире и так слишком много книг — Самнер-Куист резко и неприятно рассмеялся. — Говорят, что в старости все женщины становятся похожими либо на козлов, либо на мартышек. Она была мартышкой. А ведь точно, правда? Ни одного дряблого мускула.

Уэксфорд вышел из комнаты. Он чувствовал, что Берден вышел вслед за ним, но не обернулся. Злость и негодование, усиленные сейчас всем происходящим, готовы были выплеснуться наружу.

— Когда я его убью, то, по крайней мере, вскрытие будет делать старина Тремлетт, — холодно произнес он.

— Дженни — большая поклонница ее книг, — сказал Берден, — тех, что по антропологии или как они там называются. Думаю, что они имеют отношение и к политике. Замечательная женщина, действительно. Неделю назад я подарил Дженни ко дню рождения ее автобиографию.

В залу вошла Карен Мэлахайд.

— Я не очень поняла, что мне надо делать, сэр. Я знала, что вы захотите поговорить с Гаррисонами и Гэббитасом, пока еще не слишком поздно, поэтому я просто изложила им факты. Похоже, они в шоке.

— Вы все сделали правильно, — бросил Уэксфорд.

— Я сказала им, что вы подойдете примерно через полчаса, сэр. Их дома — они слегка удалены друг от друга — в двух минутах по дорожке, что ведет из сада с задней стороны дома.

— Покажите.

Она повела его к боковой стороне западного крыла, мимо окна с выломанной рамой, и показала туда, где дорога, обходя сад, исчезала в темноте.

— Две минуты на машине или пешком?

— Пешком, пожалуй, минут десять, но я объясню Доналдсону, как проехать, хорошо?

— Объясните мне, я пойду пешком.


Договорились, что Доналдсон вместе с Бэрри Байном подъедут позже. Уэксфорд направился по дорожке, отделенной от сада высоким кустарником. С другой стороны вплотную подступал лес. Взошла луна, и туман почти пропал. На тропу, куда не достигал отблеск дуговых ламп, деревья отбрасывали мягкие черные тени, а луна окрашивала ее в зеленоватые мерцающие тона. Четкими черными силуэтами на небе выделялись поражающие взор гиганты, посаженные десятки лет назад, даже ночью можно было видеть, что это прекрасные, необычные деревья, необычные своей высотой, причудливой формой кроны, изогнутостью ветвей. Их тени были похожи на буквы иврита, выведенные на старом свитке.

Уэксфорд думал о смерти и о том, как сталкивается, казалось бы, несовместимое. О том, что самое уродливое и безобразное произошло в таком красивом месте. О том, что совершенство, которое должно существовать по праву, так не по праву оскорблено. Воспоминания о забрызганной кровью комнате и столе, словно залитом краской, заставили его содрогнуться.

А здесь, совсем рядом, другой мир. В этой тропе было что-то величественное. Окружающий лес представал зачарованным островом из другой, нереальной жизни, здесь могли бы происходить события из «Волшебной флейты», он был как декорация к сказке, как иллюстрация, а не просто живой лес. Ноги Уэксфорда ступали по толстому слою сосновых игл, но шагов не было слышно. Тропа извивалась, и за каждым поворотом открывались все новые и новые группы лиственниц и араукарий с причудливо переплетенными ветвями, напоминавшими привязанных к ним древних рептилий, кипарисы с уходящими в небо острыми верхушками, сосны с плотными упругими кронами, стройные зеленые можжевельники с маленькими круглыми шишечками. Свет поднимающейся луны становился ярче, освещая это буйство хвойного леса, заливая тропы и аллеи, пропадая временами в гуще безлистых ветвей и толстых, словно сплетенные канаты, стволов.

Природа, которая должна была бы взбунтоваться, наполнить этот лес воем своих обитателей, привести в движение ветви деревьев, оставалась тиха и безмятежна. Эта тишина была почти неестественна. Ни шороха вокруг.

Сделав еще один поворот, Уэксфорд увидел, что лес поредел и впереди обозначилось некое пространство. Тропа сузилась, ведя его сквозь сосны и ели. В конце тропинки показались огоньки домов.


Тем временем Бэрри Вайн и Карен Мэлахайд поднялись на второй и третий этажи, чтобы проверить, нет ли еще мертвых тел. Интересно, что может быть там, наверху. Берден же тем не менее старался не подходить близко к телу Харви Копленда до тех пор, пока Арчболд не очертил его положение и не сделал необходимые замеры; фотограф снял его с разных точек, и патологоанатом провел предварительный осмотр. Чтобы подняться наверх, Бердену пришлось бы переступить через правую руку тела, лежащую на нижней ступеньке. Вайн и Карен переступили, но щепетильность и внутреннее ощущение, что удобно, а что нет, останавливали Бердена. Он пересек залу и заглянул в соседнюю комнату, оказавшуюся гостиной.

Прекрасно обставленная, безукоризненно чистая — музей красивых вещей и произведений искусства. Он по-другому представлял себе обстановку в жилище Дэвины Флори, более небрежной, богемной, что ли. В своем воображении он видел ее в широком платье или брюках, задумчиво сидящей перед каким-нибудь антикварным столом в большой, теплой и неприбранной комнате, она пьет вино и беседует с кем-то далеко за полночь. И комната всегда представлялась ему чем-то вроде банкетного зала. И в нем была Дэвина Флори, одетая как патрицианка из греческой трагедии. Смущенно улыбнувшись, он еще раз оглядел окна, украшенные лепниной, портреты в позолоченных рамах, жардиньерки с каланхоэ и папоротниками, мебель восемнадцатого века на витых ножках и тихо закрыл дверь.

В конце восточного крыла, за залой находились две комнаты, вероятно служившие кабинетами ей и ему, еще одна выходила в большое застекленное помещение, заставленное растениями. Должно быть, один из них или оба были страстными садовниками. В воздухе стоял сладкий запах цветущих нарциссов и гиацинтов, смешанный с запахом другой зелени, атмосфера была мягкой и влажной, какая обычно бывает в теплице.

Сразу же за столовой Берден обнаружил библиотеку. Как и в первой, во всех этих комнатах царили порядок и чистота. Возможно, как и в некоторых других особняках, часть комнат бывает открыта для публики. Книги в библиотеке были закрыты шпалерными дверцами, состоящими из мелких рам темно-красного дерева и красивого сияющего чистотой стекла. На пюпитре лежала только одна книга, она была открыта. С того места, где он стоял, Берден заметил, что шрифт в книге старый. Небольшой коридор вел в кухню и хозяйственные помещения.

Кухня была большой и без всяких «углов». Похоже, что недавно ее отделали заново, и теперь она выглядела как кухня на сельской ферме, но Бердену показалось, что дверцы на шкафах не сосновые, а из дуба. В таком большом доме выход из кухни вряд ли можно назвать «задней дверью». Мягко ступая, Берден подошел к открытым дверям: за одной из них оказалась прачечная — стиральная машина, сушилка, гладильная доска; за другой — что-то вроде подсобного помещения с полками, шкафами и вешалками с верхней одеждой. Чтобы выйти во двор, надо было пройти еще через одну комнату.

Оглянувшись, он увидел, что вошел Арчболд. Тот молча кивнул. Двери запиралась на засовы, в замке торчал ключ. Берден никогда не прикасался к дверным ручкам, неважно, был ли он в перчатках или нет.

— Думаете, они проникли отсюда?

— Возможно, не так ли, сэр? А как же еще? Все остальные двери заперты.

— Только если им не открыли. Они могли пройти через парадную дверь, кто-то открыл и впустил их.

Затем вошел Чепстоу и снял отпечатки с дверной ручки, дощечки под ней и косяка. Надев на правую руку хлопчатобумажную перчатку, он осторожно повернул ручку. Она поддалась, и дверь открылась. Навстречу пахнул прохладный воздух, и они увидели темноту, рассеянную зеленоватым лунным светом. Приглядевшись, Берден различил высокую кустарниковую изгородь, окружавшую мощеный двор.

— Кто-то оставил дверь незапертой. Может, экономка, когда уходила домой. Может быть, она всегда оставляла ее незапертой, а хозяева запирали ее, только ложась спать.

— Возможно, — ответил Берден.

— Жуткое дело запирать двери самому, живя в таком изолированном месте.

— Очевидно, они этого не делали, — сердито произнес Берден.

Пройдя через прачечную, он шагнул еще в одну дверь и оказался в небольшом заднем коридоре со стоящими вдоль стен шкафами. Лестница, намного уже главной, уходила вверх между стенами. Похоже, это и была та самая «черная лестница», принадлежность больших старых домов, о которой Берден слышал, но вряд ли когда-либо видел. Он поднялся и вышел в другой коридор с открытыми по обеим сторонам дверями.

Спальням, казалось, нет конца. Наверное, живя в таком огромном доме, можно и забыть, сколько же в нем спален. Идя по коридору, он зажигал и выключал свет. Коридор повернул влево, и Берден понял, что находится в западном крыле над столовой. Единственная дверь была закрыта. Открыв ее, он левой рукой нащупал на стене выключатель и зажег свет.

Глазам его предстал тот самый беспорядок, в котором, по его представлениям, должна была жить Дэвина Флори, но уже через секунду он понял, что именно здесь побывал убийца. Или двое убийц? И они создали этот беспорядок. Как сказала Карен Мэлахайд? «Они перевернули ее спальню вверх дном, что-то искали».

Постель в порядке, но покрывало и подушки сброшены. Ящики двух ночных столиков, а также оба ящика туалетного столика выдвинуты. Дверца гардероба раскрыта, рядом на ковре валялась туфля. С оттоманки, стоящей у изножия постели, откинута розово-золотистая с цветочным рисунком шелковая накидка.

Как странно, подумал Берден. Первоначальное представление о том, какой образ жизни должна была вести Дэвина Флори, каким человеком она была, вновь всплыло в памяти. Именно так он и представлял раньше ее спальню: ежедневно ее убирали и приводили в порядок, но на следующий день она превращалась в то, что он сейчас видел. И не из-за наплевательского отношения к труду служанки, а потому, что она просто не замечала этого, ей было безразлично, убрано вокруг или нет. Но, как оказалось, в жизни все выглядело по-другому. И беспорядок этот произвел убийца.

Так почему же тогда у него возникло ощущение, что что-то здесь не так? Красная кожаная шкатулка для драгоценностей пуста и валяется на полу. Разве не достаточно ясно?

Берден удрученно покачал головой. Нет, по его представлениям, у Дэвины Флори не могло быть таких драгоценностей, которые она положила бы в шкатулку.


В небольшой гостиной Гаррисонов собралось пять человек, и в ней стало уже тесно. Пригласили также лесника Джона Гэббитаса, жившего в соседнем доме. Стульев в комнате на всех не хватило, и еще один пришлось принести сверху. Бренда Гаррисон настоятельно предлагала чаю, пить который ни у кого не было желания, но Уэксфорд решил, что небольшая разрядка никому не повредит.

Сама хозяйка дома выглядела спокойной. За те полчаса, что предшествовали приходу Уэксфорда, она уже успела оправиться от известия. И тем не менее ее оживленность приводила его в замешательство. Так мог вести себя человек, которому Вайн и Карен Мэлахайд рассказали о каком-то незначительном происшествии, случившемся в доме хозяев, — обвалился, например, небольшой кусок крышы или протекла вода. Хозяйка суетилась с чашками и оловянным подносом с печеньем, в то время как ее муж с ошеломленным видом сидел в углу, время от времени, словно не веря, поводя головой и глядя перед собой немигающими глазами.

Прежде чем выйти на кухню вскипятить чайник и взять поднос, она вела себя даже слишком активно и беспокойно. Она подтвердила его опознание. Да, мертвый мужчина у лестницы действительно Харви Копленд, а старшая из двух женщин — Дэвина Флори. Вторая женщина, безусловно, Наоми, дочь Дэвины Флори. Несмотря на высокое социальное положение работодателей, выяснилось, что все они называли друг друга по имени — Дэвина, Харви, Наоми и Бренда. Она даже на минутку задумалась, вспоминая фамилию Наоми. Ах да, Джонс, миссис Джонс, но девочка называла себя Флори.

— Девочка?

— Дэйзи — дочь Наоми и внучка Дэвины. У нее тоже было имя Дэвина, в своем роде Дэвина Флори-младшая, ну, вы понимаете, но они называли ее Дэйзи.

— Почему «было»? Она жива.

Она слегка пожала плечами. В ее тоне Уэксфорду послышались негодующие нотки, вероятно, потому, что она ошиблась.

— Ах так. Мне показалось, что ваша женщина-полицейский сказала, будто они все убиты.

После этого она приготовила чай.

Уэксфорд уже понял, что из трех приглашенных человек основную информацию они получат от нее. Ее очевидная бездушность и почти отталкивающее безразличие не имели особого значения. Именно поэтому она могла дать лучшие свидетельские показания. Джон Гэббитас, молодой человек лет двадцати пяти, сообщил, что живет в одном из домов, принадлежащих Тэнкред-хаусу, и следит за лесом, он также работает и на себя — как лесник и специалист по деревьям, и домой вернулся всего час назад, так как выполнял одну работу на другом конце графства. Со времени приезда Уэксфорда и Вайна Кен Гаррисон не проронил ни слова.

— Когда вы их видели в последний раз? — задал вопрос Уэксфорд.

Мгновенно последовал ответ жены. Она не относилась к женщинам, которые задумываются.

— В семь тридцать. Точно, как часы. Если она никого не приглашала к обеду. Когда обедали только они вчетвером, я им готовила, накрывала, ставила все на столик с подогревом и вкатывала в столовую. Наоми всегда раскладывала, так мне кажется. Я, правда, никогда не видела. Дэвина любила садиться за стол ровно в семь сорок пять. В одно и то же время каждый вечер, когда она бывала дома. Всегда одна и та же процедура.

— И все было так сегодня вечером?

— Всегда одна и та же процедура. Я вкатила столик в половине восьмого. Суп, палтус и абрикосы с йогуртом. Я заглянула из serre, все были там…

— Откуда?

— Из serre. Они так ее называли, теплицу. Я сказала, что ухожу, и вышла, как обычно, через заднюю дверь.

— Вы заперли ее?

— Конечно нет. Я никогда не запираю. И потом, в доме еще была Биб.

— Биб?

— Она помогает. Приезжает на велосипеде. В какие-то дни она утром работает где-то еще, поэтому, как водится, приезжает днем. Когда я уходила, она домывала холодильник и сказала, что уходит через пять минут. — И тут ее неожиданно осенило. Впервые за все время в лице появилось какое-то подобие цвета. — Кошка, с кошкой все в порядке? Не может быть, чтобы они убили и кошку!

— Я, по крайней мере, не знаю, — ответил Уэксфорд. — Ну нет, наверняка нет.

И, прежде чем он смог что-то добавить, заранее стараясь подавить иронию, она восклинула:

— Значит, только люди. Слава Богу!

Уэксфорд выдержал паузу.

— Вы что-нибудь слышали около восьми? Шум машины? Выстрелы?

Он знал, что выстрелы отсюда услышать нельзя. Те, что прозвучали в доме. Она покачала головой.

— Машины здесь не ездят. Здесь дорога кончается. Есть только главная подъездная дорога и проселочная.

— Проселочная?

Ответила она ему, едва сдерживая раздражение. Женщина принадлежала к тем людям, которые считают, что все остальные, как и они сами, должны знать распорядок, правила и все ходы-выходы их маленького замкнутого мирка.

— Та самая, что идет от Помфрет-Монакорума, понимаете?

— По ней я возвращался домой, — вставил Гэббитас.

— Когда это было?

— Двадцать минут девятого или в половине. Я никого не видел, если вы это хотите узнать. Никаких машин или чего-то в этом роде мне не встретилось.

Уэксфорд нашел такой поворот в разговоре весьма удачным. И тут заговорил Кен Гаррисон. Он произносил слова медленно, словно испытывая боль в горле и стараясь контролировать голос.

— Мы ничего не слышали. Буквально ни звука. — И затем, как будто удивляясь собственным словам, добавил: — Здесь никогда ничего не слышно. Отсюда невозможно услышать, что происходит в доме.

Остальные, похоже, давно осознали и приняли случившееся. Миссис Гаррисон — мгновенно. Ее замкнутый мир изменился, но она продолжала сопротивляться, муж же вел себя так, словно только что узнал о трагедии.

— Все мертвы? Вы говорите — все мертвы?

Для Уэксфорда его вопрос прозвучал как слова из «Макбета», хотя он не был до конца уверен. Многое сегодня напоминало «Макбета».

— Молодая девушка, мисс Флори, Дэйзи, она жива.

Жива ли, мелькнуло у него в голове. Может, еще жива? Следующие слова Гаррисона потрясли его. Он думал, что такое уже невозможно, но оказалось, что возможно.

— Странно, что они ее не прикончили, правда?

Бэрри Вайн кашлянул.

— Еще чашку чаю? — поинтересовалась Бренда Гаррисон.

— Нет, спасибо, уже поздно и нам надо идти. Ведь вам пора спать.

— Значит, вы закончили с нами, так?

Возможно, это было его любимое слово. При этом

Кен Гаррисон как-то остекленело-задумчиво посмотрел на Уэксфорда.

— Закончили? Никоим образом. Мы с вами еще поговорим. И не дадите ли вы мне адрес Биб? Как ее полное имя?

Никто не знал. Адрес у них был, но фамилию они не знали. Просто Биб.

— Спасибо за чай, — произнес Вайн.

В дом Уэксфорд вернулся на машине. Самнер-Куист уже ушел. Арчболд и Уилсом работали наверху.

— Забыл сказать: после того как поступило известие, я дал распоряжение расставить посты на дорогах, ведущих отсюда, — сообщил ему Берден.

— Как? Еще до того, как вы все увидели?

— Понимаете, я знал, что… много крови. Когда девушка позвонила по 999, она сказала: «Они все мертвы». Считаете, что я перестарался?

— Нет, — медленно проговорил Уэксфорд, — совсем нет. Думаю, вы поступили правильно, насколько вообще есть возможность перекрыть дороги. Я хочу сказать, что отсюда должна быть масса путей.

— В действительности, нет. Та, что они называют проселочной, идет к Помфрет-Монакоруму и Черитону. Основная дорога выходит прямо на шоссе В-2428, ведущее в город, и там, в километре от нее, как раз оказалась дежурная полицейская машина. В другом направлении, как вы знаете, дорога идет на Кэмбери-Эшез. Нам просто повезло. Двое полицейских в дежурной машине знали о случившемся уже через три минуты после звонка девушки, но они поехали туда другим путем, должно быть, по проселочной дороге, и потом на удачу вряд ли приходилось рассчитывать: у нас не было ни хотя бы приблизительного описания, ни номера машины, и вообще неизвестно, что и кого искать. Мы и сейчас не знаем. Я больше ни о чем не мог ее спросить, разве не так, Редж? Я думал, она умирает.

— Конечно, не могли. Конечно.

— Молю Бога, чтобы она не умерла.

— И я тоже, — ответил Уэксфорд. — Ей только семнадцать.

— Естественно, надо надеяться, что она выживет, но я думал о том, что она может рассказать нам. Практически все. А вы как считаете?

Уэксфорд ничего не ответил, только посмотрел на него.

Глава 5

Девушка могла рассказать им все. Дэвина Джонс, которую звали Дэйзи Флори, могла сообщить им, когда приехали убийцы и как они проникли в дом, как они выглядели и даже, вероятно, что они хотели и что взяли. Она их видела и, может быть, разговаривала с ними. Она также могла видеть и их машину. Уэксфорд считал такое вполне возможным, поскольку девушка из интеллигентной семьи и, как он предполагал, наблюдательна. И он очень надеялся, что она выживет.

Вернувшись домой в полночь, он было подумал позвонить в больницу и справиться о ней. Но что это даст, если он узнает, жива она или нет?

Если ему скажут, что она умерла, он не уснет, потому что будет думать о том, как она была молода и что впереди у нее была вся жизнь. Не уснет еще и (лучше быть честным до конца) по той причине, которую имел в виду Берден: если она умерла, то дело сильно осложнится. Но если он узнает, что она жива и поправляется, то он начнет продумывать будущий разговор с ней.

В любом случае этого ему не скажут, скажут, что она либо скончалась, либо «в том же состоянии», либо «удовлетворительно». И потом с ней женщина, полицейский констебль Розмари Маунтджой, она до утра будет дежурить у палаты, а в восемь ее сменит другая женщина-констебль Энн Леннокс.

Он тихо поднялся наверх посмотреть, не легла ли Дора. Через открытую дверь в спальню проник свет. Он упал не на ее лицо, а широкой полосой высветил лежащую поверх одеяла руку, маленькую, аккуратную руку с закругленными розовыми ноготками. Она спала, и дыхание ее было медленным и ровным. Да, она засыпала легко, даже после того, что произошло вечером. Тем самым вечером, когда они обедали с Шейлой и этим четвертым, в отношении которого он уже употреблял эпитет «отвратительный». Он чувствовал какое-то необоснованное раздражение. Уэксфорд тихо прикрыл дверь и, спустившись вниз, прошел в гостиную, где на полке для газет принялся искать выпуск журнала «Индепендент он санди» двухдневной давности.

Страницы с обозрениями, рецензиями и критикой еще были на месте, засунутые между «Радио таймс» и каким-то журнальчиком фривольного содержания. Он искал интервью Уин Карвер и большую фотографию, занимавшую, насколько он помнил, целый разворот. Усевшись в кресло, он развернул газету на нужной странице. На него смотрело лицо, которое час назад он видел уже мертвым, когда Самнер-Куист бесцеремонно, как палач отрубленную голову, приподнял ее со стола, схватив за волосы.

Комментарий представлял собой единственную колонку текста с левой стороны разворота. Уэксфорд перевел глаза на фотографию. Это был такой портрет, спокойно смотреть на который могла лишь женщина, достигшая ошеломляющего успеха отнюдь не благодаря своей молодости и красоте. Лицо было покрыто даже не морщинами, а скорее шрамами, которые оставляют только время и возраст. Нос похож на клюв, а изогнутые в полуулыбке губы говорили об ироничности характера и доброте. Из-под морщинистых век на Уэксфорда смотрели молодые темные глаза с удивительно чистыми, без малейших склеротических покраснений белками; казалось, что эти глаза видят человека насквозь.

Заголовок гласил: «Дэвина Флори. «Маленькая негодница большого семейства»[1]. Первый том автобиографии. Издательство «Сент-Джайлз пресс». Цена 16 фунтов». Уэксфорд перевернул страницу и увидел ранние фотографии Дэвины Флори: маленькая девочка в бархатном платьице с кружевным воротником, через десять лет — молодая девушка с лебединой шеей, загадочной улыбкой, короткой стрижкой, одетая в прямое по тогдашней моде платье с поясом по бедрам.

Шрифт поплыл перед глазами, и Уэксфорд широко зевнул. Он слишком устал, чтобы читать, и, оставив газету на столе, поднялся в спальню. Прошедший вечер был необыкновенно долгим, как и вереница событий, начавшихся с обеда с Шейлой и этим отвратительным типом. Но это, казалось, было уже очень давно.


Пока человек читающий искал нужное ему в журнале, человек нечитающий обращался за помощью к книге.

Берден вошел в дом под пронзительные крики своего сына. К тому времени как он поднялся наверх, Марк успокоился на руках матери и крики стихли. Берден слышал, как жена уверенным тоном преподавателя, действовавшим как моментальное успокоительное, объясняла, что диплодоки, эти позвоночные пресмыкающиеся, не жили на земле два миллиона лет назад и уж в любом случае никогда не водились в шкафу для игрушек.

Когда Дженни вошла в спальню, Берден был уже в постели. Он сидел, облокотившись на подушки и держа на коленях книгу «Маленькая негодница большого семейства», ту самую, что подарил жене ко дню рождения. Поцеловав его, Дженни принялась подробно описывать сон Марка, что на какое-то время отвлекло Бердена от биографической справки, напечатанной на суперобложке. И тогда он решил ничего не рассказывать ей о случившемся. До утра. Дженни искренне восхищалась покойной, следила за ее путешествиями и собирала ее книги. Вчера вечером, в постели, они говорили об этой книге, о детстве Дэвины Флори и о том, что оказало на нее влияние в ранние годы, вследствие чего она стала личностью, выдающимся антропологом и «геосоциологом».

— Я не дам тебе книгу, пока сама не прочту, — сонно пробормотала она, отворачиваясь и зарываясь головой в подушку. — И вообще, гаси свет.

— Еще пару минут. Только начну. Спокойной ночи, дорогая.

В отличие от многих писателей, достигших определенного возраста, Дэвина Флори не делала секрета из даты своего рождения. Ей было семьдесят восемь, она родилась в Оксфорде и была самой младшей из девяти детей в семье профессора греческого языка. Получила образование в колледже Леди Маргарет Холл, позже — докторскую степень в Лондонском университете; в 1935 году вышла замуж за аспиранта Оксфорда Десмонда Кэткарта Флори. Вместе они начали выкупать заложенные сады его фамильного имения Тэнкред-хаус в Кингсмаркхэме и сажать деревья знаменитого леса.

Дочитав биографическую справку до конца, Берден выключил свет и, глядя в темноту, задумался над прочитанным. В 1944 году Десмонд Флори погиб во Франции, за восемь месяцев до рождения дочери Наоми. Через два года Дэвина Флори отправилась в путешествие по Европе и Ближнему Востоку, вторично вышла замуж в 1951 году. Остальное Берден уже не помнил, ни имени нового мужа, ни названий ее работ.

Все это не играло роли. То, что Дэвина Флори была столь известной особой, теперь имеет не больше значения, чем если бы она оказалась тем, что Берден называл «обычным человеком». Возможно, убийцы не имели понятия о том, кто она такая. Многие, с кем Бердену приходилось иметь дело в своей работе, даже не умели читать. Преступник или преступники, совершившие убийство в Тэнкред-хаусе, видели в ней всего лишь женщину, владеющую драгоценностями и живущую в изолированном месте. Она и ее муж, а также дочь и внучка беспомощны, никто их не охраняет, так что этого было достаточно.


Когда Уэксфорд проснулся, первое, что он увидел, был телефон. Обычно взгляд его утыкался в маленький черный будильник фирмы «Маркс и Спенсер», который либо издавал резкий неприятный звон, либо готов был вот-вот зазвонить. Он не мог вспомнить номер телефона больницы в Стоуэртоне, но констебль Маунтджой наверняка позвонила бы, если бы что-нибудь случилось.

На коврике под дверью среди почты лежала открытка от Шейлы. Четыре дня назад она отправила ее из Венеции, куда ездила с этим человеком. Открытка изображала мрачный интерьер церкви в стиле барокко, кафедру проповедника и нависающий над ней занавес, вероятно мраморный, но столь искусно сделанный, что он выглядел как ткань. Шейла писала: «Только что посмотрели Гесути, самую забавную и любимую церковь Гэса. Прошу не путать, как он выражается, с Гесоти. От каменного пола мерзнут ноги, и вообще здесь холодно. Целую — Ш».

Из-за него она становится такой же манерной, как и он. Уэксфорд задумался: что означает эта открытка? И что же это за забавная церковь?

Сунув в карман бумаги о Дэвине Флори, он поехал на работу. Там уже начали вывозить часть мебели и оборудование, чтобы организовать выездное следствие в Тэнкред-хаусе. Все следствие будет вестись оттуда. Районный уполномоченный Хинд сообщил, что один из промышленников Кингсмаркхэма, изготовитель оргтехники, предлагает им в качестве добровольной помощи, причем бесплатно, компьютеры, ксероксы, лазерные принтеры и вспомогательные материалы к ним, матобеспечение и факс.

— Его директор по производству — председатель местного отделения консервативной партии, — добавил Хинд. — Зовут Пэджет, Грэм Пэджет, он недавно звонил мне. Говорит, что именно так надо проводить в жизнь политику правительства — борьбой с преступностью должен заниматься каждый.

Уэксфорд хмыкнул.

— С такой поддержкой нам это под силу, сэр.

— Да, очень любезно с его стороны, — рассеянно ответил Уэксфорд. Решив пока туда не ехать, он, чтобы не терять зря времени, возьмет с собой Бэрри Вайна и разыщет эту женщину по имени Биб.

Все должно было быть ясно в этом деле. Либо это убийство с целью ограбления, либо убийство в процессе ограбления. Два бандита украли машину и отправились за драгоценностями Дэвины Флори. Возможно, они читали «Индепендент он санди», правда, там ничего не говорилось о драгоценностях, разве что только об обручальном кольце, которое носила Дэвина. Вероятнее всего, они могли что-нибудь прочесть в «Санди пипл». Если умеют читать. Несомненно, что это бандиты, причем знающие эти места. Один знал все, другой, его сообщник, кореш, мог не знать, они познакомились в тюрьме…

Кто-то связан со слугами. Может, с Гаррисонами? Или с этой Биб? Она живет в Помфрет-Монакорум, а значит, может ездить домой по проселочной дороге. И Уэксфорд представил себе проселочную дорогу, по которой уезжали убийца и его сообщник. Что ж, это наиболее вероятный путь их отхода, особенно если учесть, что один из них, должно быть, хорошо знает местность. Уэксфорд почти слышал, как один говорит другому, что это лучший путь, чтобы не наткнуться на случайного бродягу.


Лес отделял Помфрет-Монакорум от Тэнкред-хауса и Кингсмаркхэма, да и от остального мира тоже. Дорога позади леса вела в Черитон и Помфрет. Сохранились полуразрушенные стены аббатства, церковь, разоренная Генрихом VIII, а позже Кромвелем, стояла в стороне, так что все местечко состояло лишь из кучки домов и небольшого муниципального здания. Вдоль дороги на Помфрет в ряд стояли три сложенных из валуна домика, крытых шифером.

В одном из них жила Биб, хотя ни Уэксфорд, ни Вайн не знали, в каком именно. Единственное, что сказали им Гаррисоны и Гэббитас, так это, что он стоит в ряду, который называется Эдит-коттаджес.

На среднем домике, прикрепленная к камню над окошком на верхнем этаже, висела табличка с этим названием и датой — 1882. Дома нуждались в покраске и потому выглядели не лучшим образом. Над каждой крышей торчала телевизионная антенна, а из окна спальни левого домика высовывалась «тарелка». У стены правого домика стоял велосипед, а за воротами перед газончиком был припаркован фургон «форд-транзит». В саду среднего дома виднелся деревянный сарайчик на бетонном основании, вокруг цвели желтые нарциссы, в садиках домов справа и слева цветов не было, а тот, у двери которого они заметили велосипед, и вовсе зарос сорняками.

Поскольку Бренда Гаррисон сказала, что Биб ездит на велосипеде, они для начала решили заглянуть в правый дом. Дверь открыл молодой человек, высокий, очень худой, в голубых джинсах и фуфайке американского университета, настолько выношенной, застиранной и полинявшей, что на сероватом фоне различались лишь буквы «у» от «университета» и заглавные «с» и «т». У него было девчоночье лицо, вернее, симпатичной девчонки-сорванца. Наверное, юноши, исполнявшие роли героинь в драмах шестнадцатого века, очень походили на него.

— Привет, — произнес он, но как-то медленно и сонно. Он растерялся и посмотрел мимо Уэксфорда на стоявшую напротив машину, затем осторожно взглянул ему в лицо.

— Следственный отдел Кингсмаркхэма. Мы ищем женщину по имени Биб. Она живет здесь?

Молодой человек изучал удостоверение Уэксфорда с большим интересом. Или даже с беспокойством. На лице его вдруг появилась ленивая улыбка, отчего он стал больше похож на парня. Откинув со лба длинную прядь черных волос, он сказал:

— Биб? Нет. Не здесь. В соседнем доме. В среднем. Это насчет убийства в доме Дэвины Флори? — поколебавшись, спросил он.

— А как вы узнали об этом?

— Передавали утром по телевидению, — и добавил, словно это могло интересовать Уэксфорда: — В колледже мы проходили ее книгу. У меня был курс по английской литературе.

— Понятно. Большое спасибо, сэр. Мы больше не побеспокоим вас.

Пока не предъявлено официального обвинения, в полиции Кингсмаркхэма ко всем обращались «сэр» или «мадам», или по имени. Так соблюдались вежливость и одно из правил Уэксфорда.

Если молодой человек походил на девушку в мужском одеянии, то Биб вполне могла бы быть мужчиной, во всяком случае, природа обделила ее женскими признаками. Возраст ее также оставался загадкой. Ей могло быть и тридцать пять, и пятьдесят пять. Темные короткие волосы, красноватое блестящее лицо, словно только что тщательно вымытое мылом, ногти на крупных руках подстрижены лопаткой. В одном ухе поблескивала маленькая золотая сережка.

Когда Вайн объяснил, зачем они пришли, она кивнула и затем добавила:

— Я видела по телевизору. Невозможно поверить.

Голос был хрипловатый, ровный, на редкость невыразительный.

— Можно пройти?

Вопрос этот не показался ей обычной формальностью. Прежде чем медленно кивнуть, она, казалось, обдумала его с разных точек зрения.

Велосипед ее стоял в прихожей у стены, оклеенной обоями горохового цвета, выцветшими до бежевого. Своей обстановкой гостиная напоминала обиталище очень старой женщины, в ней стоял специфический запах камфоры, тщательно сохраняемой и не очень чистой одежды и чего-то сладкого; чувствовалось, что окна открываются редко. Войдя в комнату, Уэксфорд ожидал увидеть в кресле ее древнюю мать, но ошибся — в гостиной никого больше не было.

— Для начала скажите, пожалуйста, ваше полное имя, — сказал Вайн.

Если бы вдруг Биб предстала перед судом, вынесшим ей окончательное и безапелляционное обвинение в убийстве и у нее не было бы адвоката, то вряд ли можно представить себе более осторожное поведение. Она взвешивала каждое слово. Свое имя произносила медленно и как бы неохотно, запинаясь перед каждым словом.

— Э-э-э, Берил, э-э-э, Агнес, э-э-э, Мью.

— Берил Агнес Мью. Насколько мне известно, вы работаете неполный рабочий день в Тэнкред-хаусе и были там вчера днем, не так ли, мисс Мью?

— Миссис. — Она перевела взгляд с Вайна на Уэксфорда и повторила еще раз, с ударением: — Миссис Мью.

— Извините. Вы были там вчера днем?

— Да.

— И что вы делали?

Последовала такая реакция, как будто на нее обрушился удар. Или ей выразили абсолютное недоверие и подозрение в преступлении против человечества. Вопрос Вайна ошеломил ее, и, окаменев, она несколько секунд смотрела на него, прежде чем пожать большими тяжелыми плечами.

— Что вы там делаете, миссис Мью?

Женщина снова задумалась. Она сидела неподвижно, двигались только ее глаза, и то как-то странно, не как у всех, но после этого вопроса они и вовсе начали вращаться. Затем прозвучало нечто невразумительное:

— Они называют это черной работой.

— Значит, вы делаете уборку, миссис Мью, — произнес Уэксфорд. — Понятно. Моете полы, стены и тому подобное?

Утвердительный кивок.

— Кажется, вы мыли холодильник?

— Холодильники. У них три. — Она покачала головой из стороны в сторону. — Видела по телевизору. Не могу поверить. Вчера все было хорошо.

Как будто, подумал Уэксфорд, обитатели Тэнкред-хауса подверглись нашествию чумы.

— Когда вы ушли домой?

Если произнесение даже собственного имени вызвало у нее некую задумчивость, то, как ожидал Уэксфорд, ответ на такой вопрос потребует нескольких минут глубокого раздумья, но Биб ответила быстро:

— Они начали обедать.

— Вы хотите сказать, что мистер и миссис Копленд, миссис Джонс и мисс Джонс уже были в столовой?

— Я слышала, как они разговаривают, а дверь закрыта. Я задержалась с холодильником, а потом снова включила его. Руки очень замерзли, и я немножко подержала их под горячей водой. — Она приложила усилия, чтобы произнести такую длинную фразу, и потому на минуту замолчала. Казалось, она восстанавливает силы. — Взяла пальто и пошла за велосипедом, туда, за дом, где кусты, таким полукругом.

Интересно, подумал Уэксфорд, она когда-нибудь разговаривала со своим соседом-американцем, а если разговаривала, то понимает ли он ее?

— Вы заперли за собой заднюю дверь?

— Я? Нет. Запирать двери не моя работа.

— Так, значит, это могло быть в котором часу? Без десяти восемь?

Раздумье.

— Наверное.

— Как вы добрались домой? — спросил Вайн.

— На велосипеде. — От его глупости она просто пришла в негодование. Мог бы и знать. Все знают.

— Как вы ехали, миссис Мью? По какой дороге?

— По проселочной.

— Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

Но она и так постоянно думала. Поэтому дело продвигалось медленно.

— По дороге домой вам не попадалась машина? Вы кого-нибудь встретили? Вас кто-нибудь обгонял? На проселочной дороге? — Вопрос явно нуждался в пояснении. — Машина, или фургон, или что-то вроде того, что стоит у соседнего дома?

Уэксфорд испугался, что вопрос Вайна наведет ее на мысль, что в преступлении может быть замешан сосед-американец. Биб встала и посмотрела в окно в ту сторону, где стоял «форд-транзит». Лицо выражало замешательство, и она прикусила губу. Наконец произнесла:

— Вот эта?

— Нет-нет, любая машина. Просто какая-нибудь машина. Вчера вечером, когда вы ехали домой, вам попалась какая-нибудь машина?

Она задумалась. Кивнула головой, потом покачала из стороны в сторону и сказала:

— Нет.

— Вы в этом уверены.

— Да.

— Сколько времени вам надо, чтобы добраться домой?

— Я еду домой вниз по холму.

— Да. Так сколько времени у вас на это ушло вчера?

— Минут двадцать.

— И вы никого не встретили? Даже Джона Гэббитаса в «лендровере»?

На лице появились проблески выражения. Оно отразилось в ее беспокойных глазах.

— Он так говорит?

— Нет-нет. Вряд ли вы его встретили, если вы вернулись домой, скажем, в восемь пятнадцать. Большое спасибо, миссис Мью. Покажите нам, пожалуйста, дорогу, по которой вы едете до проселочной.

Длинная пауза.

— Я не против.

Дорога, вдоль которой стояли дома, круто спускалась в долину по берегу маленькой речушки. Биб Мью показала на дорогу и кое-как объяснила, причем взгляд ее постоянно возвращался к «форду-транзиту». Уэксфорд подумал: вероятно, он навсегда поселил в ее сознании мысль, что именно этот фургон она должна была встретить вчера вечером. Когда они ехали вниз по холму, она, перегнувшись через калитку, смотрела им вслед.


У подножия холма речушка оказалась совсем мелкой, не более тридцати сантиметров глубиной, а для пешеходов и велосипедистов был сооружен небольшой деревянный мостик. Течение было быстрым, но сквозь прозрачную воду виднелись плоские коричневые валуны, и Вайн переехал речку вброд. Они подъехали к тому, что Вайн упорно называл Т-образным перекрестком, хотя окружавшая их природа, крутые, заросшие кустарником берега, нависающие над водой деревья и живописные поляны с пасущимся скотом явно не ассоциировались с этим городским словом. Следуя объяснениям Биб, если их можно назвать таковыми, здесь им надо было повернуть налево, а затем направо. Именно так и можно было выбраться из Помфрет-Монакорума на проселочную дорогу.

Сделав поворот, они неожиданно увидели лес сквозь прогалины придорожных деревьев. Он нависал высоко над дорогой темной синеватой стеной. Не успели они оглянуться, как их обступили деревья. Машина ехала словно в глубоком тоннеле, который привел их к началу проселочной дороги, где стоял знак: «Только в Тэнкред-хаус. Три километра. Сквозной дороги нет».

— Когда останется чуть меньше километра, я выйду и остальную часть пройду пешком, — сказал Уэксфорд.

— Верно, сэр. Они наверняка знали места, если приехали этим путем.

— Они знали его. Или один из них.

Проехав километра два, Уэксфорд решил выйти из машины, и как раз в этот момент выглянуло солнце. Пройдет не меньше месяца, прежде чем на деревьях появятся первые листья, а сейчас на набухающих почках не было видно даже крошечных зеленых клювиков, отчего лес кажется будто бы окутанным зеленоватой дымкой. Пока во всем доминировал светло-коричневый цвет, и блестящие гладкие ветви деревьев казались золотистыми, а почки приобрели оттенок слегка раскаленной меди. Было сухо и холодно. Прошедшей ночью, когда небо расчистилось от облаков, ударил заморозок. К этому времени иней уже растаял, но его морозное дыхание явно чувствовалось в тихом прозрачном воздухе. Между кронами деревьев проглядывало светло-голубое небо, настолько светлое, что казалось почти белым.

В интервью Уин Карвер, вспомнил Уэксфорд, говорилось об этих лесах, о том, когда они были посажены, какие относятся к тридцатым годам, какие — к более раннему времени, и как они увеличились с тех пор. Древние дубы и редкие гигантские каштаны с большими блестящими почками возвышались над более низкими и скромными деревьями с искусно подстриженными, а потому казавшимися естественными, кронами в виде удлиненных ваз. Уэксфорду показалось, что это грабы. Затем он заметил металлическую табличку, прикрепленную к стволу одного из них. Да, обычный граб, «Carpinus betulus». Чуть дальше по дороге росли более высокие и стройные деревья, рябина, подумал он и не ошибся, на табличке было написано: «Sorbus aucuparia». Неплохая проверка для специалиста — определить дерево, когда на нем нет листьев.

Рябиновая роща уступила место норвежским кленам (Acer platanoides), кора которых напоминала кожу крокодила. И ни одного хвойного дерева, ни сосен, ни елей, чей темно-зеленый цвет нарушил бы сияющую гармонию золотисто-коричневых ветвей. Это была самая красивая часть лиственного леса, посаженного человеком, но воспроизводящая естественную природу, леса, которому человек придал изначальный порядок, не ограничивая в то же время естественные тенденции природы. Упавшие стволы оставлены там, где они упали, и теперь на них ярко зеленел мох в соседстве с пушистой травкой и первыми весенними стебельками с желтыми и бронзовыми головками. Засохшие деревья стояли рядом с живыми, и стволы их с отвалившейся корой и обнажившейся и ставшей серебристой древесиной служили теперь пристанищем сов и дятлов.

Уэксфорд продолжал идти дальше, ожидая, что за новым поворотом узкой дороги он увидит восточное крыло дома, но всякий раз перед ним открывались лишь ряды деревьев и кустарников. Серебристо-коричневая белка, зигзагами перескакивая с ветки на ветку, вскарабкалась по дубовому стволу и, сделав гигантский прыжок, уже раскачивалась на ветке соседнего бука. Наконец, сделав плавную дугу, дорога расширилась, деревья как бы отступили в сторону, и перед ним, словно из ниоткуда, вырос дом.

Среди обступавшего его леса восточное крыло выглядело особенно величественно. Его окаймляли терраса и сад. Под деревьями вместо желтых нарциссов, которые Уэксфорд привык видеть в кингсмаркхэмском саду и на городских клумбах, драгоценными россыпями поблескивали маленькие колокольчики. Но сад еще не проснулся от зимнего сна. На цветочных бордюрах, розовых клумбах, аллейках, кустарниковых изгородях, лужайках лежал отпечаток заботливой руки и повседневного ухода, но чувствовалось, что все это ждет своего часа. Высокая живая изгородь из тисса и кипарисов темной стеной отделяла от взора жильцов дома подсобные помещения, даря полное уединение.

Постояв несколько минут, Уэксфорд направился к припаркованным машинам. Следственный штаб разместился в одном из помещений, которое, по всей вероятности, когда-то служило конюшней и пустовало уже лет пятьдесят. Оно было слишком роскошным для лошадей, сейчас на окнах даже висели жалюзи. Позолоченные часы с синим циферблатом показывали без двадцати одиннадцать.

Его машина стояла рядом с машиной Бердена и еще двумя фургонами. Внутри помещения техник подсоединял компьютеры, а Карен Мэлахайд устанавливала небольшой помост и микрофон; чуть впереди полукругом стояли стулья. Его пресс-конференция была назначена на одиннадцать.

Уэксфорд сел за предназначенный ему стол. Его тронула забота Карен, ведь все это — дело ее рук, в этом он не сомневался. На столе он увидел три новенькие шариковые ручки, латунный нож для разрезания бумаги, который вряд ли ему пригодится, два телефона, хотя переносной телефон всегда при нем, компьютер и принтер, которыми он не умел пользоваться, и кактус в сине-коричневом, покрытом глазурью горшке. Большой, серый, пушистый кактус сферической формы скорее походил на животное, чем на растение, на пушистое симпатичное животное, которое хочется взять на руки, но когда он дотронулся до него, то в палец вонзился острый шип.

Уэксфорд потряс пальцем и тихо выругался. Он понимал, что ему оказана честь. Совершенно очевидно, что все предметы на столе — свидетельство положения, и хотя на соседнем столе, вероятно предназначенном для Бердена, стоял еще один кактус, он как по размерам, так и по волосатости существенно уступал его кактусу. Бэрри Вайну досталась лишь африканская фиалка, на которой даже не было цветов.

Констебль Леннокс звонила в штаб вскоре после того, как приняла дежурство. Сообщить ей было нечего. Все в порядке. Что это означает? Имеет ли для него значение, жива Дэйзи или умерла? Молодые девушки умирают повсюду, от голода, в войнах, во время мятежей, от жестокости, от плохого медицинского обслуживания. Так почему же эта девушка должна заботить его?

Он вынул радиотелефон и нажал номер Энн Леннокс.

— Она чувствует себя хорошо, сэр.

Он, наверное, ослышался.

— Как она себя чувствует?

— Чувствует себя хорошо, гораздо лучше. Хотите поговорить с доктором Лей, сэр?

На другом конце воцарилось молчание, вернее, констебль отложила трубку. В трубке слышались шум больницы, шаги, какие-то металлические и свистящие звуки. Затем ответил женский голос.

— Это из полиции Кингсмаркхэма?

— Старший инспектор Уэксфорд.

— Доктор Лей. Чем могу помочь вам?

Ему показалось, что голос звучит печально. Он уловил в нем скорбные нотки. Их, наверное, учат так разговаривать, особенно если произошла трагедия. Такая смерть стала бы известна всей больнице. Он просто назвал имя, зная, что этого будет достаточно.

— Мисс Флори. Дэйзи Флори.

Неожиданно печальные нотки в голосе доктора пропали. Возможно, они ему почудились.

— Дэйзи? Да, она хорошо себя чувствует, идет на поправку.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказала, что она поправляется и чувствует себя хорошо.

— Она чувствует себя хорошо? Мы говорим об одном и том же человеке? Молодая женщина, которую доставили вчера ночью с огнестрельными ранами?

— Ее состояние вполне удовлетворительно. Сегодня ее переведут из палаты интенсивной терапии. Думаю, вы захотите повидать ее? Не вижу причин, почему вы не могли бы подъехать днем. Но только совсем недолго, конечно. Скажем, минут десять.

— В четыре часа дня подходит?

— Так, в четыре часа, да. Только сначала поговорите со мной, хорошо? Моя фамилия Лей.

Представители прессы приехали рано. Уэксфорд, направляясь к помосту, заметил в окно телевизионный фургон и решил, что ему надо быть осторожным.

Глава 6

При слове «владение» он всегда представлял домов восемьдесят — девяносто, близко расположенных друг к другу и скученных на небольшой территории. «Поместье» же выражало только земельную собственность, не включая домов и сооружений. И Берден, у которого вдруг разыгралось воображение, подумал, что слово «усадьба» — единственное подходящее слово. Да, это была усадьба Тэнкред, маленький замкнутый мир, а в реальности — населенный пункт: огромный дом с конюшнями, каретными сараями, надворными постройками и жилищами для слуг — прошлых и теперешних. Сюда входили сад, лужайки, живые изгороди, новые сосновые и лиственные насаждения и леса.

И все это, возможно за исключением лесов, надо будет тщательно осмотреть. Необходимо знать, с чем они имеют дело, что это за место. Конюшни, где теперь располагался их следственный штаб, составляли лишь небольшую часть усадьбы. Берден стоял сейчас на террасе, протянувшейся вдоль всей задней половины дома; отсюда он не мог видеть надворных построек и подсобных помещений. Искусно посаженная живая изгородь скрывала от глаз все нежелательное, виднелись только верхушка черной крыши и флюгер, который сейчас бездействовал, поскольку стояло полное безветрие. Когда придет весна, то деревья своей листвой полностью скроют от посторонних глаз и сад, и террасу.

Длинная лужайка, окаймленная цветочными бордюрами, плавно переходила в розовый сад с расположенными в виде часового циферблата клумбами, затем простиралась дальше и после низкой изгороди соединялась с большой поляной. Да, вероятно. Такая возможность существовала, хотя отсюда расстояние было слишком большим. Сад был спланирован таким образом, что он как бы перетекал в парк с редкими огромными деревьями, вплотную подступавшими к кромке синеватого леса. В мягком, словно пронизанном дымкой свете последних дней зимы он казался синим. Синий цвет прерывался лишь на западе, где виднелись сосновые насаждения, вторгавшиеся в синеву смесью желтого и дымчато-черного, темно- и светло-зеленого, переливами аспидно-черного в синевато-серый и жемчужный со вспышками тускло-медного.

Даже днем отсюда невозможно было разглядеть дома, где жили Гаррисоны и Гэббитас. Берден спустился по каменным ступеням и, пройдя по дорожке через калитку в живой изгороди, вышел к конюшням и каретным сараям, откуда они начали осмотр, затем направился вдоль небольших домиков, обветшавших и неухоженных, но не бесхозных, в которых, несомненно, когда-то жило множество слуг, обеспечивавших в викторианскую эпоху удобство и порядок своим хозяевам.

Дверь одного из них была распахнута. Внутри двое констеблей в форме открывали дверцы шкафов и буфетов. Глядя на это, Берден почему-то подумал о жилье, о том, что его всегда не хватает, задумался о всех бездомных, которых уже довольно много сейчас даже на улицах Кингсмаркхэма. Жена, обладавшая социальным сознанием, приучила его думать так. До женитьбы подобные вещи никогда не приходили ему в голову. Он понимал, что избыток жилья в Тэнкред-хаусе, в сотнях и сотнях подобных усадеб, которых, должно быть, немало в Англии, не решает проблемы. Нет, не решает. Он не представлял, как можно заставить сегодняшних флори или коплендов отказаться от этих пустующих домиков и отдать один из них нищенке, которая спит на паперти церкви Святого Петра, даже если нищенка этого захочет. Поэтому, оборвав такие мысли, он еще раз обошел заднюю половину дома и направился к кухне, где должен был встретиться с Брендой Гаррисон, чтобы та провела его по дому.

Арчболд и Милсом осматривали площадку около стены, надеясь обнаружить отпечатки шин. Сегодня утром, когда он приехал сюда, они уже исследовали большую каменную площадку перед домом. Первые дни весны стояли сухие, последние дожди прошли несколько недель назад, поэтому отпечатков шин могло и не оказаться.

Перегнувшись через бортик, он заглянул в неподвижные воды бассейна. Медленно и спокойно двигаясь концентрическими кругами, там плавали две большие золотые рыбки. Белые с ярко-красными головкаами.


Белое и ярко-красное… Пятна и брызги крови так и лезли в глаза, хотя скатерть и другие предметы, упакованные в пластиковые пакеты, были отправлены в Мирингэм, в лабораторию судебно-медицинской экспертизы. Позже, уже ночью, туда привезли для анализа другие вещи, тоже в пластиковых пакетах — лампы, подушки, столовые салфетки, тарелки и приборы.

Не задумываясь о том, что миссис Гаррисон может увидеть в зале, — к тому времени подножие лестницы и угол, где стоял телефон, были закрыты простынями и он решительно вел Бренду мимо столовой, когда она вдруг шагнула в сторону и открыла дверь. Двигалась она быстро, и ему не следовало бы спускать с нее глаз.

Со спины эта маленькая худая женщина выглядела как девушка. Под брюками едва проглядывали очертания бедер, но лицо было изрезано глубокими морщинами, а оттого, что она постоянно поджимала губы, они превратились в нитку и казались втянутыми. Ломкие сильно редеющие рыжеватые волосы указывали на то, что лет через десять миссис Гаррисон придется носить парик. Казалось, эта женщина никогда не пребывала в состоянии покоя. Вероятно, она всю ночь вертелась с боку на бок, пытаясь уснуть.

На улице, возле окна с нишей, уставясь в него широко раскрытыми глазами, стоял ее муж. Накануне ночью сломанную раму заделали, но штора все еще была поднята. Быстро взглянув на мужа, Бренда резко обернулась и тоже заглянула в комнату. Глаза ее на мгновение задержались на том месте, где стена была сильнее всего забрызгана кровью, и чуть дольше — на пятне, окрасившем ковер там, где сидела Наоми Джонс. Арчболд срезал окровавленную часть ковра и вместе с четырьмя найденными гильзами отправил ее в лабораторию. Берден ожидал, что Бренда скажет что-нибудь по поводу того, что полиция испортила хороший ковер, что его можно было бы отдать в чистку, но она промолчала.

Ожидаемое замечание произнес, вернее, по движению его губ Берден заметил, что он что-то произнес, Кен Гаррисон. Берден открыл окно.

— Я не расслышал, мистер Гаррисон.

— Я говорю, что здесь было специальное толстое стекло, вот что.

— Конечно, его можно заменить.

— Стоит денег.

Берден пожал плечами.

— А задняя дверь была даже не заперта! — воскликнул Гаррисон тоном солидного домовладельца.

Бренда, которая тем временем впервые увидела всю комнату, побелела. Застывший взгляд и бледность могли быть предвестниками обморока. Ее глаза встретились с глазами Бердена.

— Пойдемте, миссис Гаррисон, не надо здесь оставаться. Вы хорошо себя чувствуете?

— В обморок я не упаду, если вы об этом.

Но он не сомневался, что такое возможно, так как в зале она села на стул и голова ее бессильно упала на грудь, ее била дрожь. Берден чувствовал запах крови. Он надеялся, что она не поймет, что это такое — смесь рыбной вони и запаха металлических опилок. Бренда неожиданно резко поднялась, сказала, что все в порядке и не пройти ли им наверх. Она довольно резво перешагнула через простыни закрывавшие ступени, где еще недавно лежал Харви Копленд.

Бренда провела его по верхнему этажу, где находились чердаки, которыми, вероятно, никогда не пользовались. Комнаты на втором этаже он уже видел, две чистые комнаты, принадлежавшие Дэйзи и Наоми Джонс, туда преступники не заходили. Пройдя почти весь коридор, ведущий к западному крылу, Бренда открыла дверь и сказала, что это спальня Копленда.

Бердена это удивило. Он предполагал, что Дэвина Флори и ее муж имели общую спальню. Он ничего не сказал, но Бренда поняла, о чем он подумал. Она бросила на него взгляд, удивительным образом сочетавший напускную стыдливость и некий намек.

— Как вы знаете, она была на шестнадцать лет старше. Очень старая женщина. Конечно, по ней не скажешь, если вы понимаете, что я имею в виду, она как-то не вязалась с возрастом. Была просто сама собой.

Берден понимал, что она имела в виду. Он не ожидал от нее такой проницательности. Бренда обвела взглядом комнату. Никто не заходил сюда, все было на своих местах. Копленд спал на узкой кровати. Несмотря на темную красного дерева мебель, ее теплый насыщенный цвет, комната выглядела просто, чуть ли не аскетически — гладкие кремовые шторы, кремовый ковер, а репродукции старых карт графства служили единственным украшением стен.

Похоже, состояние спальни Дэвины Флори произвело на Бренду большее впечатление, нежели столовая. По крайней мере, она дала выход своим чувствам.

— Какой беспорядок! Посмотрите на постель! Из ящиков все вытряхнуто!

<

Содержание:
 0  вы читаете: Бестия : Рут Ренделл  1  Глава 1 : Рут Ренделл
 2  Глава 2 : Рут Ренделл  3  Глава 3 : Рут Ренделл
 4  Глава 4 : Рут Ренделл  5  Глава 5 : Рут Ренделл
 6  Глава 6 : Рут Ренделл  7  Глава 7 : Рут Ренделл
 8  Глава 8 : Рут Ренделл  9  Глава 9 : Рут Ренделл
 10  Глава 10 : Рут Ренделл  11  Глава 11 : Рут Ренделл
 12  Глава 12 : Рут Ренделл  13  Глава 13 : Рут Ренделл
 14  Глава 14 : Рут Ренделл  15  Глава 15 : Рут Ренделл
 16  Глава 16 : Рут Ренделл  17  Глава 17 : Рут Ренделл
 18  Глава 18 : Рут Ренделл  19  Глава 19 : Рут Ренделл
 20  Глава 20 : Рут Ренделл  21  Глава 21 : Рут Ренделл
 22  Глава 22 : Рут Ренделл  23  Глава 23 : Рут Ренделл
 24  Глава 24 : Рут Ренделл  25  Глава 25 : Рут Ренделл
 26  Глава 26 : Рут Ренделл  27  Глава 27 : Рут Ренделл
 28  Использовалась литература : Бестия    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap