Детективы и Триллеры : Триллер : Радио Судьбы : Дмитрий Сафонов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Тонкая, исчезающая, неуловимая грань между Светом и Тьмой, Добром и Злом, Жизнью и Смертью. Где она проходит? Возможно, где-то совсем близко – в подмосковном лесу. А может, еще ближе? Один лишний шаг – и ты уже на Территории Зла. В запретной зоне, откуда нет выхода.

Будь осторожен. Это может случиться сегодня. Это может случиться с тобой.

– Пап, ну скоро мы приедем?

Мужчина, сидевший за рулем длинной «Нивы», поморщился как от зубной боли. Они проехали чуть больше половины пути, а сын уже весь изнылся. «Скоро? Скоро?» Это началось, едва они съехали с МКАД и взяли курс на Тулу. Семьдесят километров до Серпухова, там – в сторону от Симферопольского шоссе, через город, затем, минуя Тарусу, – на второстепенное пустынное шоссе, ведущее в Калугу, и по нему – еще километров сорок. Итого – двести пятьдесят километров от дома до дачи.

Местечко, где стояла их дача, было тихое и живописное. Никаких соседей в радиусе километра. Рядом речка – к счастью, недостаточно глубокая для того, чтобы постоянно беспокоиться за восьмилетнего сорванца: «А не утащили ли тебя на дно русалки, сынок?» Скорее не речка, а ручей, чистый и всегда холодный. На большом участке – десять огромных лип с черными корявыми стволами и густыми кронами. Даже в самые жаркие дни половина участка была укрыта прохладной тенью. А если хочешь позагорать – пожалуйста: ставь топчан на открытом месте и поджаривайся сколько душе угодно. Единственный недостаток – ездить на дачу далеко. Туда-обратно набегало полтысячи верст. А сколько бензина жрет это четырехколесное чудовище, лучше и не вспоминать. Но сейчас они ехали надолго – впереди законные две недели отпуска. Машина была забита под завязку. На переднем сиденье устроилась жена. Она нервно обмахивалась каким-то проспектом, взятым из «Рамстора», куда они заезжали, чтобы купить все необходимое

Все необходимое в понимании мужчины – это вдоволь пива и мягкая нежная телятина на шашлык. Четыре килограмма. И несколько пачек майонеза. Он порежет телятину мелкими, в половину спичечного коробка, кусочками, добавит нарезанный кольцами лук и зальет майонезом. И все. Никаких специй, уксуса, минеральной воды, кефира или сухого вина. Телятина, лук и майонез – вот рецепт настоящего шашлыка. Все остальное – ерунда.

Мужчина глянул в зеркало заднего вида. Неизвестно, придется ли ему СЕГОДНЯ вечером снимать с шампура сочное дымящееся мясо и запивать его холодным пивом. Скорее всего, нет. Наверняка теща замучает различными мелкими поручениями. «Сделай то да сделай это...» Он бросил еще один быстрый взгляд в зеркало. На заднем сиденье, в дурацкой панаме, разукрашенной узором «весна в джунглях», восседала теща, дородная дама лет пятидесяти пяти, с обрюзгшим лицом и красной морщинистой кожей на груди. Одной рукой она опиралась на свою сумку, набитую непонятно чем, а другую положила внуку на плечо.

Мальчишка ерзал и так и этак, пытаясь избавиться от тяжелой ладони, которая жгла небось почище раскаленной сковородки, но почему-то не мог просто взять и скинуть бабушкину руку. Знал, что с ней лучше не спорить.

«Вся семейка такая: что мамаша, что дочка... Если уж откроют рот – хоть святых выноси!» Внезапно мысль о предстоящих двух неделях отдыха показалась мужчине не столь уж заманчивой. Жена давно настаивала на том, чтобы поехать к морю, но у него была спасительная отговорка: отпуска не совпадают. Вот так, любимая! Извини! Очень жаль, но...

Он уже потирал руки и блаженствовал, предвкушая долгое валяние в кровати по утрам и вечернюю рыбалку на Оке в четырех километрах от дачи по разбитой грунтовой дороге, для этого и была куплена именно «Нива», хотя она тряслась и гудела на трассе, как электромясорубка, и отличалась весьма неумеренным аппетитом), но начальник жены вдруг смилостивился («Козел! Не мог отказать, ссылаясь на служебную необходимость. По-моему, она с ним спит. Я давно подозре вал...») и подписал заявление об отпуске в середине июля.

Нет, на море они не поехали. Деньги, которые понемножку откладывали весь год на отпуск, пошли на ремонт. Не на какой-нибудь шикарный евроремонт – самый обычный. Жена сама сторговалась с бригадой бойких молдаван (единственное их достоинство, что берут дешевле), купила на строительном рынке все, что они сказали, и оставила в московской квартире тестя – наблюдать за порядком. Тесть, бессловесный худой мужик с вечно слезящимися красными глазами, словно он постоянно оплакивал чудовищную ошибку, совершенную в молодости, как нельзя лучше подходил для этой роли. Маленький, забитый, с половиной желудка (вторую вырезали вместе с какой-то противной опухолью), непьющий и смирный. «Ну не дышать же нам все лето краской!» – сказала жена. Да уж конечно, чего ею дышать? Пусть тесть дышит. С легкими-то у него пока все в порядке. Легкие – это не желудок.

Мужчина поймал себя на мысли, что как-то легко называл тестя «отцом», а вот тещу – только по имени-отчеству. Почему-то ему ни разу не пришло в голову назвать «мамой» эту огромную, вечно красную и потную женщину. Собственно, он и женщиной ее не считал – только тещей.

Думая о ней, он всегда вспоминал пословицу американских колонизаторов: «Хороший индеец – мертвый индеец».

Правда, он боялся, что не дождется этого никогда. Хотя теща и носилась со своей гипертонией, как курица с яйцом (и при этом с удовольствием ела все жирное – масло, булочки, сало, пирожки), но здоровье у нее было железное.

Мужчина чуть повернул руль вправо, вкладывая машину в затяжной пологий поворот. Огромный зонтик – такие ставят в летних кафе – уткнулся ему в плечо. Мужчина снова поморщился. Этот дурацкий зонтик никак не хотел складываться, но и оставить его тоже было нельзя. «Как же я буду без зонта в такую жару? Солнечные ванны мне вредны. Не забывайте, что у меня – ГИПЕРТОНИЯ!»

Теща говорила это, обращаясь ко всем троим – зятю, дочери и внуку, – но при этом смотрела именно на него. Ведь он – единственный, кто мог набраться смелости возразить. «Только попробуй!» – прочитал он в ее глазах и покорно засунул этот идиотский зонт в машину. И теперь верхушка упиралась в заднее стекло, а ножка – в его плечо всякий раз, когда он поворачивал направо.

Мужчина нервно дернул плечом, как лошадь, смахивающая овода.

– Пап, ну скоро мы приедем?

– Терпи, сынок. – Жена обернулась к сыну и говорила этаким ласковым... ангельским голоском. – Видишь, у папы не хватило денежек, чтобы купить дачу поближе. Он просто мало учился и теперь не может толком обеспечить семью. Когда ты вырастешь, купишь маме большой дом совсем рядом с Москвой. Если будешь хорошо учиться... Правда? Чтобы пробиться в этой жизни, надо много учиться.

Сын кивнул.

«Мало учился... А что, этот твой Абдулла Сулейманович, которого ты постоянно ставишь мне в пример, много учился? Подозреваю, что он и восьми классов не закончил. Просто – фарт. И природная наглость». Мужчина снова поморщился. «А сама-то? Давно ли ты окончила заочный, подруга? Как же, она теперь бухгалтер! Была продавщицей в рыбном отделе – стала бухгалтером. Великий путь к сияющим вершинам! А кто тебя кормил, пока ты корпела над тетрадями? А до того, когда ты ходила с пузом, а потом была три года в отпуске по уходу за ребенком? Твой дурак муж. Который мало учился. Который дни и ночи стеклит эти гребаные балконы и лоджии, лишь бы не отстать от тебя в зарплате. Потому что тогда ты будешь попрекать меня каждым куском хлеба, который я сжую... Шалава!»

Он быстро оглянулся. Ему показалось, что последнее слово он произнес вслух. Но нет. Все тихо. Все молчат. Жена торжествующе улыбается, сын задумался над смыслом жизни (а скорее всего над тем, когда же бабушка уберет свою горячую потную ладонь с его плеча), а теща одобрительно кивает: «Правильно. Так его, пса безродного. Попинаем немножко, попи наем. Чтобы не забывал свое место».

Ему было что возразить, и немало. Например, что, каков бы он ни был, уж для своей-то супруги он самый что ни на есть распрекрасный принц. Хотя бы потому, что других не намечалось. Что неудивительно: с такими-то ногами... Да с такой физиономией... Да с такими толстыми и плоскими грудями... В общем, список можно продолжить.

А теще он бы обязательно припомнил салат и котлетки. И посмотрел бы, как ее морда становится из ярко-красной свекольно-фиолетовой. Когда они играли свадьбу, было решено нести расходы пополам. Он честно дал половину денег, а теща, в то время еще не вышедшая на пенсию и работавшая завпроизводством в заводской столовой, пообещала доложить продуктами. И доложила. Как наложила. Салат оливье оказался прокисшим, зато его было много – теща притащила два ведра. Дураку понятно, что нельзя заправлять салат майонезом заранее, иначе он непременно прокиснет. Вот он и прокис. Ну а котлеты... Они были не из мяса. Из чего, он так и не понял, но не из мяса, это точно. Перемолотые кости и жилы. Видимо, мясо досталось директору столовой пополам с директором завода. А заведующей производством – кости и жилы.

Тарелки с салатом стояли какие-то подозрительно полные. Даже его друзья, успевшие хорошенько набраться еще до того, как свадебный кортеж из одной потрепанной «Волги», двух «жигулей», «москвича» и «запорожца» подъехал к дому, – даже они с веселым ржанием говорили: «Спасибо, не надо!», когда теща предлагала им положить в тарелки салата. Она так и ходила, как дура, с большой ложкой в руке и пыталась каждого насильно накормить кислятиной. И когда Серега – простой малый, привыкший говорить то, что думает, – во всеуслышание заявил, что оливье-то того... немного воняет, вроде как его носки, если не сменить их к концу недели, теща вспыхнула, убежала на кухню, а молодая жена, больно ущипнув новоиспеченного мужа, бросилась ее успокаивать. И сам он тоже поплелся следом. И извинялся за Серегу. А теща, злобно сверкая глазами, выкрикивала: «Чтобы ноги его больше никогда не было в нашем доме!», хотя свадьбу играли не у нее, а у него в доме. Но он согласился. Вот оттуда все и началось. Вот с того момента из него и начали вить веревки и заплетать их в тугую косичку.

Ну что? Сам виноват. Не стоило разводиться с Танькой, первой женой. Совсем не стоило. «Каждая последующая хуже предыдущей» – это уж точно.

Он потянулся к магнитоле – сделать чуть погромче. «Машина времени» играла его любимую песню. Про скворца, который спорит с погодой. Он завидовал этому скворцу. Потому что сам никогда не осмеливался спорить. Он даже не осмелился возразить, когда жена выкинула из машины удочки и сеть. «Ты что думаешь, будешь на Оке отсиживаться, пока мы с мамой будем на тебя батрачить?» Черт знает, что она имела в виду под словом «батрачить»... Он никогда не замечал избытка трудолюбия ни у той, ни у другой.

– Сделай потише! – раздалось с заднего сиденья. – У меня и так голова раскалывается в этой духоте.

Он посмотрел в зеркало. Теща приложила толстую ладонь ко лбу. Из-под мышки у нее торчали густые рыжие волосы. На волосах дрожали мутные капли пота, падавшие на сиденье всякий раз, когда машину потряхивало на мелких неровностях.

Он хотел что-то сказать, но не решился. Он перевел взгляд чуть дальше и заметил, что за ними едет огромный бензовоз с оранжевой цистерной. «Странно. От самой Тарусы за нами никого не было. Неужели мы так медленно едем, что даже бензовоз нас догоняет?»

Мужчина уже протянул руку к магнитоле, чтобы убавить громкость... «Прости, Андрей! Споешь по-человечески в другой раз. Нечего метать бисер...» – но в динамиках вдруг что-то затрещало, зашипело, и наступила тишина.

Кося одним глазом на дорогу, он нажал кнопку выброса. «Кассету зажевало» – была первая мысль. Но нет, с кассетой все было в порядке. Из колонок донесся тихий, какой-то обволакивающий шелест. Шелести... легкий свист, будто машина внезапно наполнилась змеями. «Змеями...» Он сам не знал, почему вдруг подумал про змей. На какое-то мгновение ему показалось, что если он сейчас обернется, то увидит на заднем сиденье, там, где все время была теща, клубок извивающихся и шипящих змей: черных, скользких и... опасных. Может быть, не ядовитых, но тем не менее... опасных...

Да. Опасность! Это была последняя здравая мысль, промелькнувшая в его сознании. Опасность. Опасность. ОПАСНОСТЬ!

Это слово, написанное огромными горящими буквами, проецировалось на лобовое стекло, как на экран. Он засмеялся. И потерял контроль над собой.

Сознание больше не работало. Он не ощущал ни рук, ни ног – ничего. Ничего, кроме грозящей опасности.

Нога в старой истертой сандалии вдавила акселератор в пол. Если бы он мог слышать, то услышал бы, как закричала жена: противно и протяжно. Но он не слышал: продолжал вдавливать педаль в пол.

Груженая машина стала набирать скорость. «Ниве» удалось оторваться от бензовоза, менее чем через пять секунд МАЗ с оранжевой цистерной исчез из зеркал заднего вида.

Он несся по прямой, как стрела, дороге, и вдруг ноги его, независимо от воли, выкинули новый фокус. Правая стала прерывисто давить на тормоз. Когда скорость упала до сорока, он убрал ногу с тормоза, выжал сцепление, воткнул вторую передачу и, резко выкрутив руль влево, дернул ручник. Большой палец правой руки давил на кнопку фиксатора. Машину занесло. Опасно накренившись, она стала разворачиваться. Затем, когда она развернулась почти на сто восемьдесят градусов, он отпустил ручник, резко включил сцепление и снова нажал на газ.

Если бы кто-то в этот момент сказал ему, что он только что безукоризненно исполнил «полицейский разворот», он бы, наверное, удивился. Потому что в первый раз, на груженой машине да на такой скорости никто не может исполнить его безукоризненно.

«Нива» вильнула хвостом, но совсем чуть-чуть – сказался полный привод – и стала набирать скорость. Когда стрелка на спидометре задрожала, как в ознобе, у отметки восемьдесят, а мотор заревел, угрожая выскочить через капот, он резко переключился на третью, не снимая ноги с педали газа. Колеса чуть-чуть взвизгнули, но пробуксовка мгновенно исчезла, и машина понеслась вперед.

Скорость перевалила за сто десять, и он так же, рывком, воткнул четвертую. Все! Работы для правой руки не осталось. Переключать передачи больше было незачем. Он вцепился в руль обеими руками и пригнулся. В динамиках по-прежнему что-то щелкало и шуршало. И свист... Свист, доносившийся с заднего сиденья, становился все громче и громче.

Пожалуй, Макаревич был прав: дело – дрянь, и лету ко нец...

Из-за поворота показался бензовоз. Почему-то он стоял поперек дороги: громадная оранжевая цистерна перегородила неширокое шоссе целиком.

Увидев цистерну, он завизжал. От радости? Или в порыве охватившего его безумия? Этого уже не узнал никто.

«Нива» стремительно неслась на бензовоз, как самолет, управляемый камикадзе, – на американский линкор.

Он не чувствовал ни радости, ни облегчения, ни страха, ни жалости – ничего. Он просто давил на педаль газа – так, словно хотел продавить его сквозь пол и просунуть ногу в стоптанной сандалии в моторный отсек.

Он уже видел буквы, выведенные черной краской на боку цистерны. «ОГНЕОПАСНО». Среднее «О» и следовавшая за ним «П» снизу облупились. Он хорошо разглядел чешуйки отслаивающейся краски. Эти две буквы стали для него как цель, зажатая в перекрестье прицела. Туда он и направил машину. О... П...

Последовал страшный удар. «Ниву» смяло, точно она была из папиросной бумаги. Лобовое стекло рассыпалось на мелкие осколки, окрасившиеся чем-то густым и красным, будто в салоне лопнул шарик, наполненный кетчупом. Цистерна покачнулась и стала медленно заваливаться на бок. Левые колеса тягача оторвались от асфальта. Какое-то время – несколько секунд – тягач удерживал цистерну, но потом тоже стал опрокидываться. Еще до того как кабина МАЗа упала в придорожную канаву, раздался мощный взрыв.

Это было утром шестнадцатого июля. В девять часов сорок две минуты.


* * *

Десять часов восемь минут.


Андрей Липатов свернул с дороги Ферзиково – Дугна на боковое ответвление, заканчивающееся тупиком в деревне Бронцы.

Липатов возил на своей «газели» хлеб, крупу, дешевые консервы и растительное масло по окрестным деревням. Что-то вроде частной автолавки, которые бегали по сельским дорогам в советское время, а теперь почему-то перевелись. В Бронцах был магазин, но там все стоило дороже, чем в Ферзикове. На рубль, на два. Липатов же продавал чуть подешевле, охотно верил в долг и никогда не возил откровенную дрянь типа шпротов, изготовленных в Подольске. Откуда в Подольске море? И рыба? Шпроты были мелкие, горькие и с изрядной примесью песка. Естественно, доверчивые сельчане на упаковку не смотрели, брали что подешевле, а потом плевались. Липатов подольские шпроты не возил. Он слишком дорожил своей репутацией.

Эта работа помогла ему выкупить «газель», достроить дом, одеть-обуть двух ребятишек и жену. И он не собирался ее терять. Ни жену, ни работу.

Он постоянно расширял радиус своей деятельности. Он был первым в Ферзикове, кто поставил на свою «газель» газовое оборудование. В самом Ферзикове газовой заправки не было, ближайшая – только в Калуге, но Липатов в последнее время ездил торговать и в Бебелево, а там уж до Калуги – рукой подать. В Калуге он заправлял газом огромный двухсотлитровый баллон, лежавший в кузове, и не торопясь ехал домой. Сэкономил – считай, заработал.

Он притормозил у ржавого указателя с надписью «Бронцы– 3 км», включил правый поворотник и стал поворачивать. Здесь асфальт заканчивался и начинался разбитый проселок. Липатов сбавил скорость. «Газель», переваливаясь на кочках, тихонько ползла на второй передаче.

Он даже не понял, что заставило его насторожиться и нажать на тормоз. Сегодня что-то было не так. Что-то...

Старая магнитола, игравшая блатные песни (просто блатные песни, он даже не знал имена исполнителей), вдруг замолчала. В динамиках раздался громкий треск, затем на несколько секунд наступила тишина, а потом послышалось тихое шуршание и посвистывание.

Оно было... вкрадчивым. Даже немного мелодичным.

Липатов почувствовал, как между лопаток побежали мурашки. Едва ли сознавая, что делает, он протянул руку к магнитоле и выключил ее. Что-то... Какое-то странное ощущение. Оно все равно осталось. Он даже не мог понять, в чем причина этого ощущения он просто знал, что оно никуда не делось.

Он поставил рычаг на нейтральную передачу и вылез из машины. Невдалеке, метрах в пятидесяти, на дороге что-то лежало. Что-то продолговатое и черное. Казалось, оно шевелится.

«Что это? Бревно? Слишком неровное для бревна».

Он огляделся. Людей вокруг не было. Может, в придорожных кустах кто-то притаился? Он еще раз осмотрелся, уже внимательнее. Нет, никого. На всякий случай (это соображение – «на всякий случай» – не раз выручало его в жизни) он достал из кабины монтировку и медленно двинулся вперед.

Липатов прошел половину расстояния до странного темного предмета, перегородившего дорогу, и вдруг понял, что именно шевелилось. Стая ворон сидела на ЧЕМ-ТО, отдаленно напо минавшем...

Нет! Он боялся признаться в этом даже самому себе. Нет, этого никак не могло быть: прекрасным июльским утром, посередине дороги... Вот так запросто... Нет.

И все-таки он двинулся дальше, крепко сжимая в руке монтировку. Угольно-черные вороны деловито копошились, увидев приближающегося человека, они нехотя закричали, но улетать, похоже, не собирались Они продолжали сосредоточенно клевать ТО, что лежало на дороге.

Липатов переложил монтировку в левую руку и нагнулся. Взял камень.

– А ну! Пошли вон! – Он размахнулся и бросил камень точно в черную массу.

Две вороны с рассерженным криком поднялись в воздух, немного покружились и снова спикировали на ТО, что лежало на дороге. Остальные остались сидеть, как сидели.

Вороны вели себя очень странно. Обычно они никого не подпускают, стоит человеку появиться поблизости, как вся стая, хлопая жесткими крыльями, тут же улетает. Но эти... Эти продолжали клевать.

Липатов проглотил комок, вставший поперек горла. Только сейчас он почувствовал, что во рту у него все пересохло, словно он проснулся сегодня с тяжелого похмелья. Но... ведь он не пил уже восемь лет – с тех пор, как закодировался. С тех самых пор у него все пошло на лад. И шло хорошо. До сегодняшнего дня.

Он взял еще один камень. Бросил. Затем еще один. И еще. Он бросал и бросал, пока вороны наконец не расселись на ветках ближайшего дерева.

Они сидели на ветвях, как огромные ягоды бузины, иссиня-черные, вымазанные в чем-то красном.

Липатов опустил глаза и понял, в чем были вымазаны вороны. В ТОМ, ЧТО лежало на дороге... Он почувствовал, как комок в горле забился, запрыгал и вдруг скакнул вверх. Липатов согнулся пополам, и его вырвало прямо на летние ботинки.

– О! черт!

Он метнулся к придорожной канаве, пытаясь отвести взгляд от предмета на дороге. Мучительные спазмы сдавили желудок. Его еще раз вырвало – в мутную застоявшуюся воду канавы.

«Сколько он лежит? Вчера утром я проезжал здесь. Дорога была чистая. Вечером должен был идти автобус: от Ферзикова до Бронцев и обратно. Наверняка водитель заметил бы что-нибудь, если бы... Если бы он лежал здесь».

Липатов осторожно повернул голову. Осмелевшие вороны снова слетелись и принялись клевать то, что когда-то было человеческим телом. Но в этом теле была какая-то странность. Словно чего-то в нем не хватало.

Липатов отвел глаза. Вода в канаве, взбаламученная его блевотиной, постепенно успокаивалась. На какой-то миг ему показалось, что он видит свое отражение. И то, что он увидел, ему не понравилось. Волосы на голове шевелились, зубы оскалены, а глаза... Закрыты? Но как он может видеть все это, если глаза у него закрыты?

Внезапно до него дошло, что он видит вовсе не собственное отражение. На дне канавы лежала человеческая голова.

Липатов отшатнулся и упал на пыльную дорогу, больно ударившись копчиком. В следующее мгновение он вскочил, отбросил монтировку и кинулся назад к машине.

Он преодолел эти полсотни метров быстрее, чем мог бы досчитать до трех. Наверное, все мировые рекорды в беге устанавливаются именно так, а не на спортивных аренах. Просто некому их зафиксировать.

Липатов взлетел в кабину, и рука машинально потянулась к замку зажигания. Скрежет стартера напомнил ему, что двигатель работает. Он воткнул первую передачу и до упора выкрутил руль влево. Мелкий щебень брызнул из-под задних колес. У самого края разбитой дороги он резко нажал на тормоз и затем, так же резко, сдал назад. Снова выкрутил руль до упора влево...

На мгновение страшная картина, стоявшая перед глазами, исчезла. Он больше не видел ни истерзанного тела, ни оторванной головы, скрытой грязной водой канавы. Он прислушался. В машине что-то громко шипело и свистело. Магнитола продолжала работать, хотя он ее выключил. Из динамиков доносились щелчки, шипение и свист. Он протянул руку и вырвал провода, идущие от аккумулятора к магнитоле. Но звуки не прекратились. Наоборот, они стали еще громче – словно в насмешку над ним.

И тогда он закричал, глухо и протяжно.


* * *

Десять часов восемнадцать минут.


В штабе МЧС города Серпухова прозвучал звонок.

– Да! Дежурный по штабу слушает!

В трубке раздалось шипение, треск, словно кто-то вел передачу на коротких волнах во время магнитной бури, затем послышался далекий голос:

– Але! Але!

– Вас слушают, говорите, – повторил дежурный.

– Але! Вы меня слышите?

Дежурный подавил первое побуждение – начать орать в трубку. Почему-то все делают именно так. Какой смысл? Криком плохую связь не исправишь.

– Да, да, вас слушают. Говорите. – Он не повысил голоса. Придвинул журнал и приготовился записывать.

– Але! Але! Черт знает что! Здесь очень неуверенный прием! Я звоню с мобильного... На трассе Таруса – Калуга... – Треск помех.

Дежурный вздохнул. Он прижал ухом трубку к плечу и снял колпачок с шариковой ручки.

– Не знаю, слышите вы меня или нет... Я вас не слышу! Повторяю – на трассе Таруса – Калуга, примерно двенадцатый... – Опять треск, на этот раз громче.

– Повторите ваше сообщение, – ровным голосом сказал дежурный. – Повторите еще раз.

Шоссе Таруса – Калуга. Кажется, он сказал, двенадцатый километр? Возможно. Что там стряслось? Интересно, какой у этого мужика оператор? МТС? Или Би-Лайн? Хотя – какая разница? На этом шоссе не берет ни тот, ни другой. Он сам много раз там ездил и готов был поручиться, что МТС точно не берет. Наверное, у звонившего телефон МТС. «А чего я голову ломаю? Сейчас посмотрим, что скажет определитель, вот и все».

Дежурный, не отпуская трубку, нажал кнопку на пульте, но вместо привычных зеленых цифр на табло высветилось что-то непонятное.

Цифры быстро сменяли друг друга, будто звонивший отбрасывал один телефон, тут же хватал другой, затем третий, потом – четвертый, и так далее...

Что за ерунда? Дежурный аккуратно постучал пальцем по табло. Цифры словно взбесились. Они метались хаотически, как попало. Дежурный почувствовал запах гари, как если бы молоко убежало на электрическую плитку.

– Что за?..

Табло вдруг высветило одни нули и ярко вспыхнуло. Эта вспышка длилась сотые доли секунды, но она была такой яркой... Как в фотоаппарате. «Если у фотоаппаратов бывают зеленые вспышки...» – успел подумать дежурный.

Табло погасло. Из-под задней крышки пульта показалась струйка синего дыма.

– Эй! Кто там есть свободный? Сюда!

Дежурный вскочил с вращающегося стула, стул отъехал на хорошо смазанных колесиках и ударился в стену.

Дежурный только сейчас заметил, что до сих пор прижимает трубку к уху, хотя в ней уже воцарилось молчание. Он отбросил ее, трубка, повиснув на витом шнуре, закачалась из стороны в сторону.

Пульт дымился. Дежурный потянулся к тумблеру, чтобы выключить питание, успев отметить про себя, что уже поздно. Разноцветные контрольные лампочки, которые мигали тут и там, вдруг вспыхнули, как новогодняя гирлянда, и стали лопаться – одна задругой, соблюдая строгую очередность. Словно волна разрушения пробежала слева направо.

Дежурный отступил назад и схватил огнетушитель. Он уже был готов к тому, что сейчас пульт запылает, как пионерский костер.

Он взял огнетушитель обеими руками, развернул раструб и приготовился сорвать пломбу с крана, но вдруг обратил внимание на трубку, болтавшуюся на шнуре. Было в ней что-то... необычное.

Дежурный присмотрелся: пластиковый корпус вокруг динамика, который он только что прижимал к уху, почернел и сплавился. И в ту же секунду он почувствовал сильную боль в левом ухе.

Он опустил огнетушитель и повернулся к стеклянной перегородке, пытаясь разглядеть свое отражение.

Вся левая сторона его головы обуглилась и тихо тлела, а от уха остался только какой-то причудливый корешок.

«Это... это...» Он пытался додумать эту мысль до конца, но не смог. Ноги подкосились, и он без сил рухнул на пульт. И, словно дожидаясь этого мгновения, пульт вспыхнул ярким слепящим пламенем.


* * *

Десять часов восемнадцать минут. Двенадцатый километр шоссе Таруса – Калуга.


Мужчина, остановивший свою «четверку» – настоящая дачная машина! – в двухстах метрах от перевернутой цистерны, тщетно пытался дозвониться в штаб МЧС. «То ли они там все заснули, то ли, как пожарные, режутся в домино...» Мобильный не издавал никаких звуков, кроме частого мелодичного треска – вроде как он попал не в штаб МЧС, а на репетицию сводного хора кузнечиков.

Мужчина нажал на кнопку «Отбой», проверил набранный номер. Да нет, все правильно. Странно! Он бросил мобильный на сиденье, хлопнул дверью и решил подойти поближе к цистерне.

Если бы он был с женой, она не позволила бы ему это сделать. Но мужчина был один. Он ехал на дачу: вез продукты маме и сестре с племянником.

Мама давно уже вышла на пенсию, а сестра недавно попала под сокращение – вот и решила пересидеть лето на даче, вдали от московской суеты. А уж в сентябре будет искать новую работу. Надо ведь кормить сына. Правда, бывший муж исправно платил алименты. Хотя его заслуги в этом не было. Просто он работал в очень солидной конторе, где зарплату не выдавали «черным налом», бухгалтерия, как рентгеном, просвечивала все до копеечки.

Он выехал из дома в половине восьмого, в восемь уже загрузился на оптовом рынке и, пытаясь избежать пробок, грозивших начаться с минуты на минуту, рванул по Дмитровскому шоссе на МКАД.

Пусть это будет большой крюк – от Дмитровского до Симферопольского, – но это лучше, чем тащиться через весь город, тормозя перед каждым светофором.

По Кольцевой дальше, но быстрее. И не так нервно. Вот вам и наглядное подтверждение поговорки, что короткий путь не обязательно самый быстрый.

После поворота на Симферопольское шоссе он за полтора часа накрутил на кардан еще сто пятьдесят километров. Довольно резво. Он рассчитывал к одиннадцати уже быть на даче, и наверняка бы успел, если б не горящая цистерна, перегородившая дорогу.

Он увидел огромную дыру и по краям – толстый металл, завернувшийся, словно лепестки розы. Значит, был взрыв, понял мужчина. Но сейчас горящий бензин растекался по придорожной канаве, и пламя грозило с минуты на минуту перекинуться на сухой лес, подступавший вплотную к шоссе. А лесной пожар пострашнее взрыва.

Черт! И, как назло, на дороге никого нет. Он один. Мужчина подумал о том, чтобы вернуться назад, поближе к Тарусе, и оттуда попробовать еще раз дозвониться в Серпухов, в городской штаб МЧС. Он бы так и сделал, если бы... Если бы не одно «но»...

«В кабине мог остаться водитель. Интересно, успел он выбраться? Или нет?»

Мужчина решил подойти ближе, чтобы заглянуть в пылающую кабину. Но это было невозможно. Жар от горящего бензина не позволял приблизиться к цистерне.

«Извини, друг, но я не прихватил с собой асбестовый костюм на такой случай. Если ты успел выбраться до взрыва, то наверняка бы уже объявился. А может, ты пошел в другую сторону? Какая там ближайшая деревня? Кузьмищево? Не помню. Сколько лет езжу по этой дороге, но так и не могу запомнить, что за чем следует. Ладно. Надо разворачиваться и возвращаться. Попробую дозвониться из Тарусы. В крайнем случае, по городскому телефону. Да. Так правильнее. Нельзя терять время: того и гляди, деревья запылают, как свечки».

Мужчина вернулся к машине, перебросил телефон на пассажирское сиденье и завел двигатель.

Он развернулся и поехал назад, в сторону Тарусы.

Проехав пару километров, он вдруг обнаружил какое-то темное пятно на футболке. Он потрогал пятно пальцами. Это оказалась кровь. Она тонкими струйками текла из ноздрей и капала на футболку.

От неожиданности он дернулся и еле удержал машину на дороге.

«Что за чертовщина? Что, у меня поднялось давление?»

Но нет. Голова не болела и не была тяжелой.

Он задрал голову – настолько высоко, насколько смог – и продолжал давить на газ.


* * *

Десять часов двадцать шесть минут. Аэродром «Дракино».


«Ми-8» молотил воздух огромными лопастями, прижимая к земле яркую от росы траву. Пахло отработанным керосином.

В зеленое брюхо вертолета уже набилось восемь человек спортсменов. Теперь очередь была за «перворазниками», как их здесь называли.

Два инструктора в летных шлемах пересчитывали своих подопечных.

– Все будет нормально! – кричал один, с круглым кошачьим лицом и аккуратной щеточкой усов. – Не бойтесь!

Второй, высокий и худой, со следами юношеских прыщей на лице, умело сортировал «перворазников» по весу. Самый тяжелый должен прыгнуть первым, а самый легкий – соответственно, последним. Тяжелое быстрее падает – простой закон физики. Если тяжелый пойдет вслед за легким, то может догнать его в воздухе. И тогда... Чего ожидать от человека, прыгающего первый раз в жизни? Неужели он сообразит, как учил инструктор в обязательном инструктаже перед прыжком, пробежать по чужому куполу? Или (не дай бог, конечно, чтоб такое случилось), намотает на руку стропы того бедолаги, чей купол он погасил? Вряд ли. Лучше обо всем позаботиться заранее.

– У меня – девяносто! – кричал здоровый мужик лет тридцати пяти в джинсах и защитной футболке. – Я самый тяжелый! Худой инструктор кивнул:. – Пойдешь первым!

– Понял!

Инструкторы выстроили «перворазников» в шеренгу, дождались, пока спортсмены погрузятся в вертолет.

– Сегодня ваш первый подъем на высоту! – крикнул усатый. – Поздравляю! К машине!

«Перворазники», пригнувшись к земле, потрусили к вертолету. Теперь они бежали в обратном порядке – самые маленькие впереди, за ними – ребята покрепче, а тот здоровяк с красным лицом, у которого было «девяносто», замыкал цепочку.

Они залезли в вертолет, инструктор убрал лесенку, закрыл дверь и стал пристегивать карабины вытяжных тросов.

– Каждый обязан визуально проконтролировать, пристегнул я карабин или нет. Но не вздумайте трогать его руками! Понятно?

«Перворазники» вразнобой кивали.

«Перворазников» кинут с километра, а затем вертолет уйдет на настоящую высоту – четыре километра, откуда будут прыгать спортсмены.

Инструктор открыл дверь в кабину пилотов и что-то им показывал. Наверное, просил сделать поправку на небольшой ветер, дующий с запада, и зависнуть над западной оконечностью поля, не хотелось бы, чтобы кого-нибудь из недомерков унесло в лес. На прошлой неделе и так одного пришлось снимать с дерева.

Всем хорош парашют «Д-5»: прост, безотказен, надежен, но неуправляем. Он позволяет только крутиться вокруг своей оси. Хотите куда-то повернуть – извольте надеть «крыло». Но «перворазникам» «крыло» не давали.

Пилот слушал – точнее, смотрел на инструктора и кивал. Да, мол, сделаю. Хорошо. В конце концов, за прыжки отвечает не он, а этот – с кошачьим круглым лицом.

– Борт сорок один ноль восемь, – раздалось в наушниках. – Набор высоты разрешаю. Давай, Саныч! Как понял меня? Прием.

– База, понял вас. Есть «набор высоты разрешаю». – Он передвинул рычаг газа и взял ручку на себя.

Вертолет, как гигантская стрекоза, легко оторвался от земли и, двигаясь по кругу, стал набирать высоту.


* * *

Десять часов двадцать восемь минут. Поселок Ферзиково.


Дежурный по Ферзиковскому РОВД лейтенант Костюченко изнывал от жары. Середина июля. В этом году лето выдалось вообще какое-то чересчур сухое и жаркое. Огород приходилось поливать каждый день, и все равно почва к вечеру застывала грубой коркой. Правда, помидоры хорошо пошли. Он даже подумывал снять пленку с парника, но не решился. Не вызреют. Придется собирать зелеными и класть под кровать, чтобы доходили уже в доме. А в парнике, глядишь, и нальются. Хотя... Тоже надежды мало. Четыре года назад стояла такая же жара, а помидоры не вызрели. Правда, тогда у него был другой сорт, а в этом году он по совету соседки купил рассаду «Богатырь». Ну да ладно, чего гадать? Как бог даст, так и будет. Это на службе все предсказуемо и просто, а с огородом – увольте! Тут загадывать не приходится. Взять, к примеру, кабачки. В прошлом году (Костюченко думал «годе») этих самых кабачков было навалом. Жена что только с ними не делала: жарила, тушила, фаршировала, пропускала через мясорубку и пекла оладьи, ухитрилась даже варенье из них сварить. На пробу. Варенье оказалось ничего. Нежное такое. Бледно-желтое и прозрачное.

Но это в прошлом году (годе), а в этом? Сгорели они, что ли? Или сглазил кто? Нет нормальных кабачков, и все тут. Ну что ты будешь делать?

Зато огурцы пошли – мама дорогая! Не успеваешь снимать! Хоть каждый вечер выходи с тазом и собирай.

А с огурцами он одну штуку придумал. Ну, если честно, не сам придумал. Кум подсказал. Кум – это прапорщик из отдела. Кумарин его фамилия, но все зовут Кум.

Как-то Кум позвал его в гости. Ну, Костюченко приехал к нему в Дугну. Все как положено: с женой, с гостинцами – литровка «Ржаной», банка белых (жена солила) и банка малинового компота (сам закрывал).

«Ржаную» – то они, конечно, съели. И довольно быстро. На свежем воздухе да под хорошую закуску. Сам бог велел! А потом Костюченко, заговорщицки подмигнув хозяину, сказал:

– А не прогуляться ли нам... по городу?

Жены, ясное дело, сразу поняли, что к чему. Заголосили:

– Сидите уж! Обязательно надо нажраться!

А только – сами виноваты. Нечего было на хвоста падать. По пол-литра на брата – обычная мужская норма. А бабы «Ржаную» ополовинили. Ну, не ополовинили, выпили грамм по двести... Ну ладно, пусть не по двести. Но по сто пятьдесят-то точно выпили? Точно! А где их теперь взять, эти недостающие сто пятьдесят?

Кум подмигнул:

– Я щас... У меня кое-что для гостей имеется!

Он ушел в кладовку, долго там гремел и через пять минут вернулся, крепко сжимая в руках бутылку. А в бутылке...

Черт! Леха Костюченко вертел ее и так и этак... С него даже хмель слетел. Ну и дела! Никогда такого не видел!

Нет, бутылку водки он, конечно, видел. Но чтобы в ней плавал огурец! Причем здоровый такой, который в узкое горлышко точно не пролезет.

– Кум... Это как? – спросил он. Кум усмехнулся.

– Фокус! – И налил по стопке. – Догадаешься? Костюченко почесал в затылке.

– Это... На заводе льют? Да? Ну, в смысле – суют огурец, а потом... – Он неопределенно повертел пальцами в воздухе, стеклодувное дело он представлял себе не очень хорошо.

Кум засмеялся:

– Проще!

– Проще?

Леха смотрел на бутылку. Водка с огурцом оказалась очень вкусной. Почти как лосьон «Огуречный», только нежнее. Но как он туда попал? Зеленый, настоящий, с пупырышками? В самом деле, не этот же, который в телике по воздуху летает, туда его засунул? Как его там? Дэвид какой-то... Вроде на «филин» заканчивается. Да он бы и не смог в бутылку огурец засунуть. Это не по воздуху летать – чего там, на веревках подвесили, и давай, лишь бы ремень пузо не натер. А огурец в бутылке...

– Черт, Кум! Не соображу. Скажи как?

– Да очень просто, – Кум оживился и налил еще по одной. – Берешь бутылку. Пустую!

Ну, как из полной сделать пустую, это ему объяснять не надо. Этот фокус он сам умеет делать – слава богу, с четырнадцати лет.

– Так вот! Берешь пустую бутылку и несешь на огуречную грядку. И аккуратно так завязь внутрь проталкиваешь. Понял? А он уж там, внутри, растет себе и растет. Потом только хвостик обрезаешь и водкой заливаешь. Ты только, – Кум стал серьезным и погрозил Костюченко пальцем, – никому не рассказывай. Это я сам придумал. Мне один мужик из Аристова показал.

– Какой?

– Семеныч. Который коз держал. Он в прошлом году умер, и теперь это вроде как мой секрет. Понял?

Теперь на грядке у Костюченко лежали восемь бутылок с огуречной завязью внутри. Больше не получилось. Жена не дала. Всю плешь проела: «Чего ты каждый день водку трескаешь?» Интересно, а куда ее девать? Не выливать же! В общем, уперлась. Упрямая баба, напрочь лишенная чувства прекрасного. Ну и черт с ней! Восьми бутылок должно хватить. В крайнем случае можно доливать в пустую, огурец-то уже никуда не денется. Можно подарить кому – пусть голову ломают, как он сам ломал. Но он секрета не выдаст: обещал ведь Куму, что не скажет. Ну, если только по пьяни проболтается. Но это другое дело. Это еще куда ни шло.

Костюченко вышел на крыльцо покурить, успев машинально отметить, что электронные часы над входом показывают десять двадцать восемь.

Он вышел на крыльцо, достал из кармана пачку «Тройки», щелкнул зажигалкой. Курить в такую жару не хотелось, но других дел не было. Отчего же не покурить?

Знакомую «газель» он заметил сразу. «Липатыча машина», – подумал Костюченко. Он уже приготовился к тому, что Андрюха сейчас остановится, поговорит с ним немножко, покурит. Пить-то он давно бросил, а покурить можно.

Но «газель» ехала как-то странно. Рывками и вихляясь из стороны в сторону. Костюченко спустился с крыльца на тротуар, прямо к стенду «Их разыскивает милиция».

Он всегда удивлялся: как это получается? На фотографии рожа такая – хоть детей пугай. А потом, когда поймают, – оказывается, нормальный человек. Как все. Ну, только подрезал кого или магазинчик подломил, ну так с кем не бывает? По всей стране так. Да у него у самого двоюродный брат забрался в железнодорожный тупик и снял крышки с тормозных букс товарных вагонов. Дурак! На металлолом хотел сдать. А вышла серьезная статья. «Диверсия». Держи «петушка» – и в Медынь! И ведь статья такая, что под УДО – условно-досрочное освобождение – не попадает. Диверсант, одно слово! Так пять лет и оттрубил, считай, ни за что.

Мысли Костюченко вернулись к Липатову и его «газели». Машину мотало из стороны в сторону. «Может, угнал кто из пацанов?»

Может, конечно, и угнал. Но зачем на угнанной машине переться в райотдел милиции? Это, как говорится, нонсенс! Чепуха то есть!

Внезапно «газель» прибавила газу и скакнула вперед. Она перескочила невысокий бордюр, сломала две молодые липки и взлетела прямо на крыльцо РОВД. Костюченко едва успел отскочить в сторону.

Придя в себя, он бросился к машине, расстегивая на бегу кобуру. Мало ли? На всякий случай, ведь он так и не видел, кто сидит за рулем.

Он подбежал к кабине, достал табельный «Макаров» и грозно крикнул:

– Вылезай! Руки на капот!

Водительская дверь открылась, и из кабины вывалился Андрюха Липатов. Костюченко заметил, что из носа у него течет кровь. Две бурые, уже успевшие засохнуть дорожки очень напоминали шнурки. На какое-то мгновение Костюченко подумал, что Липатов представляет свой коронный трюк, которым прославился в школе.

Это называлось – «показать козла». Андрюха брал два шнурка, глубоко вдыхал концы в нос и потом медленно вытаскивал их через рот.

Вот только... школу они закончили двадцать лет назад. Или около того. И из носа у Липатова текла самая настоящая кровь.

Костюченко убрал пистолет обратно в кобуру и подбежал к приятелю.

– Андрюха! Что с тобой? Что случилось?

Но, кажется, он знал ответ. Наверняка на Липатова напали. Может, хотели отобрать деньги, а может – машину. А скорее всего – и то и другое. Его избили. Да, его избили.

– Андрюха! Ты чего?

Липатов шатался, как пьяный. Но странное дело: чуткий нос Костюченко не мог уловить запах спиртного. Лейтенант взял Липатова под мышки и встряхнул:

– Эй! Что с тобой?

Липатов окинул его мутным, ничего не выражающим взгля дом. Изо рта у него показалась густая красная слюна.

– Я... я – я-я... Там... – он махнул рукой куда-то за спину Костюченко.

– Что?

Дальше случилось неожиданное. Липатов вдруг крепко схватил лейтенанта за рубашку и изо всех сил рванул на себя. Костюченко увидел, как рот его злобно ощерился, зубы и десны были испачканы в крови, словно Липатов загрыз кого-то. Сейчас он собирался загрызть старого школьного приятеля. Окровавленные зубы громко щелкнули в миллиметре от его щеки. Костюченко отпрянул, но Липатов крепко держал его за рубашку.

– Бронцы! – прохрипел он. – А-а-а-хм! Кровь! – Он набрал полную грудь воздуха и завизжал – страшно и пронзительно, – обдав лейтенанта мелкими кровавыми брызгами: – ГОЛОВА! ГОЛОВА!

Костюченко надавил ему на кадык, пытаясь убрать от своего лица эти страшные зубы, вместе с тем он боялся, что съехавший с катушек Липатов извернется и вцепится ему в руку.

– Эй! Кто-нибудь... – Он услышал тяжелый топот форменных ботинок. Кто-то спешил на помощь.

Костюченко, не отрывая рук от липатовского горла, скосил глаза. Микола. Постовой из ИВС. Молодой парень, еще в сержантах ходит. В прошлом году ездил в Чечню и вернулся оттуда с медалью. Но каким-то притихшим. Серьезным.

Микола, не останавливаясь, с размаху ударил Липатова в скулу. Голова сумасшедшего запрокинулась, кровь брызнула на стекло водительской двери. Микола размахнулся и ударил еще раз.

Костюченко почувствовал, как тело под его руками обмякло, и Липатов стал медленно оседать. Но руки он так и не разжал.

Липатов упал, и Костюченко услышал сухой треск. Это оторвался карман от его форменной рубашки. Кусочек голубой ткани был крепко зажат в руках Андрюхи.

Костюченко с трудом перевел дыхание.

– Фу-у-у, черт! Чуть не укусил. Представляешь, кусаться полез? – Он говорил это с удивлением и в то же время словно оправдывался. – Что с ним делать-то?

– Давай в четвертую. Там пусто, – ответил Микола. Высокий, стройный, загорелый, с кривым носом, он напоминал какую-то голливудскую звезду – до тех пор, пока не открывал рот. Зубов у Миколы было немного. Гораздо меньше, чем задумано природой. А те, что остались, почернели и были изъедены кариесом.

– Давай... – Костюченко посмотрел на рубашку. На месте кармана торчали голубые нитки и кусочки материи. – Вот ведь черт, а!

Вдвоем они подхватили бесчувственное тело и понесли в подвал – туда, где размещался ИВС. Изолятор временного содержания.


* * *

Десять часов двадцать девять минут.


– Дежурный по штабу МЧС Московской области слушает!

– Область? Это Серпухов! Исполняющий обязанности дежурного диспетчер Ковалев! У нас нештатная ситуация! Полный отказ электроники! Есть жертвы! Переходим на работу с резервного пульта управления! Как поняли меня?

– Дежурный по штабу МЧС Московской области диспетчер Силантьев принял. Понял – «перехожу на работу с резервного пульта». Доложу по команде наверх! – Голос его смягчился, стал не таким официальным. – Что за жертвы, Слава?

– Лешка Фомин обгорел. Сильные ожоги верхней части туловища. «Скорая» его только что увезла. Теперь вся надежда на врачей.

– Ого! – Виктор Силантьев выругался. Он хорошо помнил Алексея Фомина, высокого крепкого мужика. Они вместе не раз бывали на учениях областных сил МЧС. Фомин отличался от других могучим здоровьем и железной выдержкой. Казалось, ничто не могло застать его врасплох. А тут...

Он отключил запись: все разговоры со штабом МЧС записывались на пленку в автоматическом режиме.

– А что случилось-то, Слава? Говори как есть, я «уши» убрал.

– Да черт его знает. Пульт вдруг вспыхнул. А Лешка упал на него. Пока оттащили да потушили... Он успел сильно обгореть.

– Ну дела...

– Сейчас посмотрим пленки, похоже, он принимал какое-то сообщение. Не знаю. Еще не разобрался.

– Понял, Слава. Держи меня в курсе.

– Хорошо.

Силантьев снова нажал кнопку записи.

– Серпухов. Обо всех изменениях обстановки докладывайте незамедлительно. Представьте подробный рапорт о случившемся телефонограммой. Как поняли?

– Область, вас понял. – Ковалев нажал «Отбой». Связь прервалась.

Где-то в это время по Серпухову мчалась машина «скорой помощи», в которой вчерашний выпускник мединститута, молодой тощий парнишка, и фельдшер – угрюмый мужик лет сорока – пытались спасти жизнь Алексея Фомина. «Газель» трясло на кочках, фельдшер тихо ругался, придерживая пальцем толстую иглу, норовившую выскочить из локтевой вены. Пластиковый мешок с физраствором болтался на крючке капельницы. Врач ловил редкий пульс умирающего и лихорадочно перебирал в голове список средств, стимулирующих сердечную деятельность. Этот список был длинным, но рядом, в его сознании, высвечивался другой список: то, что имелось в чемоданчике. Второй перечень был куда короче. Раз в десять. Наконец сознание зафиксировало совпадение в списках. Он положил руку Фомина на носилки и стал набирать лекарство.


* * *

Десять часов тридцать восемь минут. Аэродром «Дракино».


– База! Борт сорок один ноль восемь. Высота девятьсот пятьдесят. Готов к выполнению летного задания. Как поняли меня, прием!

Диспетчер Филонов, худой мужчина с землистым лицом, с отвращением поморщился и задавил в пепельнице короткий окурок. Боль в желудке постепенно нарастала. Что поделаешь, язва. Профессиональная болезнь авиадиспетчеров. И то, что он работал на маленьком аэродроме, к которому были приписаны всего два «Ми-8» и несколько легких самолетов, ничего не меняло. Ровным счетом ничего.

Прежде чем ответить, он потянулся за открытой пачкой и достал новую сигарету. Машинально засунул ее в уголок рта и чиркнул зажигалкой.

– Борт сорок один ноль восемь, я база. Выполнение летного задания разрешаю. Погодные условия – без изменений. Дует с запада, Саныч! Бросай их и уходи на четыре километра. Как понял?

– База, понял вас. Есть бросать.

Пилот, не оборачиваясь, поднял правую руку: большой и указательный пальцы сложены в колечко. Инструктор с кошачьим лицом хлопнул его по плечу: мол, понял, и распахнул наружную дверь.

К шуму двигателя, заполнявшему объемистое брюхо вертолета, присоединился шум винтов. В таком грохоте не разобрать ни слова.

Он посмотрел на здорового «перворазника» – того самого, у которого было девяносто. По лицу было видно, что мужик немного напряжен. Но он не нервничал. Есть такая тонкая грань – между напряженной собранностью и легкой паникой. Так вот, паники в глазах у «без десяти центнера» не было. Этот все сделает как надо. Не забудет ни слова из того, что сказал инструктор перед прыжком. Он сам шагнет в притягивающую бездну, может быть, выругается про себя для бодрости, благо его никто не слышит. Не торопясь досчитает до трех: «шестьсот восемьдесят один, шестьсот восемьдесят два, шестьсот восемьдесят три...», задерет голову, проконтролирует раскрытие купола, увидит над собой пятьдесят квадратных метров армейского шелка, надутых тугим потоком воздуха, наверняка заорет от радости, возьмется за основные стропы и будет быстро (он же самый тяжелый) приближаться к земле, увлеченно оглядываясь по сторонам. А если... А если вдруг законы мироздания на мгновение покачнутся и надежный «Д-5» не раскроется... Конечно, такого не может быть, но если... Тогда мужик, как учили, вытянет в сторону и вверх правую руку, чтобы остановить вращение своего тела, и дернет кольцо «запаски». Время у него есть – до земли целый кило метр. Он, конечно, испугается, и сердце будет молотить за двести в минуту, но он все сделает как надо. Инструктор с кошачьим лицом не сомневался в этом. Тридцать пять – не восемнадцать. К этому времени разум уже умеет контролировать эмоции. Все будет хорошо.

Инструктор схватил краснолицего за плечо и мотнул головой.

Тот утвердительно кивнул, пригнул голову, чтобы не удариться об срез дверного проема, и решительно шагнул наружу. Даже не шагнул – выпрыгнул, сильно оттолкнувшись ногой. Инструктор успел отметить, что мужик держится руками за лямки крест-накрест, как и положено. Все в порядке! Помнит инструктаж.

Он увидел, как расцвел бледно-желтый купол, и махнул следующему: «Давай!» Второй «перворазник» выглядел не так уверенно, но тоже держался неплохо. Четыре раза инструктор клал руку на плечо, дожидался, пока увидит предыдущий купол, и потом мотал головой, словно бодал кого-то. Последней была невысокая хрупкая девушка.

С ней возникли самые большие проблемы – еще на земле. Худая коротышка сгибалась под тяжестью парашютного ранца, шлем болтался на голове несмотря на то, что подбородочный ремень был затянут до отказа, но в глазах светилась такая решимость, что ей никто не посмел отказать. Хочешь прыгать– давай, подруга!

В глубине души он надеялся, что девушка в последний момент передумает. Инструктор внимательно посмотрел на нее. Но голубые глаза по-прежнему горели холодным огнем.

Инструктор вопросительно дернул подбородком: прыгнешь? Девушка кивнула, и шлем надвинулся ей на самые брови. Инструктор мотнул головой вправо, в сторону двери: давай? Он не подталкивал ее, оставляя время для выбора. Просто мотнул головой.

Покачиваясь под тяжестью ранца, девушка подошла к двери и выглянула в проем. Увидела летное поле, уменьшенное высотой до размеров географической карты, белые крестики самолетов, стоявших около диспетчерской вышки, дальний лес, густо зеленеющий на востоке... Она не зажмурилась и не закричала. Она собралась, черты миловидного лица застыли, и очаровательные губки сложились в яркую точку.

Девушка шагнула в проем. Инструктор проводил ее взгля дом. Пару секунд маленькое тело крутило набегающим потоком, затем мягко раскрылся огромный купол, и новоиспеченная парашютистка стала медленно снижаться.

Все! Слава богу! Только бы ее не занесло ветром куда-нибудь. Ну да ладно, там, на земле, за этим проследят. В случае чего – помогут. Хорошо, если бы она не забыла вовремя сжать колени и напрячь ноги. Еще лучше – если она вспомнит инструктаж и сообразит в момент приземления развернуться против ветра, как учили. Ну и будет совсем здорово, если, приземлившись, она быстро вскочит и успеет забежать за купол, чтобы погасить его, – иначе ее утащит ветром черт знает куда, до самого Серпухова.

Инструктор улыбнулся и захлопнул дверь. Им предстоял подъем на настоящую высоту. Это всегда радовало.

За плечами у него было полторы тысячи прыжков, но каждый подъем на высоту неизменно вызывал прилив адреналина. Ну, может, не такой большой, как у «перворазников» – в этом им можно только позавидовать, – но все же ощутимый. Тело становилось легким и звонким, сердце наполнялось радостью. Все хорошо. Все просто отлично!

Он еще не знал, что для всех оставшихся в вертолете это будет последний подъем на высоту.

В аэроклубе всегда избегали этого страшного слова: «последний». Говорили: «крайний».

Но для них это был именно последний подъем.


* * *

Деревня Юркино. Десять часов сорок четыре минуты.


Николай Рудницкий потянулся и перевернулся на другой бок. Лето, дача, жара, блаженство... Хорошо поваляться в кровати.

Он лежал, не открывая глаз. Знал, что яркий солнечный свет заставит его окончательно проснуться. А так... Можно перевернуться на другой бок и посмотреть какой-нибудь интересный сон. Самые интересные сны снятся утром, если снова провалиться в зыбкую дремоту. А может, они просто лучше запоминаются? Может, в этом все дело?

Николай перевернулся, натянул на плечи легкое летнее одеяло. И почувствовал, как на его лоб легла мягкая прохладная ладонь.

Нет, придется вставать. Ваня не даст ему поспать. Сыну скучно одному.

Николай со стыдом почувствовал, как в его душе зашевелилось легкое сожаление о пропавшем утреннем сне.

«Да черт с ним! Какой тут сон? Ваня же хочет играть!»

Он открыл глаза и увидел лицо старшего сына. Круглое, белое, похожее на луну, со смешными оттопыренными ушами. Тонкая струйка слюны, сбегавшая из угла Ваниного рта, блестела на солнце.

Николай улыбнулся Ване, протянул руку и привычным жестом вытер слюну.

– Доброе утро, сынок! Как дела? Как спалось? Ваня расцвел и радостно загудел, как океанский лайнер, входящий в гавань.

– Что видел во сне?

Сын закатил круглые глаза:

– А... е... вку...

За шестнадцать лет Рудницкий научился хорошо понимать речь сына. То, что другим казалось бессмысленным набором звуков, на самом деле являлось речью. ВАНИНОЙ речью.

– Тарелку?

Мальчик затряс головой:

– А... е... вку... А... е... вку!

– Ты, наверное, хотел есть, а? – Николай прищурился. – Проголодался, обжора?

Он никогда не позволял себе сюсюкать с сыном. Он всегда болезненно морщился, когда знакомые или родственники жены начинали причитать: «Ванечка, Ванечка! На вот тебе конфетку, хочешь? Только разверни бумажку, с бумажкой не ешь».

Нет. Отец разговаривал с сыном как с равным. И пусть Ваня не всегда понимал его, но – Николай чувствовал – был ему за это благодарен. Ведь Ване очень хотелось быть таким же, как все.

Таким же... Но Ваня не был таким, как все. Эти дурацкие хромосомы – и кто только их придумал? – сложились в скверный пасьянс. Умные люди в белых халатах, которые всегда все знают, вынесли безжалостный вердикт: синдром Дауна. ЭТО они знали, не знали только самую малость – как лечится эта хрень? «Увы, прогноз неблагоприятный», – говорили они. «Хорошо, хоть он может в минимальной степени обслуживать себя». Это означало – не пачкает штаны и уверенно держит в руке ложку.

Да... Его сын был обыкновенным дауном. Но для семьи Рудницких это ничего не меняло. Они... Нет, они не привыкли к этому. Даже и не думали привыкать. Они просто приняли это как факт. Как цвет волос и форму носа. Да, их сын – дауненок. Очаровательный, милый дауненок, рыхлый и толстый, не умеющий ни читать, ни писать... Да, он такой. Но разве поэтому он хуже других?

Он не лучше и не хуже. Просто он – ТАКОЙ. Вот и все.

Николай вспомнил, как постепенно их круг общения стал сужаться. Нет, не потому что его приятели стали отдаляться от семьи Рудницких. Наоборот, они старались вести себя корректно. Но они смотрели на Ваню с сожалением.

Какого черта? При чем здесь жалость? Не надо нас жалеть. Нет причин. Да, он ТАКОЙ. Но это – НАШ сын. И мы его любим. И он нас любит: так сильно, что никому из вас и не снилось. В его простой и чистой душе столько любви, что ею можно вскипятить Северный Ледовитый океан. Так чего нас жалеть? У нас все хорошо.

Николай перестал приглашать друзей домой. Перестал с ними встречаться. Перестал звонить. Кой мне хрен в вашем сочувствии? Не надо нам сочувствовать. У НАС ВСЕ ХОРОШО.

Жена, Лена, иногда плакала. Но она старалась скрыть это от мужа. Однажды, вернувшись с работы, он в который раз заметил ее красные глаза.

Николай молчал весь вечер, а потом, когда Ваня уснул, взял ее за руку и отвел на кухню.

Он налил чаю с лимоном – себе и жене, дрожащими руками прикурил сигарету, чего раньше никогда не позволял себе делать в квартире, и сказал:

– Лена... Леночка! Прошу тебя, не надо больше плакать. Ну что ты, как по покойнику? У нас ведь все хорошо. А будет еще лучше. Гони ты прочь это дурацкое ощущение беды. Тебе кажется, будто оно витает в воздухе... Это не так. Мы же вместе. И всегда будем вместе. Ване нужна не жалость, а любовь. Возьми себя в руки и прекращай. Чтобы я этого больше не видел. Ладно?

Лена нагнулась, и Рудницкий увидел, как что-то капнуло в чашку. Жена закивала, усиленно дуя на горячий чай, но головы не подняла. Она боялась признаться мужу, что причина ее слез вовсе не в жалости, а в том постоянном чувстве вины, которое она испытывала перед Ваней. Но все равно она была благодарна за этот разговор.

В ту ночь они любили друг друга с таким неистовством, какого не было и в молодости. Они не спали ни минуты, и диван все скрипел, скрипел...

Николай думал, что именно в ту ночь и появился Сережка.

После рождения Вани жена боялась беременеть. Много лет она даже не думала об этом. Но... В ту ночь... Звезды над крышей стояли как надо. Все стояло как надо.

Сережка родился нормальным. Даже слишком нормальным. Казалось, природа, устыдившись, отдала ему то, что утаила от Вани. В четыре года Сережка уже читал и мог коряво писать, в шесть – обыгрывал отца в шахматы, в восемь – сдал нормативы кандидата в мастера. Он учился на одни «пятерки» и читал учебники старших, классов, пацану было интересно, что же там дальше? Чем закончатся эти увлекательные истории с названиями: «Физика», «Биология», «Химия», «География»?

Отец постоянно видел его обложившимся толстенными справочниками, словарями и энциклопедиями. В десять лет сын мог часами рассказывать о чем угодно: чертить схему битвы при Каннах и объяснять устройство роторного двигателя Ванкеля. Когда Николай предложил ему пойти на Савеловский рынок и купить компьютер, Сережка презрительно скривился и достал заранее приготовленный список.

– Вот! Я посмотрел журналы и составил список всего необходимого. Думаю, это будет оптимальная конфигурация. К тому же надо учитывать предстоящий апгрейд.

Что такое «конфигурация» и «апгрейд», Рудницкий-старший представлял себе довольно смутно, но знал, что сыну можно доверять.

– А соберу я сам. Завтра после школы.

На следующий день Николай поехал на рынок, купил все необходимое. В списке сына были указаны номера павильонов и наименования комплектующих. Процессор Рудницкий купил в одном месте, блок оперативной памяти – в другом, монитор– в третьем.

Он привез все домой, выложил на пол и ужаснулся: как можно во всем этом разобраться? Какие-то схемы, платы, коробочки, кругляши?

Но Сережка, едва перешагнув порог дома и вымыв руки, зашел в детскую и посадил отца на стул:

– Сиди здесь и не вставай. И не вздумай что-нибудь трогать без моего разрешения.

С отцом он всегда был строг: они будто менялись ролями. А вот со старшим братом – никогда.

Николай часто наблюдал такую картину: Сережка играет в шахматы с Ваней. Причем Ваня играет по каким-то одному ему известным правилам, ставит фигуры, как хочет, а младший только сосредоточенно хмурит лоб и пытается выкрутиться из создавшейся ситуации. Ему нравились эти стремительные метаморфозы на доске. Позиция, еще несколько мгновений назад казавшаяся такой прочной и выигрышной, вдруг менялась, и Сережка снова принимался думать: за себя и своего непредсказуемого соперника. По сути, это не было противоборством: за одну игру Сережка успевал решить множество этюдов, которые предлагал ему брат. Иногда дело осложнялось тем, что Ваня снимал с доски какую-нибудь Сережкину фигуру, но младший никогда не возражал, напротив, он только входил в азарт.

Так же и с компьютером. Ваня тыкал в различные штуковины, а Сережка терпеливо объяснял ему, что это – кулер, или процессор, или черт еще знает что такое. Отца бы он сразу осадил, но Ване разрешалось все.

И однако, несмотря на такую сомнительную помощь, Сережка собрал компьютер даже быстрее, чем было написано в рекламных проспектах на Савеловском рынке: «Сборка любой конфигурации за час!»

Николай гордился детьми. Он только прятал от Вани зажигалки и спички, а от Сережки – телефонный справочник, боялся, что любознательный пацан выучит его наизусть.

Но его опасения были напрасными. В последнее время Сережка нешуточно увлекся генетикой. Правда, он никому об этом не говорил. Однажды Лена убиралась в детской и нашла спрятанные пособия по молекулярной генетике. Все они были неподъемными и к тому же на английском языке.

Она пришла к мужу и голосом, дрожащим от слез, спросила:

– Что это? Зачем ему все это?

Николай крепко обнял ее и прижал к себе. Он задрал голову к потолку, в глазах вдруг защипало, и поперек горла встал какой-то комок. Он поцеловал жену в макушку и сказал:

– Все в порядке, мать. Все в порядке. У нас все хорошо. Положи на место и не говори, что видела. У нас... – Он хотел добавить «замечательные дети», но дыхание вдруг перехватило, и он еще раз поцеловал жену.

Они стояли, обнявшись, несколько минут. Потом он сказал:

– Я пойду на лестницу. Покурю. А ты положи все на место.

Николай знал, в чем причина нового увлечения Сережки. А если так – значит, все действительно хорошо. И чего нас жалеть? У НАС ВСЕ ХОРОШО.

– Ты, наверное, хотел есть, а? – Николай прищурился. – Проголодался, обжора?

Ванин рот растянулся до ушей. Он обрадовано закивал:

– А... е... вку... А... е... вку! – и ткнул пальцем в потолок. «Что это может означать? Тарелку – понятно. А при чем здесь небо?»

– Уже встаю. – Николай откинул одеяло. – Что-то я разоспался сегодня.

Он нащупал босыми ногами тапки и, шаркая, дошел до стула, где на спинке висела одежда: футболка и джинсы. – Сейчас позавтракаем, а потом пойдем позвоним маме и

Сержику.

Еще одно Ванино словечко. Он называл брата Сержиком. Оставалось только удивляться, откуда он подцепил это. Неужели сам придумал?

Что он сделает на завтрак? Скорее всего, глазунью. Ваня говорил «а.. у... йя...» и смешно выпучивал глаза. Глазунья – значит, глаза. Связь очевидная. Только идиот может не понимать этого. Но ведь Ваня не был идиотом.

Вот в чем штука! Николай в который раз поймал себя на мысли, что не считал Ваню идиотом и вообще – неполноцен ным. Просто он немножко не такой, как все. Ну и ладно. И хватит об этом.

Он вышел на веранду и нагнулся над умывальником. Сложил ладони ковшиком и ткнул ими в железный стержень.

Николай умывался, с наслаждением отфыркиваясь. Не глядя, он протянул руку к мыльнице, намылил лицо и руки и стал смывать пахнущую яблоком пену.

Когда он открыл глаза, то увидел, что на дне раковины краснеют какие-то сгустки. И почувствовал металлический вкус во рту.

Николай провел ладонью по губам.

Кровь! Откуда? Внезапно словно молния проскочила у него в голове. Короткий, но очень болезненный разряд пробил мозг– от уха до уха.

Николай покачнулся и чуть не упал.

Боль была нестерпимой. Но, к счастью, она длилась очень недолго: всего лишь долю секунды. Она исчезла – так же быстро, как и появилась. Но... Она не исчезла БЕССЛЕДНО. Что-то осталось. Что-то изменилось. Что-то... Он сам не мог понять что.

Николай снял с плеча полотенце. На светлой ткани остались две красные полосы. Кровь по-прежнему сочилась из ноздрей.

– А...а!.. А...а!.. – Ваня подошел к нему и взял за руку.

Ему было шестнадцать, но по росту он уже догнал отца. Правда, мальчик был таким белым и рыхлым... «Рыцарь Белой Луны», – называл его Сержик. И Ване очень нравилось быть Рыцарем. Пусть даже Белой Луны.

Любая палка в его руках превращалась в меч, и тогда стоять рядом с ним становилось опасно Ваня крушил все, что попадалось на пути. Но при этом он так улыбался, что никто и не думал возмущаться, попав под горячую руку Рыцаря Белой Луны. Даже Сержик, скалясь от боли, потирал ушибленное место и говорил:

– Вон, вон, смотри! – и показывал на густые заросли травы, вполне годившиеся на роль неприятельских солдат. – Снеси им головы, доблестный кавалер!

И Ваня вдохновенно принимался за траву, внося смятение и ужас во вражеские ряды.

Сейчас Ваня подошел и взял отца за руку. Он нагнулся, пытаясь заглянуть Николаю в глаза. Затем он сделал нечто странное: положил обе ладони ему на виски и прижал его голову к груди.

– А... е... вка... А... е... вка...– бормотал он. Николай почувствовал, что ему стало легче.

– Тарелка... Да-да... Сейчас будем завтракать. Боль в голове – точнее, ее след – переместилась куда-то к затылку и затаилась там тяжелым горячим слитком. Но... Все-таки что-то было не так. Что-то не так...


* * *

Десять часов сорок пять минут. Серпуховский штаб МЧС.


Вячеслав Ковалев, заступивший на пост дежурного вместо Фомина, нажал на кнопку перемотки. Он хотел прослушать запись еще раз.

Из динамиков послышался треск, и затем мужской голос, прерываемый помехами, сказал:

– На трассе Таруса – Калуга, примерно двенадцатый...

На трассе Таруса – Калуга, примерно двенадцатый... Что же там такое случилось?

Ковалев поднял глаза: прямо напротив него, за стеклянной перегородкой, стоял основной пульт – обгоревший и залитый пеной ящик. Пульт, за которым принял это сообщение Лешка Фомин. Свое последнее сообщение за дежурство. А может, просто – последнее сообщение.

Он обругал себя и постарался отогнать прочь эту мысль.

Сейчас лучше думать о другом. О том, что случилось на трассе Таруса – Калуга, примерно на двенадцатом километре. Скорее всего, слова неизвестного мужчины означали именно это – двенадцатый километр трассы Таруса – Калуга.

Ковалев еще раз взглянул на почерневший остов основного пульта и протянул руку к телефонному диску.

– Дракино? Кто говорит? Филонов? Серпуховский штаб МЧС беспокоит. Дежурный Ковалев. Послушай, сейчас в воздухе есть какой-нибудь борт?


* * *

Десять часов сорок пять минут. Аэродром «Дракино».


Филонов посмотрел на радар. Он сам не знал, зачем сделал это. Скорее всего, машинально. Ему совсем не требовалось смотреть на экран и листать полетный журнал, чтобы ответить, что в воздухе всего один борт – сорок один ноль восемь. Просто привычка. Нет, не привычка – твердый профессиональный навык.

– Штаб! Слушаете? В воздухе сейчас сорок один ноль восемь – вертолет «Ми-8» с парашютистами на борту.

– Отлично! Филонов, он может изменить полетное задание? Возникла срочная необходимость. Тут какое-то чепэ на трассе Таруса – Калуга, предположительно район двенадцатого километра. Мы не знаем, что случилось. Надо посмотреть.

Филонов прикинул: это километров пятнадцать от аэродрома. Дорога, петляя, успевает пробежать все сорок, но по прямой – не больше пятнадцати.

Он взял сигарету, лежавшую на краю пепельницы (вот это никакой не профессиональный навык, это противная и УБИЙСТВЕННАЯ привычка, от которой необходимо избавляться, впрочем, он говорит себе это уже двадцать четыре года), затянулся. Снова уставился на радар. Вообще-то попробовать можно. Надо только предупредить коллег из ПВО.

Сейчас, правда, не то, что раньше, пятнадцать или даже десять лет назад, когда посторонняя зеленая мушка на круглом экране вызывала у ПВО назойливое желание прихлопнуть ее своей мухобойкой.

Сейчас они немного обленились. Скорее не обленились, а забили на это дело. Что ж, их можно понять. Есть проблемы поважнее, чем чистое небо над Родиной. Личный состав, неуставные взаимоотношения, комитеты солдатских матерей, скудные пайки и мизерные жалованья...

Офицеры помладше думают, чем накормить солдат, а те, что в звании повыше, – как бы чего поизящнее прикарманить... Филонов не знал наверняка, но думал, что это так.

Он поправил наушники.

– Борт сорок один ноль восемь, я база, прием!

– Борт сорок один ноль восемь, слушаю вас!

– Саныч, ребята из МЧС просят посмотреть, что там творится на трассе Таруса – Калуга, примерно в районе двенадцатого километра... Ты видишь?

Вертолет уже успел набрать необходимую высоту: все окрестности лежали как на ладони.

– Вижу дым. База, как поняли? В указанном направлении вижу дым.

«Дым... Значит, неспроста они суетятся. Наверное, какие-то проблемы...»

– Саныч, даю добро на изменение полетного задания. Можешь посмотреть поближе, что там такое?

В наушниках повисло молчание. Потом раздалось:

– Какого черта, Андрей? У меня восемь человек на борту. Сейчас сброшу, потом посмотрю.

– У них что-то срочное.

– У них всегда что-то срочное. На то они и МЧС.

– Саныч, не ворчи. Посмотри и доложи. Ребята никуда не денутся. Это займет пять минут, не больше.

– Пять минут туда, пять минут обратно... Кто горючку будет списывать?

– Не твои проблемы. Спишем. Я сейчас занесу в полетный журнал вводную. Все будет в порядке.

– Ладно. – Пилот говорил с нескрываемым неодобрением. – Понял вас, база. Меняю полетное задание. Направляюсь в район двенадцатого километра трассы Таруса – Калуга. Прием!

– Обо всем увиденном докладывай немедленно. Я на связи со штабом МЧС.

– База, борт сорок один ноль восемь, понял вас. Есть докладывать немедленно.

Филонов вскрикнул. Короткий окурок обжег ему пальцы.

– Черт! – Он швырнул окурок в пепельницу.

Придвинул к себе журнал полетов, взглянул на часы, за писал.

«В 10:45 получена вводная из штаба МЧС города Серпухова: произвести визуальный контроль района двенадцатого километра трассы Таруса – Калуга. Задание поручено экипажу борта сорок один ноль восемь, командир корабля – пилот первого класса...».

Что такое? Он посмотрел на экран старенького радара. Зеленая точка вдруг раздвоилась. В следующее мгновение их стало уже три.

Филонов нагнулся к микрофону:

– Борт сорок один ноль восемь. Ответьте базе! – Но в наушниках не было слышно ничего, кроме треска.

– Я – база! Вызываю борт сорок один ноль восемь! Ответьте!

Треск стал таким громким, что заболели барабанные перепонки. Казалось, они сейчас лопнут.

Филонов сорвал наушники и бросил их на пульт. Включил режим громкой связи. Маленькая комнатка наполнилась треском, свистом и пощелкиванием. Что за чертовщина? Он убавил громкость и снова нагнулся к микрофону.

– Борт сорок один ноль восемь! Ответьте базе! – Он и не заметил, как перешел на крик. Точно так же он не заметил, как во рту оказалась очередная сигарета.

Внезапно экран вспыхнул ярким светом. Свечение все нарастало и нарастало с каждой секундой. Филонов, как зачарованный, смотрел на экран – до тех пор, пока он не взорвался россыпью острых стеклянных брызг.

– А-а-а! – Он почувствовал сильную боль. В глазах потемнело. Осколки впились в щеку.

Закрыв лицо руками, Филонов выскочил из комнаты управления полетами – маленького «аквариума», стоявшего на небольшом возвышении.

Он вывалился из дверного проема и уперся животом в перила, опоясывавшие по периметру башенку «аквариума». Несколько мгновений он стоял так, покачиваясь.

Позже авиационный техник Годунов рассказывал, что Филонов стоял, прижимая руки к лицу, и...

– И между пальцами у него текла кровь. Да, да! Она просто хлестала, как из порванной грелки! А потом, когда он убрал ладони, я увидел, что по щекам у него течет какой-то желтый кисель. По виду такой – густой и липкий, как гной. Он стоял, задрав голову вверх, словно пытался что-то рассмотреть в небе. Что он собирался увидеть, не знаю. Потому что глаз у него не было! Понимаете? Ему вышибло глаза к чертовой матери этими гребенными осколками! Я хотел крикнуть, предупредить его, но было поздно. Он сделал шаг вперед, перегнулся через перила и спикировал прямо сюда. – Годунов, немного выпив, всякий раз рассказывал эту историю и показывал место, куда упал несчастный диспетчер. Он опускал только одну деталь. Услышав стук упавшего тела и противный сухой треск ломающихся шейных позвонков, Годунов сблевал прямо на свой новый комбинезон. И потерял сознание.


* * *

Десять часов сорок пять минут. Аэродром «Дракино».


Дмитрий Мезенцев, тот самый краснолицый мужик в защитной футболке, у которого было девяносто... Он чувствовал себя счастливым. С того самого момента, как покинул вертолет.

Странно, но в вертолете ему было неуютно. Он опасался, что машина того и гляди рухнет на землю. Все то время, что они набирали высоту, Мезенцев стоял, отвернувшись от иллюминатора.

Он очень боялся высоты – вот в чем штука. Боялся до тошноты. Поэтому и хотел прыгнуть.

Все очень просто: или ты победишь свой страх, или он тебя. Ты – его, или он – тебя. Третьего не дано.

Раньше он почему-то считал это нормальным. «Ничего не боятся только дураки», – успокаивал он себя. Да, все так. Но со временем он стал рассуждать немного иначе. «Смелый не тот, кто ничего не боится, а тот, кто может победить свой страх». И когда он окончательно уверовал в правоту и мудрость этой мысли, решил прыгнуть.

Он приехал из Протвино на аэродром «Дракино», предъявил паспорт, подписал необходимые бумаги. Бывший тут же врач провел формальный медосмотр. Спросил: «Здоров?» «Разве не видно?» – ответил Дмитрий. Он предпочел умолчать о том, что за плечами – три сотрясения мозга (спасибо секции бокса!), осколочное ранение в бедро, причем осколок так и сидит где-то там, в опасной близости от кости и артерии (на вечную память о солнечном Афганистане!), развод с женой и последовавший год нескончаемых запоев (благослови Господь калужский «Кристалл», чтоб он провалился!). Эта информация была явно лишней. Она ничего не меняла. Все это Дмитрий оставил в прошлом. А сейчас? Сейчас он и впрямь чувствовал себя здоровым.

«Разве не видно?» – ответил он. Врач издал короткий смешок: «Видно». Дмитрий уплатил четыреста пятьдесят рублей, получил парашют и шлем.

Он внимательно прослушал инструктаж, запоминая каждое слово инструктора. Когда парень с кошачьим лицом взял его за плечо, Дмитрий быстро шагнул ему навстречу. Мезенцев не хотел, чтобы инструктор подумал, будто он боится. И уж тем более не хотел, чтобы его выталкивали из вертолета. Он должен был все сделать сам.

Когда инструктор распахнул дверь, Дмитрий не испугался. Страх перед прыжком остался на земле. Ведь, если он решился, бояться уже поздно. Сейчас надо прыгать, как учили. Вот и вся его задача. Он сосредоточенно повторял про себя, что делать, если парашют не раскроется. Особенно почему-то запомнились слова: «Дерните кольцо и выбросьте его подальше, чтобы рука оставалась свободной». Вот так. Выбросьте на хрен это кольцо. В общем, это правильно. Перефразировав известное изречение, можно сказать: «За одно и то же кольцо нельзя дернуть дважды». Точно так же, как нельзя дважды поверить одной и той же женщине: в этом он уже убедился на собственном опыте.

Мезенцев увидел далекое, нереально маленькое поле. Он никогда еще– не поднимался на такую высоту. Наверное, поэтому зрительные рецепторы посылали абсолютно новую информацию, которая не казалась мозгу пугающей. Одно дело– смотреть вниз с балкона шестнадцатого этажа, это действительно страшно. И совсем другое – из открытой двери вертолета. Это... Чертовски заманчиво. И волнующе. И все-таки умом он понимал, что сейчас они находятся на большой высоте, раз в двадцать больше, чем пресловутый шестнадцатый этаж. Понимал – и не верил.

Он оттолкнулся от края дверного проема и бросился вниз. «Шестьсот восемьдесят один, шестьсот восемьдесят два, шестьсот восемьдесят три...» Так учил инструктор. Так нужно отсчитывать три секунды, чтобы не частить и не начать метать икру раньше времени.

Три секунды – ровно столько нужно лететь, чтобы купол раскрылся на безопасном отдалении от вертолета. После трех секунд свободного падения надо обязательно взглянуть наверх: проверить, раскрылся купол или нет.

Если кто-нибудь скажет вам, что в момент раскрытия он ощутил резкий рывок, знайте – этот человек никогда не пры гал. А если прыгал – то в лучшем случае с маминого дивана.

Рывка никакого нет. Все происходит очень плавно, потому что парашют наполняется воздухом постепенно. Быстро, но все же постепенно, не мигом.

Мезенцев тоже рывка не почувствовал. Он просто вдруг понял, где верх, а где – низ. Все эти три секунды он летел, как... Трудно даже подыскать приличное сравнение. Просто вертелся, как беременная вошь на мокром члене. Все направления перемешались, понять, где право, где лево, где верх, а где – низ, было невозможно. И вдруг он понял, где верх, а где – низ. Бесконтрольное падение прекратилось.

Мезенцев посмотрел вверх и увидел купол, похожий на срез огромного мандарина, казалось, он состоял из множества упругих долек.

Он взялся за основные стропы, удобно устроился на нижних лямках, охватывающих ноги, и принялся смотреть во все стороны.

А вид и впрямь был захватывающим. Красота! Он медленно парил в застывшей тишине, крутя головой.

Мезейцев вспомнил, что инструктор говорил про поворот. Он поднял голову, увидел красные шнурки и такие же красные пластмассовые бобышки, ухватился за них и потянул правую, почувствовав, как парашют стал поворачиваться вправо. Здорово!

Страх исчез окончательно. Парашют казался ему куда более надежным, чем вертолет. Что может с ним случиться на парашюте?

Мезенцев попробовал отрепетировать момент приземления. Он крепко сжал колени и ступни и вытянул ноги. «Так, чтобы носочки были видны из-за ранца с запаской», – говорил ин структор. Дмитрий посмотрел на «запаску», из-под нее торчали серебристые кроссовки. Все нормально. Это никакой проблемы не составит.

Мезенцев увидел вдали клубы черного дыма, поднимающиеся над лесом. Не такие густые, чтобы можно было испугаться, но все же... В лесу не должно быть такого дыма. Хотя... Судя по виду, это горела свалка. Если ехать из Тарусы в Калугу, то километра через три-четыре по левую руку будет огромная свалка, на которой обязательно кто-то копошится. Кто-то из бомжей. Наверняка они что-то подожгли: специально или по неосторожности. Какую-нибудь старую покрышку от трактора.

Но дым был такой, словно горела не одна, а все десять покрышек от трактора. Или даже двадцать.

Дмитрий хотел рассмотреть повнимательнее, но земля была уже близко.

«Приземляйтесь против ветра» – еще одно наставление инструктора. «Сейчас ветер дует с запада – значит, вам надо развернуться спиной к солнцу». Дмитрий так и сделал. Подозрительный дым исчез из поля зрения.

Земля уже набегала. Вроде бы и медленно, но... Истинную скорость приближения оценить было трудно. Наконец, когда он стал отчетливо видеть каждую травинку, Мезенцев сжал ноги и вытянул их перед собой. Странно, но толчка о землю он тоже не почувствовал. Приземление оказалось очень мягким.

«Не пытайтесь устоять на ногах», – говорил инструктор. Он и не пытался. Сгруппировался и мягко упал. Перекатившись на спину, Дмитрий тут же вскочил и бросился к куполу. Он забежал за него и успел погасить еще до того, как парашютный шелк наполнился свежим ветром и превратился в парус. В конце концов, он же не в регате участвует, а прыгает с парашютом, только и всего.

– Обычное дело! – громко сказал Дмитрий.

Сердце его учащенно билось, и в ушах громко стучало, наверное, поэтому он и сказал эти два слова чересчур громко, почти прокричал. Но он этого не заметил.

– Обычное дело! – непонятно кому повторил Мезенцев и принялся наматывать стропы на руки.

Он намотал стропы и погасший купол на вытянутые руки и отправился к зданию аэроклуба, маленькому белому домику с диспетчерской башенкой, стоявшему на самом краю летного поля.

Он чувствовал себя молодым и легким. Непередаваемое ощущение: словно тебе снова восемнадцать лет и все можно начать заново. Все. Можно выбрать другой институт, затем – другую работу, а спустя несколько лет – и другую жену... Хотя...

Наверное, он повторил бы свои ошибки еще раз. Да, скорее всего. Потому что тогда он не думал, что ошибается. Все казалось таким правильным и прочным. Постоянным...

Но в какой-то момент... В какой? Когда все пошло наперекосяк? Когда он поступил в университет на факультет журналистики? Вряд ли. Факультет как факультет.

Или когда он после окончания университета попал на работу в ТАСС? В тот еще, тогдашний ТАСС, бывший на излете своего могущества? Да нет. Тоже местечко неплохое.

Может, когда познакомился с Натальей и она свела его с ума? Да, Наталья всех сводила с ума. Он был не первым и, как оказалось позже, не последним. Далеко не последним.

Нет. При чем здесь Наталья? Он ее любил. Искренне и нежно. На все сто процентов и даже больше. Нет, дело не в Наталье, а в нем самом.

Потом грянула перестройка, и вся страна оказалась в нехорошем темном месте, где никогда не светило солнце. Проще говоря, в заднице. Ну, не вся – за исключением небольшой кучки людей с ловкими и быстрыми руками. Раньше по этим рукам больно били, а в тот момент ударить оказалось некому.

Дмитрий тоже пытался крутиться, как мог. Ездил в Польшу, Турцию, привозил баулы шмоток и продавал их на вещевом рынке. В семье был стабильный достаток. Квартира, машина... Не хватало только семи фарфоровых слоников в серванте. Правда, Наталья всегда морщила носик и стеснялась знакомить его с новыми друзьями и подругами. «Люди дела», – так она их называла. А на поверку «люди дела» оказывались теми же самыми – с ловкими и быстрыми руками. Просто руки у них были чуть покороче.

Наталья ставила их Дмитрию в пример. И ее не смущало, что одного из этих друзей потом убили в подъезде. Даже не застрелили, что было бы еще не так пошло – просто грохнули по тыкве молотком, как бычка на мясокомбинате. Достойная смерть для «человека дела».

Второго грабили два раза в год, с завидной регулярностью и постоянством. Третий связался с откровенными бандитами и был вынужден продать все, что имел: особняк в коттеджном поселке, московскую квартиру и «мерседес», и все равно этого не хватило, чтобы рассчитаться с долгами. Он сбежал в Израиль, прихватив с собой всю семью, и теперь честно трудится в каком-то кибуце, собирая помидоры и апельсины, а жена перешивает на машинке старые вещи. Вот вам и «люди дела».

А Дмитрий, хоть и не хватал звезд с неба, но, по крайней мере, оставался цел. Его не грабили и пока не пытались убить. За что? Кому он нужен? Никому, но так ли это плохо? Он был... Надежным. Стабильным. С ним Наталья чувствовала себя как за каменной стеной. Ну или должна была чувствовать.

Вот только ей казалось, что стена эта недостаточно высокая, недостаточно красная и без зубцов. Она всегда считала, что достойна большего, чем быть женой продавца с вещевого рынка.

Конечно, такая работа не способствовала интеллектуальному развитию. Но ведь Мезенцев всегда был мужиком не глупым. Натальины друзья и подруги ходили на самые громкие театральные премьеры, восхищались Пелевиным и Сорокиным, но... При этом они всегда оставались теми, кем и были на самом деле. Они все так же продолжали говорить «ихний» и «звонит» (с ударением на «о»), носить массивные серьги, колготки с люрексом, красные галстуки и борсетки. Вроде бы у них были все видимые атрибуты благополучия, но выглядело это так же нелепо, как если обыкновенную дворнягу нарядить в вечернее платье от Диора.

Однажды Наталья смилостивилась над ним – взяла с собой в гости. Так Мезенцев и там ухитрился облажаться. Жена хозяина стала тараторить:

– Видите эти табуретки? Они с гостевой дачи Кирсана Николаевича!

Дмитрий кивнул, хотя и не знал, кто такой этот Кирсан Николаевич.

В середине вечеринки хозяин вскочил с места и помчался к огромному телефону, который напоминал скорее кухонный комбайн, чем обычный аппарат.

– Пришел факс от Кирсана Николаевича! – с придыханием сообщил он.

Дмитрий кивнул, втайне радуясь, что ему не приходится вскакивать из-за стола с закусками, чтобы принять факс от кого бы то ни было. Даже от президента. Да хоть от архангела Гавриила с прогнозом погоды на завтра.

Ну а когда подали десерт, хозяйка снова затянула:

– Кирсан Николаевич всегда говорит: «Если ты такой умный, почему же ты такой бедный?» – Она прищурилась и посмотрела на Дмитрия.

Наталья густо покраснела, но быстро оправилась. Она стала смеяться вместе со всеми, так, словно видела мужа в первый раз. Она хотела быть одной из них. Ее смех должен был означать: «Друзья, мы с вами одной крови. А это ничтожество, которое приплелось со мной... Это просто недоразумение. Досадное недоразумение. Я живу с ним из жалости. Он меня, видите ли, сильно любит».

Но Дмитрий уже успел к тому времени основательно набраться. Он махнул еще коньячку и, когда смех затих, спросил:

– А этот ваш... Кирсан Николаевич... Он никогда не говорил эту фразу до конца? У нее есть любопытный конец.

– До конца? – Хозяйка выглядела озадаченной.

– Ну да. Это же только половина фразы. А целиком она звучит так. – Дмитрий выдержал паузу, завладел всеобщим вни манием. Дождался, когда за столом воцарилась тишина. И сказал: – «Если ты такой умный, почему же ты такой бедный?» – говорил Иуда апостолам, пряча за пазуху кошелек с тридцатью сребрениками.

Молчание. Немая сцена. Тут бы и остановиться. Но его понесло. Черт знает, что с ним случилось, может, выпил лишнего, может, просто наболело, но его понесло:

– Вас еще ни разу не грабили? Я смотрю, в квартире нет сигнализации. Напрасно. Надо бы поставить на охрану. Не ровен час – упрут ваши табуретки. Это для таких лохов, как я, они никакой ценности не представляют. Деревяшки и деревяшки. А знающие-то люди сразу поймут – мебель с гостевой дачи самого Кирсана Николаевича! Нет, вам все-таки надо быть поосторожнее, а то...

Он не договорил. Наталья стала пунцовой. Она вскочила с места, отбросила салфетку и закатила мужу звонкую пощечину. И прошипела: «Сволочь!»

Мезенцев даже не покачнулся. В нем девяносто. Это не так уж мало. Простая женская оплеуха такую массу не возьмет.

Он просто помассировал щеку и спросил, обращаясь к изысканному – пошло оно в задницу! – обществу:

– Еще кто-нибудь желает? Давайте побыстрее, а то я собираюсь уходить.

Он повернулся ко всем сидящим левой щекой – той, на которой не красовался отпечаток Натальиной пятерни. Желающих не нашлось. Только хозяин стал медленно подниматься с места. Но Дмитрий – гулять так гулять! Эхма! Хоронили тещу, порвали два баяна! – остановил его:

– Ты лучше сиди! К тебе это не относится.

И тот послушно сел.

Мезенцев вышел в коридор, надел куртку – дешевая кожа, Турция, Стамбул, бухта Золотой Рог и все такое прочее! – вернулся в комнату и взял со стола початую бутылку коньяка.

Затем расхохотался и рассовал по карманам несколько ман даринов.

Он протопал в прихожую, в дверях обернулся:

– Запишите на мой счет! А счет пришлите по факсу! – Он выделил голосом это дурацкое слово и потом с удово льствием повторил: – По ФАКСУ! Грёбена мать!

Мезенцев уже покачивался и нетвердо стоял на ногах. Он икнул, с трудом сдерживая подступившую тошноту.

Помнится... Последнее, что запомнилось ему в тот вечер. Он сказал:

– Передайте от меня нижайший поклон Кирсану Николаевичу. Так и скажите: живет, мол, на свете Дмитрий Александрович Мезенцев. Так вот он велел вам кланяться.

Он попробовал изобразить нижайший поклон, но вовремя почувствовал, что это будет лишним. Можно потерять равновесие, упасть и больше не подняться.

Дальнейшее было как в тумане. С кем-то он пил эту бутылку коньяка... С кем? Черт его знает. Куда делись мандарины? Почище, чем загадка Сфинкса.

Что самое интересное, очнулся он в квартире у Ольги, скромной забитой девушки, с которой вместе учился на журфаке и потом работал в ТАСС. Он не видел Ольгу уже несколько лет и почти забыл о ее существовании... Он, но не его ноги. Он добрался сюда на автопилоте. Правда, утром оказалось, что и у Ольги произошли перемены. Она стала заместителем главного редактора журнала «Лиза». Все изменилось. Все. Вроде та же квартирка, но с дорогим ремонтом. И мебель расставлена так же, но совсем другая мебель: красивая и добротная. Вроде и ковры лежат на тех же местах, но... Это были уже не те вытоптанные половички, на которых они, бывало, занимались любовью, если не успевали добраться до продавленного дивана. Да и Ольга... Постройнела, похорошела... Помолодела, словно опровергая все законы природы.

«А я, – подумал Мезенцев, – все эти годы только старел. Только старел...» Он поплелся в ванную, с отвращением посмотрел в зеркало. Правый глаз подбит (с левшой он, что ли, подрался?), губа распухла, в носу засохла кровь... Да...

На столе лежала записка. «Вернусь вечером. Еда в холодильнике. Ключи на столе». На столе действительно лежали ключи.

Мезенцев долго смотрел на них, тупо соображая, зачем ему могут понадобиться эти ключи. Наконец понял, что... Они ему не понадобятся.

Он приписал на том же листке: «Спасибо. Ты вернешься вечером, а я уже не вернусь. Извини. Или радуйся. Разберешься сама. Ключи оставлю у соседки».

Он так и сделал. Не в его характере было возвращаться. А в нынешней ситуации это было бы просто глупо.

Далее последовал развод с Натальей. Быстрый и почти безболезненный.

В здание суда Наталью привез какой-то хмырь на «мерседесе».

«Наконец нашла мне достойную замену. Ну и слава богу!»

Однако все было совсем не слава богу. Его мучило какое-то дурацкое чувство. Что-то вроде зависти. Почему она так легко пережила их разрыв, который на самом деле давно уже произошел? Выходит, она ни о чем не жалеет? Значит, я действительно был для нее обузой? Тогда получается, что я ничего не стою? И она во всем права?

Что это было? Уязвленное самолюбие? Не совсем так. Это не самолюбие. Это... Выражаясь пафосно – «переоценка значения собственной личности под воздействием внешних обстоятельств». И эти обстоятельства недвусмысленно указывали на то, что... Что на самом-то деле он -дерьмо. Обычное дерьмо, возомнившее о себе невесть что. А те люди – с ловкими и быстрыми руками... Может, они и впрямь – «люди дела»? А я – ленивый бездельник, к тридцати пяти годам не сумевший скопить даже на подержанный «мерседес»? Может, они правы?

От этих мыслей Мезенцеву делалось тоскливо. Он продал весь товар, место на вещевом рынке и с удивлением отметил, что у него есть кое-какие деньги. Не бог весть что, но на первое время хватит.

Квартиру он оставил Наталье. А себе снял скромную конуру в Протвино. Он хотел уехать туда, где его никто не знал. Не знал и не лез бы в душу – с расспросами и откровенными разговорами.

Здесь-то он и запил. Загудел, как неисправный трансформа тор. И это продолжалось целый год, пока однажды он не обнаружил себя сидящим за старенькой пишущей машинкой и что-то печатающим на дешевой писчей бумаге.

Оказалось, это был роман. Откровенно слабый и откровенно идиотский. Мезенцев долго хохотал, перечитывая его. А потом безжалостно жег страницы.

Однако это занятие ему понравилось. Он втянулся. И начал следующий.

Деньги пока были. Совсем немного, но их хватало, чтобы не задумываться о хлебе насущном.

Он стал писать и как-то незаметно бросил пить. Сначала перешел с водки на пиво. Калужский «Кристалл», потеряв постоянного покупателя, напрягся, но выдержал этот удар. Место выбывшего бойца заняли два новых.

Потом уже и пиво стало ему мешать. Мезенцев вновь почувствовал, какой это кайф – иметь светлую и чистую голову. Рассудок, не затуманенный парами алкоголя. И постепенно все вошло в нужное русло.

Он закончил первый роман и взялся за другой. Мезенцев думал, что в издательстве охотнее будут разговаривать с плодовитым автором. Не особенно надеясь на качество своих опусов, он рассчитывал взять количеством.

Он по-прежнему не хотел никого видеть и ни с кем знакомиться. Он даже не звонил Наталье.

Почему он стал писать? Хотел поразить ее «неожиданно открывшимися новыми гранями его разностороннего таланта»? Заставить ее пожалеть о разводе? Ерунда. Просто чистый вымысел явился спасительной лазейкой, единственным слабым источником света в той заднице, куда он угодил. «По собственной воле, дружок. Исключительно по собственной воле», – шептал злорадный внутренний голос. Ну да. Так и есть.

Стучание по клавишам машинки приносило ему успокоение. А он больше ничего и не хотел. Он прекрасно понимал, что никогда не будет великим. И вряд ли станет знаменитым. Или даже – известным. Он просто делал дело, которое, оказывается, всегда ему нравилось. Только и всего.

«Я слишком мало думал о себе. Звучит эгоистично, да? Пожалуй. Но не так уж глупо. Я все время хотел быть хорошим для кого-то, надеялся, что Наталья оценит то, что я для нее делаю. Но в том-то и штука, что все это я делал не для нее, а для самоуспокоения. И в конце концов потерял себя. И она, конечно, права. Что может быть скучнее, чем потерянный мужик, с которым к тому же приходится спать? Ни много ни мало – девять лет подряд? Ну, ничего. Никогда не поздно начать все заново».

Никогда не поздно... Вот в этом он сомневался. А может, уже поздно? Все-таки тридцать пять лет – не восемнадцать.

Он должен был найти выход. Доказать себе, что еще ничего не потеряно.

Мезенцев стал усиленно «качаться». И довольно быстро снова набрал те самые девяносто, которые растерял во время годичного запоя. Только это уже были не излишки дряблого жира, висевшие на животе, а настоящие, качественные мышцы.

«Я могу. Черт побери, я могу!» Он даже писать стал быстрее.

Оставалось сделать последний шаг. Доказать самому себе (а кому же еще, ведь теперь он был совсем один, и мнение окружающих интересовало его не больше, чем погода в Рейкьявике), что он ДОСТОИН тех перемен, которые с ним про исходят. Что это не бегство, не прихоть, не блажь. Что это – самый настоящий ШАГ ВПЕРЕД. Сознательный поступок, продиктованный СИЛОЙ.

А для этого нужно было совершить еще один поступок, продиктованный силой. То есть – сделать усилие над собой.

Вот он и сделал. Да, наверное, это выглядело немного по-мальчишески, но ведь он к этому и стремился: как можно ближе вернуться к мальчишескому состоянию, когда тебе всего восемнадцать и все еще впереди.

Правда, он оказался в более выгодном положении: когда тебе восемнадцать, ты еще ничего не знаешь и ничего не умеешь. А он хотел только ОЩУЩАТЬ себя на восемнадцать. И при этом – многое знать. И почти все уметь.

И он выиграл. Приехал на маленький аэродром «Дракино», заплатил четыреста пятьдесят рублей, получил парашют и шлем...

Он смог.

Мезенцев намотал стропы и погасший купол на вытянутые руки и направился к зданию аэроклуба, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться с места и не побежать.

Он снова чувствовал себя молодым и легким.

Мезенцев шел по летному полю и время от времени задирал голову. Вдалеке, то здесь, то там плавно опускались парашюты с подвешенными к ним черными точками, словно семена гигантского одуванчика.

Мезенцев шел и не мог сдержать радостной улыбки. Ему было хорошо. Так хорошо ему давно уже не было.


* * *

Десять часов сорок пять минут. Таруса.


Он и не думал, что будет так долго добираться. ТУДА – от поворота на Тарусу до горящей автоцистерны – он доехал за каких-нибудь десять минут. А ОБРАТНО...

Он сам не мог понять, что с ним происходит. Сначала эта кровь, затем... Затем он остановился, вылез из машины, расстегнул ширинку и с наслаждением помочился на фары. Он переходил от одной фары к другой и смеялся – так громко, словно и впрямь делал что-то смешное.

Потом он снова сел за руль и двинулся вперед, постепенно забывая о том, куда и зачем едет. Ему все время было смешно. Он даже закашлялся от смеха, и из носа вылетели кровяные сгустки. Они попали на приборный щиток, на лобовое стекло и на руки. Это вызвало у него новый взрыв хохота. Такого сильного и долгого, что заболел живот.

Когда заболел живот, он снова остановился, открыл дверцу и толкнул ее что было силы. Дверь дернулась на хлипких петлях и вывернулась в обратную сторону. Мужчина, не переставая смеяться, опустил до конца стекло, засунул в проем руку и навалился на дверь всем телом. Он дергал и наваливался до тех пор, пока дверь не отломилась совсем.

Теперь она оказалась у него в руках. Мужчина размахнулся и бросил ее в кювет. Но этого ему показалось мало. Он спустился с дороги и принялся прыгать на двери, оставляя пятками все новые и новые вмятины – рядом со старой, которую заработал в пробке на Волгоградском проспекте.

Когда мягкое железо, выкрашенное в белый цвет, стало напоминать бесформенный кусок теста, он немного успокоился. А потом снова рассмеялся.

Давно ему не было так весело – с тех самых пор, когда он единственный раз в жизни попробовал анашу. Тогда ему было восемнадцать, и он ездил с друзьями в дом отдыха, и какой-то узбек... «Его звали Аскер!» – промелькнуло в голове. Да, Аскер предложил ему анашу. Отвел в сторонку и тихо спросил:

– У вас кто-нибудь курит?

А он непонимающим взглядом обвел комнату, в которой от табачного дыма люстра была еле видна, и ответил:

– Ну да... Все курят.

– Нет. Травку? – вкрадчиво спросил Аскер. И тогда он, не задумываясь, сказал:

–Я.

Зачем он это сделал, черт его знает. Ведь он никогда не курил травку. И даже не собирался.

Аскер принес ему косячок, забитый в беломорину. Показал, как правильно втягивать едкий дым, пахнущий сгоревшим капроновым чулком.

Он действительно смеялся. И даже когда ему стало плохо и он с трудом добежал до туалета, все равно смеялся. Как сейчас.

Правда, сейчас он не курил. Но все равно хохотал во все горло.

Голова словно разделилась пополам, в одной половине тупо ворочались мысли о горящей цистерне и о том, что надо ехать в Тарусу, рассказать кому-нибудь о случившемся. А в другой... В другой полным ходом шло веселье. Там пили, пели и плясали. Обливали стены вином и выбрасывали стулья из окна. А он словно стоял внизу и, уворачиваясь от падающей мебели, прислушивался к тому, что происходит за этим ярко освещенным окном. И ему очень хотелось принять участие в общем веселье.

Он подумал, что было бы неплохо въехать в Тарусу на спущенных колесах. Черт возьми, вот это идея! И почему она раньше не пришла ему в голову? Если уж у машины нет двери, то зачем колеса? И кто сказал, что они должны быть накачаны? Куда прикольнее въехать в этот городишко на скрежещущих ободах!

Он похлопал себя по карманам. Жаль, забыл дома перочинный нож. Ах, как жаль!

Он открыл багажник и достал оттуда баллонный ключ. Длинный конец ключа был расплющен в виде небольшой лопатки – правда, недостаточно острой для того, чтобы ею можно было проткнуть колеса.

Он попытался. Но не смог. Однако его это не расстроило. Он выкинул ключ, и тот улетел гораздо дальше, чем дверь.

Он снова сел в машину и двинулся вперед по дороге.

Он что-то пел. Пел и сам не понимал что. Наверное, что-то веселое. Такое... Обалденно веселое. Невероятно веселое.

Он крутил руль в такт мелодии, которая билась в его голове сама, без какого-либо вмешательства с его стороны, будто кто-то ТРАНСЛИРОВАЛ ее, и от этого машина шла по синусоиде, постепенно увеличивая размах колебаний. Он выстукивал ритм на педали газа, и бедная «четверка» дергалась, словно у нее было что-то не в порядке с трамблером. А он просто смеялся и никак не мог отделаться от этого навязчивого ощущения потустороннего веселья.

Наконец показался город. Он сощурил левый глаз и прицелился. Ему вдруг очень захотелось сбить столб с табличкой «Таруса». Он резко нажал на газ и выкрутил руль, но промахнулся. Угловатый капот проскочил в каких-то пяти сантиметрах от толстой трубы, выкрашенной в белый цвет.

Но ничего. Там, впереди, еще много интересного. Он найдет, во что врезаться. В Тарусе-то? Обязательно найдет.

Он пел все громче и громче, но не слышал своего голоса. Только почувствовал, как заболели связки и в горле стало першить. И во рту... появилось такое ощущение, словно он все время что-то пьет. Что-то горячее и соленое, стекающее по губам.

Он опустил голову. Кровь пошла сильнее и теперь залила уже всю футболку.

«Мы летим, ковыляя во мгле... Мы к родной подлетаем земле...» Вот что он пел! Старую военную песню в переложении Чижа. Веселенький мотивчик! И слова что надо! «Вся команда цела, и машина пришла – на честном слове и на одном крыле!»

Эта мысль на мгновение всплыла на поверхность и тут же снова ушла на глубину. Он опять забыл, что пел... Поет? Все еще поет? Или уже – пел?

– А-а-а! – Он заорал и замотал головой. Брызги горячей водянистой крови разлетелись по лобовому стеклу.

Он включил дворники, но это не помогло, кровь была на стекле ИЗНУТРИ. Точно так же, как и у него в голове, Что-то сидело ВНУТРИ. Попало снаружи и затаилось внутри. И теперь...

Если бы он мог соображать в тот момент, то наверняка бы услышал, как мобильный, лежавший на пассажирском сиденье, тихо трещит. Трещит, шелестит и попискивает. Тихо, сам по себе, будто ведет какую-то странную передачу. Но он этого не слышал.

Он убрал руки с руля и потянулся к ширинке.

Дорога шла под уклон, и машина разгонялась все быстрее и быстрее.


* * *

Десять часов сорок семь минут. Таруса.


Алексей Трунин, сидевший за рулем старой, изрядно проржавевшей «копейки», чью жизнь он, как мог, продлевал регулярными ремонтами, посмотрел в зеркало заднего вида. Сзади быстро приближалась белая «четверка». Казалось, она была неуправляема. Она неслась прямо на него. Трунин оторвался от зеркала и развернулся.

– Эй!

Он нажал на клаксон и не отпускал, надеясь привлечь внимание водителя, но... Теперь, когда машина подъехала ближе, он увидел, что водитель выглядит как-то очень странно. Он смотрел куда-то вниз.

«Наверное, на педаль тормоза. У него что-то случилось с тормозами!»

Трунин был прав. У него и впрямь что-то случилось с тормозами. Не у машины – «четверка», как оказалось потом, была в полном порядке. У водителя. У него что-то случилось с тормозами.

– Вот блин!

Трунин включил первую передачу. На светофоре горел красный свет, но другого выхода не было. Надо куда-то рвануть. Куда-то...

Он быстро посмотрел на встречную. Слева поворачивал пассажирский автобус – путь на встречную был закрыт. Он хотел дернуться вперед, но дорогу перегородил вывалившийся из-за угла КрАЗ, груженый щебнем.

Некуда! Избежать столкновения никак не удавалось. Трунин уперся руками в руль, а ногами – в пол. Напряг шею, скосил глаза на зеркало и увидел, словно в замедленном кино, как «четверка» въезжает прямо в багажник его «ласточки». В голове пронеслась последняя мысль: «Это железо уже не вытянуть! Придется менять...» Раздался сильный удар.

Трунина бросило на руль. Он ударился носом о сложенные руки, выдавив из клаксона короткое хрюканье. «Копейку» потащило вперед, прямо под огромные сдвоенные колеса КрАЗа. Алексей изо всех сил давил на тормоз, но грузовик был все ближе и ближе. Он зажмурился, ожидая услышать громкий хруст. Сейчас его затянет под колеса, засосет, как в мясорубку. Сначала КрАЗ лениво проедет по капоту, кроша чугунный блок двигателя, а «четверка» будет толкать и толкать его вперед, и тогда задними колесами КрАЗ прокатится по его ногам, ломая их, как щепки...

Внезапно машина остановилась. Трунин открыл глаза. Грузовик загудел, выпустил из трубы облако черного выхлопа, пересек перекресток и остановился у тротуара. Его «копейка» тоже никуда больше не двигалась. Пронесло!

Он вылез из машины и на дрожащих ногах направился к «четверке». Водитель так и не поднял головы. Он продолжал смотреть куда-то вниз... И голова у него дергалась, как в лихорадке.

Трунин подошел ближе. Ну и дела! У «четверки» отсутствовала водительская дверь. Сначала Трунин подумал, что дверь отлетела от удара. Он даже обернулся, ища ее взглядом. Но ничего похожего вокруг не было. Он снова посмотрел на водителя. Фу, мерзость! Гад! Да он сумасшедший!

Из ноздрей мужчины текла кровь, она залила белую футболку до самого живота. «Это не от удара! Это началось гораздо раньше! Он весь залит кровью! Из него течет, как из свиньи!»

Трунин застыл на месте, не зная, что ему делать.

– Эй ты! Какого хрена?

К белой «четверке» уверенно шагал водитель КрАЗа, невысокий кривоногий мужик в засаленной черной спецовке и кирзовых сапогах с обрезанными голенищами.

– Эй, вылезай, я тебе говорю!

Он подошел ближе и застыл рядом с Труниным.

Мужчина в «четверке» не обращал на них никакого внимания. Он шумно дышал, даже не дышал – это больше походило на сдавленное рычание. Кровь вздувалась у ноздрей отвратительными пузырями, которые лопались, а затем раздувались снова, тонкие струйки огибали оскаленный рот и стекали на грудь, голова тряслась, как у гитариста, играющего фламенко, а правая рука быстро мелькала, словно лопасти работающего вентилятора. Он с ожесточением мастурбировал.


* * *

Десять часов сорок семь минут. Район двенадцатого километра шоссе Таруса – Калуга


Пилот, сидевший за штурвалом «Ми-8», болезненно поморщился, словно его заставили проглотить тухлый лимон. Что такое? Откуда этот громкий треск в наушниках?

Он протянул руку к панели и убавил громкость. Теперь треск был не таким раздражающим. Не таким назойливым. Но он никуда не делся.

Пилот нажал кнопку вызова.

– База! База! Я – борт сорок один ноль восемь! Вызываю базу! Ответьте!

Но в наушниках не было ничего, кроме треска.

Что такое со связью? Он окинул взглядом участок неба, видимый через фонарь кабины. На небе ни облачка. Кто забивает эфир помехами? Кому потребовалось работать на их частоте?

– База! – Он кивнул второму пилоту: продолжай вызывать, а сам сосредоточился на том, что видел внизу.

Серая лента шоссе причудливо извивалась между лесов, как змея в зеленой траве. От Дракина и до самого Кузьмищева она поворачивала, наверное, раз десять. За Кузьмищево, от поста ДПС на северном въезде в Тарусу она уходила вправо, изгибалась последний раз и становилась натянутой, как струна. В самой Тарусе дорога петляла, как хотела, а объездная трасса, ведущая на Калугу, была прямой, как линия на доске чертежника.

Пилот шел, ориентируясь по ней, как по курсу, отмеченному на карте опытным штурманом.

Он снова кивнул второму пилоту: снижаюсь – и подал ручку от себя.

Где-то "далеко внизу он видел черный дым. И источник этого дыма лежал прямо на шоссе. Перегородив его.

Ему не надо было смотреть на приборы, чтобы понять, что скорость у них сейчас – около двухсот километров в час. Или чуть больше. Три-четыре километра в минуту. Еще пару минут – и они смогут подробно рассмотреть, что там творится внизу, на земле. И потом доложат на базу, а те – передадут в штаб МЧС.

«Стоп! Как мы сможем доложить на базу, если связи нет? Не махать же флажками, как на флоте? Или отправить кого-нибудь из ребят вниз с запиской?»

Он улыбнулся. Ладно. Это будет потом. В крайнем случае, доложит после посадки.

Пилот вспомнил, как в молодости он летал на Камчатке на «Ми-6». Вот уж машина так машина! Все пилоты -от нее бегали, как черт от ладана. Движок слабенький, перевалить на таком вертолете через самую низкую сопку было серьезной проблемой. А ему очень хотелось летать – на чем угодно, хоть на стиральной доске. Поэтому он, не задумываясь, согласился. Он лавировал между сопками, как лыжник на трассе слалома, искал одному ему видимые ориентиры, ходил вдоль берегов и как попало, наплевав на проложенные курсы и разрешенные высотные коридоры. И всегда оставался цел. И всегда возвращался. И количество взлетов у него равнялось количеству по садок. Поэтому его уже в тридцать два года иначе, как Санычем, и не звали. Уважительно и ласково – Саныч.

Потом он познакомился с женой. Не где-нибудь – на Черном море, в пансионате, куда поехал по профсоюзной путевке. Вот и смейся после этого над курортными романами! Для кого-то – легкий, ни к чему не обязывающий флирт, а у них все сложилось как нельзя лучше. Все очень серьезно. Потом жена приехала к нему на Камчатку, и они еще восемь лет жили на «самом краю географии», встречая рассвет первыми в стране, сразу вслед за пограничниками на островах в Тихом океане.

Ну а сейчас – дело к пенсии. Стаж есть, первый класс он давно налетал, вот и решил перебраться поближе к Москве. Правда, работа досталась не ахти какая... Это вам не между сопками лавировать да медведей пугать. Так... Поднялся, выбросил, приземлился. Затем снова поднялся, выбросил, приземлился. Как лосось, мечущий икру.

Почему ему пришло на ум это сравнение? Нехорошее. Тревожное. Ведь лосось сразу после нереста погибает. «Глупость какая в голову лезет!» Он, как все «летуны», был немножко суеверным. Но суеверным не напоказ, а потихоньку, в глубине души.

Он всегда брался за ручку сначала левой рукой, ласково ощупывал ее, как грудь любимой женщины, а потом уже крепко сжимал правой. И на первую ступеньку лесенки он всегда ступал левой ногой. И в день полетов майку надевал всегда наизнанку. Но он никому об этом не рассказывал. Не говорил о своих приметах. Просто верил в них, и все.

И техника, обслуживающего машину, он всегда проверял в первую очередь. Не пахнет ли от него спиртом? Техническим. Правда, это не примета, а скорее привычка, потому что на Камчатке техники попадались такие, что, еле держась на ногах, бодро рапортовали: «Машина к взлету готова!», а сами давно уже были готовы только к посадке и мирному, тихому сну в тени ангара.

Ну ладно, Годунов-то хоть не пил. Точнее, пил, но знал меру. И никогда – с утра. Только в конце рабочего дня. Так что за машину он был спокоен. С ней все в порядке. Шестнадцать лет для такой машины – не возраст. Во всяком случае, не такой уж большой. К тому же – два года назад был капремонт, и по моточасам он налетал совсем немного. Нет. За вертолет он не волновался.

Но эти фокусы со связью... Они его беспокоили. Главным образом потому, что он не мог найти объяснения неожиданной неисправности.

Электромагнитная буря? Ну да, бывает такое. Перед грозой и особенно часто – в северных широтах. Но здесь? Правда, здесь полно различных помех. В окрестностях Серпухова куча мощных передатчиков, но ведь раньше они не мешали? Нет, не мешали.

Он попытался вспомнить прогноз погоды на сегодня. Но и без прогноза все было понятно. Небо чистое, на горизонте – на все триста шестьдесят градусов – ни облачка. Откуда что берется?

Он взял чуть левее, чтобы затем, описав широкий круг по часовой стрелке, внимательно осмотреть то, что творилось на земле.

– База! База! Вызываю базу!

Далеко внизу, под ногами, на серой ленте шоссе лежала горящая цистерна. Нет, теперь уже можно сказать – выгоревшая. Да. Полностью выгоревшая цистерна.

Он видел, что огонь перекинулся на деревья, подступавшие к дороге с обеих сторон. Пока пожар был небольшой: в радиусе ста метров от перевернутого бензовоза. Но дождей не было уже две недели... А если подует ветер? Да, тогда ребятам из МЧС придется попотеть.

– База!

Краем глаза он заметил, что со вторым пилотом творится что-то неладное.

– Валера!

Внутренняя связь тоже не работала, поэтому приходилось кричать. Но даже самый громкий крик не мог перекрыть шум мотора. Только если орать прямо в ухо.

– Валера!

Второй пилот, молодой парень («Совсем как я, когда приехал на Камчатку», – почему-то подумал он), путаясь в проводах, срывал с себя наушники. Но у него ничего не получалось. Руки болтались, как сломанные ветки, Валерий все время промахивался мимо собственной головы и никак не мог дотянуться до наушников.

– Эй, ты куда?

Но второй пилот не слышал его. Он даже и не слушал. И не пытался. Просто беспорядочно махал руками, пытаясь сорвать с себя наушники.

Один к одному! Связь прервалась, второй пилот рехнулся, на шоссе твориться черт знает что... Ну, что еще -до кучи, чтобы уж совсем не скучать?

Командир перехватил ручку левой рукой, а правой извернулся и дернул за провод. Ему удалось сорвать наушники со второго, но это ничего не изменило. Парень повернулся к нему... «Валера! Что, черт возьми...» Глаза у парня были, как новые двухрублевые монеты.

Второй пилот, покачиваясь, пытался выйти из кабины, но постоянно натыкался на подлокотник. Он, наверное, уже набил на ноге здоровую шишку, но не замечал этого – продолжал тыкаться в подлокотник.

– База! – проорал командир в белый ларинг, висящий перед его ртом, как шарик сливочного мороженого. – База, я борт сорок один ноль восемь! Во время полета возникла нештатная ситуация! База!

Он сам не знал, зачем орет в микрофон: земля не отзывалась. Просто он был профессионалом и понимал, что, если не диспетчер, так хоть «черный ящик» его услышит. Кто-нибудь обязательно услышит.

Он успел отметить, как из уха второго пилота показалась тонкая красная струйка.

«Только этого не хватало! Да что с ним такое?»

Командир взял ручку на себя и еще больше влево.

«Пора домой! Пора. Пока не поздно...» Но... Вместо ровного рокота двигателя за спиной раздалось какое-то чихание, и наступила тишина. Пугающая бездонная тишина.

Он почувствовал, что вспотел – моментально, как мышь, а потом словно его окунули в прорубь. Мертвящий холодок побежал по спине.

«Хрен вам! Я посажу машину!»

Вертолет можно посадить и с отказавшими двигателями. Надо только камнем броситься вниз, чтобы не дать винту остановиться. Набегающий поток воздуха должен крутить винт. Обязательно. Поэтому...

Он подал ручку от себя и выровнял машину. Теперь времени на разворот уже не было. И... странное дело. Как только он направил машину прежним курсом, двигатель заработал снова.

Командир, забыв о том, что человеку время от времени полагается дышать (секунд на тридцать, надо думать), снова аккуратно взял ручку на себя. Большая машина стала послушно набирать высоту, а двигатель гудел так ровно, будто только что с обкатки. «Ну прямо нулевый движок. А? Целочка среди движков, чтоб тебя...»

Все снова было нормально. Нормально... Он подумал, что если бы в этот момент перед его глазами оказалось зеркало, то он, пожалуй, не стал бы в него смотреть. Потому что картина была бы не из приятных.

Он аккуратно взял ручку на себя и прибавил газ. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы не нарушить своим вмешательством мерную работу двигателя. Но нет. Двигатель гудел ровно.

Он уже стал думать, что этот кратковременный отказ ему померещился, просто приснился... «Чего не бывает?» И, словно в ответ на его мысли, треск в наушниках стал громче. Он становился все громче и громче – по мере того, как они приближались к какому-то месту в лесу...

Выгоревшая цистерна давно осталась позади. Теперь ее уже не было видно. Командир подумал, что самое время вновь попытаться описать циркуляцию и лечь на обратный курс.

Так... Ручку влево... Машина стала заваливаться на бок. Нет, нет! Не так быстро! Ребята небось катаются по салону, как горошины в стручке. Восемь спортсменов, два инструктора, бросавшие «перворазников», да второй пилот, будь он трижды неладен...

Командир обернулся и увидел, что из двери торчат ноги второго, в синих форменных брюках и легких ботинках из кожзаменителя. В памяти почему-то отпечатались неравномерно стоптанные подошвы. Но в следующий момент двигатель начал «троить», захлебываться и, несколько раз чихнув, заглох.

«Опять! Та же самая хрень! А у меня за спиной одиннадцать душ и своя, не самая плохая на этом свете. Да что ж ты делаешь, падла?!»

Он снова выровнял машину и убрал ручку от себя. Пусть лопасти обдуваются потоком, глядишь, вращение не прекратится.

И опять... Стоило ему направить вертолет в сторону едва заметной проплешины между деревьями, как двигатель ожил, да так бодро, словно ничего и не случилось. Машину тряхнуло, он взял ручку на себя и стал набирать высоту.

«Да что такое? Мы теперь что? Так и будем летать – когда ты захочешь? Ты – гребаная груда железа, или я – пилот первого класса Божьей милостью?»

На этот вопрос он не получил ответа. Вместо ответа он услышал в наушниках усилившийся треск. Треск, шипение и посвистывание. И... Вот что показалось ему странным. Хотя – что в подобной ситуации может показаться странным? «Нет, ну посудите сами: второй пилот сошел с ума, и мозги вместе с кровью вытекают у него из ушей, машина работает сама, когда и как захочет, среди белого погожего дня нет связи с базой, – и это словно в порядке вещей, это меня не удивляет. Будто бы так и положено по штатному расписанию. Будто бы все только так и летают еще со времен Можайского и его парового чудовища. Так нет же, мне, командиру корабля, пилоту первого класса, в этой невинной ситуации что-то еще смеет казаться странным! И что же, позвольте поинтересоваться? Никак меня обходит на повороте розовый слон в семейных трусах?» Он опасливо покосился на левый фонарь кабины. Затем на правый. Нет, розового слона, машущего огромными перепончатыми ушами, там не было. И на том спасибо!

Но... Удивляло его вот что. Это потрескивание не походило на обычные помехи. Этот шум в эфире – чем бы он. ни являлся! – казался каким-то упорядоченным. Нет, не совсем упорядоченным. Но... Не случайным. Да. Вот так будет правильнее. Не случайным.

Командир попробовал сосредоточиться. Пот стекал по его затылку за воротник белой рубашки, сердце стучало так, словно норовило выпрыгнуть наружу через горло -.«вот бы движок молотил так же ровно!» – но воля продолжала руководить телом и подчиняла себе разум. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он чутко реагировал тонкими движениями ручки на мельчайшие изменения траектории, ловил глазами чехарду контрольных лампочек и пугающую пляску приборных стрелок.

На этот раз он решил действовать по-другому. Черт с ним, он полетит в сторону этой проплешины, стыдливо светящейся в лесу, как пятачок ранней лысины на голове потасканного ловеласа. Ладно...

Он взял курс, ориентируясь на еле заметную пустоту между деревьями. Он направлял машину туда и одновременно набирал высоту. Вряд ли он смог бы сейчас ответить на вопрос, зачем он это делает. Просто хотел создать запас высоты: двигателю доверять нельзя, он может отказать в любую минуту.

И треск в наушниках будто хвалил его за это. Он не стал тише, но теперь он был более мелодичным. Размеренным. Еще более упорядоченным.

И командир чувствовал, что характер треска напрямую зависит от его действий. И еще он чувствовал... Это было в тысячу раз хуже, он даже самому себе боялся признаться в этом, ведь за спиной одиннадцать душ, и двенадцатая – его, и она – не самая худшая из творений Божьих... Но, похоже, этот факт уже не имел значения. Да. Теперь он четко видел – так же четко, как матерное слово, написанное белой краской на заборе, – что ЕГО ДЕЙСТВИЯ зависят от этого проклятого треска.

Он боялся взять ручку влево или вправо. Он знал, что за этим последует. Тишина. Пугающая бездонная тишина и свист воздуха, вращающего мертвые лопасти, и отвесное падение с высоты в один километр... И где-то там, внизу, перед самой землей, метрах в сорока-тридцати, а может, и того меньше, он должен будет резко взять ручку на себя и задрать нос машины, чтобы посадка получилась более или менее мягкой. Иначе... Все одиннадцать душ и его – двенадцатая и не самая худшая – понесутся в обратном направлении. От глубокой воронки с неровными осыпающимися краями, от разбросанных обломков мощной машины, от сплющенных страшным ударом тел – ТУДА. Наверх. В гости к седому дяденьке с белой бородой, который так ласково принимает души всех, кто хоть раз в жизни отрывался от этой черной, жадной, ревнивой земли.

Выхода не было. Он летел, держа курс на просвет между деревьями и постепенно снижая скорость горизонтального полета.

Он долетел до ТОГО, что издалека казалось проплешиной, и завис над ней. Выглянул в нижний фонарь и... Понял, что дело плохо. Хуже просто некуда.

Он услышал, как бьется его сердце – гулко и размеренно, словно метроном.

«Это ловушка! – промелькнуло в голове. – Я так и буду висеть над этой штуковиной. Шаг вправо, шаг влево – расстрел! Двигатель глохнет, и я падаю на деревья».

– База! – Он не замечал, что гол


Содержание:
 0  вы читаете: Радио Судьбы : Дмитрий Сафонов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap