Детективы и Триллеры : Триллер : Книга четвертая ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ : Эдди Шах

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




Книга четвертая

ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ

Штаб-квартира ЦРУ

Лэнгли

Никогда раньше Зорге не бывал в Лэнгли. Русским там нечего было делать.

Но вот после девяти часов утра Новак провез его за ворота, мимо охранников, на огромную подземную стоянку для автомашин.

— Почему же в Лэнгли? — спросил его Зорге на выезде из Вашингтона.

— Хотят показать, что доверяют вам.

— Не думаю, что увижу хоть что-нибудь.

Новак рассмеялся:

— Правильно думаете. Мы запаркуемся на подземной стоянке, сядем на особый лифт, поднимемся на пятый этаж и пройдем по коридору в специальный зал заседаний.

— Это доверие?

— Считайте так.

Исполнительный директор был уже в зале для встреч.

— Добро пожаловать в Лэнгли! — Он протянул руку, приветствуя гостя.

Когда состоялись все представления, исполнительный директор, ЗДА, ЗДР, Зорге и Новак уселись вокруг небольшого стола для совещаний.

— У нас возникла проблема, — начал исполнительный директор. — Английский оперативный работник, который охранял Триммлера, сбежал. Он прихватил с собой нашего агента. В качестве заложника. Женщину. Мы полагаем, что они все еще находятся в Новом Орлеане.

— Почему же это произошло? — спросил обеспокоенный Зорге.

— Этого я пока не знаю. А что с Гуденахом? — Он решил переместить давление на русских.

— Он вылетел во Франкфурт. Там он арендовал машину, которая позже была найдена брошенной в далеком пригороде. Сейчас идет поиск нашего пропавшего ученого.

— А подключены ли к этому германские власти?

— Нет. Мы располагаем собственными средствами. — Зорге увидел тревогу в глазах исполнительного директора, внезапно поднятые в вопросе брови. — У нас свои методы работы. Даже в независимой Германии. В конце концов, именно смерть наших людей при сходных обстоятельствах свела нас вместе.

Исполнительный директор пожал плечами. Хитрые русские все еще придерживаются своих старых трюков. Он проигнорировал многозначительный взгляд, который кинул ему ЗДР.

— Я думаю, что лучше всего, если руководитель наших операций в Новом Орлеане бегло ознакомит вас с тем, что произошло там до настоящего момента.

Он предоставил возможность ЗДА сделать полный отчет о событиях, включая и поездку на обряд вуду и все то, что за этим последовало. Зорге не выразил никаких эмоций, даже при упоминании об ужасной смерти Триммлера, его отрубленных руках, сложенных в форме свастики.

— Мы все еще не убеждены, что смерть Триммлера имела какое-то отношение к убийству наших агентов. Здесь нет определенной связи.

— Ситуация может стать более ясной, когда я сообщу наши сведения. — Зорге бросил взгляд на присутствующих и увидел их неприкрытое любопытство. — В 1942 году в Германии у нас была сеть ГРУ, называвшаяся Rote Kapelle…

— Что это означает? — спросил исполнительный директор.

— «Красный оркестр». Так назвали это нацисты, поскольку у нас были радисты с кодовым названием «музыканты». Ею руководил Леопольд Треппер, мы его называли «шеф». Именно эта группа передала по радио предостережение о «Голубой операции», нападении на Сталинград, которое привело Гитлера к крупнейшей военной катастрофе на русском фронте.

— Кто же передавал для вас всю эту информацию в Германии? — спросил исполнительный директор.

— Высокопоставленные деятели. Как в военных кругах, так и в правительстве. Они были недовольны ущербом, который наносил Германии Гитлер. Впрочем, они не были согласны с его методами — цели под сомнение не ставили. Когда они поняли, что война не может быть выиграна, некоторые из них установили связь с нами и с англичанами. Это случилось довольно рано, в 1941 году.

— А мы не получали такого рода материалы до конца 1944 года, — сказал ЗДА.

— Вы же не европейцы. Удивляться не приходится: мы опираемся на традиции вековых контактов. Но при всей храбрости и информированности этих людей, многое пропадало втуне из-за недоверия Сталина. Он ведь вообще мало кому верил. Немцы же, обладая совершенными средствами радиоперехвата, стали выслеживать «музыкантов». Схвачен был и сам Треппер, и Rote Kapelle была разгромлена в конце 1942 года. Некоторое время информация продолжала к нам поступать, но она уже приняла сомнительный характер. Треппер был допрошен в Гестапо и, как у нас полагали, стал агентом-двойником. В Москву поступала масса дезинформации. — Зорге нагнулся над столом, допил свой кофе и продолжал: — Но мы все же нуждались в информации. Новой информативной сетью с источниками внутри Германии стали Rote Drei.

— Красные — кто? — сказал исполнительный директор, довольный тем, что понял первое слово названного кода.

— Три. «Красная тройка». Базировавшаяся в Швейцарии и названная так из-за трех радиопередатчиков, которыми она пользовалась. Наиболее важным источником информации от агентов внутри Германии стала группа, руководимая Рудольфом Ресслером. Его кодовое имя было «Луцы», а всей группы — «Кольцо Луцы». Ресслер, или Луцы, был офицером швейцарской разведки немецкого происхождения. У него были широкие контакты в Германии. Четырьмя главными осведомителями Луцы были: генерал-майор Остер, который возглавлял Абвер, адмирал Канарис, которого повесили как участника заговора и взрыва 1944 года, Карл Геделер, который был лидером официальной оппозиции Гитлеру, и полковник Бетцель, руководящий работник аналитической службы. Были и другие, но Луцы никогда не раскрывал нам их имена.

— Даже после войны?

— «Кольцо Луцы» распалось в 1943 году, проделав чрезвычайно важную работу. Между прочим, через нас поддерживали связь с группой и англичане. Группа обладала замечательными специалистами по шифровке и расшифровке радиосигналов. Но и это «кольцо» распалось из-за маниакальной подозрительности Сталина, когда наша разведка попыталась, игнорируя Ресслера, иметь дело непосредственно со вторым в группе человеком.

— Но где же здесь увязка? — перебил русского ЗДА, сгорая от нетерпения.

— Важно понять подоплеку дела, — сказал Зорге, не позволяя американцу подталкивать себя. — Ничего больше не поступало от этой группы вплоть до последних нескольких недель войны. При наступлении союзников на Восточном и Западном фронтах многие высокопоставленные немцы стали подумывать, как спасти свои головы. «Кольцо Луцы» снова активизировалось, но англичане об этом уже не знали.

— Как и американцы, — заметил исполнительный директор.

— По этому поводу вы можете посетовать на товарища Сталина, — парировал Зорге. — Это было внушительное дело. Они располагали не только знаниями. У них были огромные богатства. В различных формах. Предметы искусства, недвижимость, многое другое. «Кольцо» действовало внутри Швейцарии, сохраняя независимость и от швейцарских банков, и от «Русского медведя». Это была сложная структура.

— То есть они купили себе неприкосновенность, когда наших парней все еще убивали.

— Так же как и наших, — бросил в ответ Зорге. — Но ваши руки не были столь уж чистыми. Как мы, так и вы, охотились за учеными. В Америку вывезли многих специалистов с нацистским прошлым, людей, запачкавших себя жестокостью, военными преступлениями.

— Джентльмены, пожалуйста, — сказал Новак, старавшийся всегда сохранять дипломатичность. — Будем придерживаться темы обсуждения. Продолжайте, Дмитрий.

Зорге был недоволен собой, тем, что погрешил ненужной эмоциональностью.

— Конечно, — улыбнулся он Новаку. — Так вот… да… мы использовали «Кольцо Луцы». Многие немцы со своими богатствами переходили в Швейцарию. Они приезжали на машинах, на военных грузовиках, прилетали на самолетах. Достояние их оседало в банках на личных счетах, а затем частично переводилось через Чехословакию в Восточную Германию, в Советский Союз.

— Всех?

— Тех, кто нарушал свое слово.

— От них освобождались?

— Некоторым приходилось напоминать, что мы рассчитывали на соблюдение ими своего слова. Это бывали холодные напоминания из мира бизнеса, мира, в котором они повседневно вращались. Существовала большая колония нацистов собственно в Советском Союзе. Не все они были учеными, и фактически от большинства из них было мало пользы. Им выделили земельные участки и фермы к западу от Москвы. Они сохраняли тайну своей личности и платили за это со счетов в швейцарских банках. Но они оставались немцами, постоянно мечтавшими о возвращении в фатерланд.

— Сколько же нацистов перевезли вы в Россию после войны?

— Народный комиссариат внутренних дел отвечал за…

— Никогда не слышал о таком, — остановил его ЗДА.

— НКВД, — снисходительно пояснил ЗДР. — Уничтоживший для Сталина двадцать миллионов русских. Правильно? — с вызовом спросил он у Зорге.

— Тридцать миллионов. Согласно официальным источникам, — не замедлил поправить Зорге. — Чрезвычайно полезная организация. — Это должно было заткнуть им рты. Он заметил недоверчивые взгляды, которыми обменялись исполнительный директор и ЗДА. Другой же заместитель просто наблюдал за ним с насмешливой улыбкой на губах. — Тридцать тысяч. Вот сколько немцев мы депортировали после войны в Советский Союз.

ЗДР перестал улыбаться.

— Тридцать тысяч нацистов? О Боже!

— Да. И мы содержали еще сто двадцать тысяч между 1945 и 1954 годами в прежних гитлеровских концлагерях. Не все были нацистами, попадались предприниматели и лица свободных профессий без нацистского прошлого. Около трети из них погибло. Остальные постепенно освобождались и растворялись в ГДР.

— Включая нацистов и симпатизировавших им?

— Разумеется.

— И это вас не беспокоило?

Зорге пожал плечами.

— Не очень. Мне в то время было только восемь лет. — Это был не тот ответ, которого ожидал ЗДР, и Зорге пожалел о своих словах. Здесь собрались не для шуток. — Тридцать тысяч в Советском Союзе, о которых я говорил, превратились в сообщество, жившее по своим собственным правилам. Без нашего ведения, пользуясь своими швейцарскими связями, они установили контакты с теми, кто оставался в Восточной Германии. У них была одна мечта: увидеть Германию объединенной, восстановить то, что они утратили. Между собой они пользовались кодовым названием. Оно, естественно, должно было быть безопасным, невинным, не привлекавшим особого внимания. И они вспомнили сеть Луцы, открывшую им путь из Германии. Они стали называть себя Die Lucie Geister.

— «Призраки Луцы»?

— Да.

— А распространялась ли эта организация на Америку? — В голосе исполнительного директора чувствовалась тревога. — Какого черта они…

— Гуденах… Думаю, он был одним из них? — спросил ЗДР.

— Мы в этом не были уверены, но, в свете его неожиданного отлета, я бы сказал, что да.

— И к этому, значит, привязан Триммлер. И Бог знает, кто еще. А имя Гроб Митцер что-нибудь для вас значит?

— Он был одним из их лидеров. Именно «Призраки Луцы» снабжали его средствами и помогли ему создать свою империю.

— Почему же вы не остановили это, если вам все давно было известно?

— Мы не представляли, насколько это важно. Мы думали, что они не отличаются от других групп военного времени, зацикленных на воспоминаниях и военных маршах. Старые люди, ностальгирующие по своей молодости. Значение этой группы не выплыло на поверхность даже при объединении Германии. Все прояснилось только сейчас, когда англичанин услышал разговор между Триммлером и Гуденахом.

— Но почему же этому, английскому парню понадобилось бежать вместе с нашей женщиной? — переменил тему разговора ЗДР.

— Вот это ваша проблема. Спросите об этом ваших союзников. Может быть, он просто авантюрист, и этим все сказано. Вы же его проверяли?

— Конечно. — Исполнительный директор не желал обнажать перед этим русским свое грязное белье. — Хотите что-нибудь добавить?

— Только то, что бывшая ГДР, Восточная Германия, сильно отличается от Западной. Там все еще много людей, которые не забыли войны. Их отношение к нам различно. Некоторые все еще ждут, чтобы кончилась война. Это традиционные настроения. Многие бывшие нацисты и даже гестаповцы работают и живут там нормальной повседневной жизнью.

— Работали на Штази. — ЗДР напомнил всем о секретной полиции, которая железной рукой правила Восточной Германией.

— Да, были такие. Другие вернулись к своим довоенным занятиям. В новой же Германии многие из них оказались не у дел. Их тайное прошлое становится известным. Больше всего они боятся израильтян.

— А Фрик относится к этим ребятам? — спросил ЗДА, вспоминая имя, услышанное Эдемом в Новом Орлеане.

— Нет, — соврал Зорге. Указания ему были даны вполне конкретные: не упоминать никаких имен, не создавать для янки условий форсировать события.

— Вопрос остается открытым. Как же это все связано с гибелью наших агентов? — продолжал ЗДА.

— Здесь мы не вполне уверены. Возможно, в тех массивах информации, которые обе наши стороны утратили, есть материалы для точных выводов. Но совершенно очевидна связь между смертью Триммлера, внезапным отлетом Гуденаха в Германию и упоминанием «Призраков Луцы» в их разговоре, подслушанном в отеле. Согласитесь, что это важнейшая нить, которую нам следует распутать.

Некоторое время все молчали, наконец исполнительный директор возобновил обсуждение:

— А есть ли у Москвы какие-нибудь замечания относительно нашего способа ведения этого дела?

— Нет, — ответил Зорге. Это как раз было велено подчеркнуть. — Мы надеемся, что вы сами найдете правильное решение.

— Уверен, что так оно и будет.

— Не могли бы вы назвать имена некоторых этих «Призраков Луцы»? — вмешался ЗДР. — Тех, которые в России. Как высоко они забрались?

Зорге наслаждался своим предстоящим ответом.

— Со временем, да. Но могу сказать определенно, что вы, например, зря затрачиваете свои усилия в поисках Мартина Бормана в Южной Америке. Он умер двадцать лет тому назад.

На лицах всех присутствующих читалось изумление. Они были глубоко потрясены.

После этого мало что было сказано, и вскоре Зорге в сопровождении Новака вновь оказался в подземном гараже. Пять минут спустя они уже возвращались в Вашингтон.

— Борман. Неуловимый Борман! Он все время был у них, — говорил изумленный ЗДР. — Как в это поверить? А если они заодно припрятали самого Гитлера?

— Да. Это действительно раскрыло нам глаза, — сказал исполнительный директор. — Но не будем забывать о своем текущем кризисе. Найти англичанина — вот наша главная цель, выявить его и посмотреть, что собрался делать этот негодяй.


Новоорлеанский экспресс

Атланта

Джорджия

Поезд отошел от вокзала Атланты в 7.39 вечера, на четыре минуты позже расписания.

Они хорошо поспали, хорошо поели, и в конце концов им наскучило проносившееся в окне сельское однообразие. Тем не менее Эдем настоял, чтобы они оставались в купе. Она не нашла достаточной причины, чтобы противоречить ему. Бесчисленный раз пролистывая газету «Ньюс тудей» в поисках чего-нибудь еще не прочитанного, он услышал ее короткий смешок. На фоне опустившейся ночи Билли сидела у окна на полюбившемся ей вращающемся стуле и озорно улыбалась.

— Что вас так забавляет? — мягко спросил он, откладывая газету.

— Вы наверняка знаете, как подарить девушке приятные воспоминания.

— Почему бы нет?

— Судя по кинофильмам и книгам, жизнь тайного агента полна очарования. Мы провели уже вместе двадцать четыре часа, и за это время меня искусали клопы в кровати для привокзальных шлюх, я связывала безногого парня и украла его кресло на колесиках, оставалась запертой в купе с привлекательным мужчиной и вела себя как девственница. Не истолкуйте это превратно, но Джеймс Бонд вел бы себя по-другому.

— Поскольку он шотландец, а я англичанин. Они предпочитают колотить направо и налево. Мы же более деликатны в своих действиях.

— А что произойдет дальше?

— В какой области?

— В той области, куда мы направляемся.

— Мы направляемся в Нордхаузен. Туда, где Триммлер договорился встретиться с Гуденахом.

— Триммлер мертв.

— А Гуденах убегает от русских, не желая вернуться под их начало. Из того, что я слышал, следует, что Германия все еще для них родной дом. А Нордхаузен — это место, где они вместе работали над чем-то особым. Они мечтали пробраться туда. Если Гуденах напуган и хочет спрятаться, это место для него не хуже других.

— Нордхаузен. Где это, поточнее?

— В Центральной Германии. К югу от Берлина, недалеко от прежней границы между Востоком и Западом. Промышленный город. Там во время войны нацисты выпускали большую часть своих ракет, «У-1» и «V-2». Насколько я знаю, они переместили туда основные свои мощности по производству ракет. Чтобы их не могли достать бомбардировщики, построили предприятие в горах. Там использовался рабский труд. Думаю, что масса людей погибла на этом предприятии еще до того, как ракеты были запущены в направлении Лондона.

— Почему их так тянуло туда?

— Не знаю. Может, из-за работы, которую они так и не закончили.

— Но они ведь чего-то добились? Запускали астронавтов в космос, на Луну. Разве это недостаточный успех?

— Они просто делали хорошую работу. Делали не для себя, не для Германии. Они работали на своих победителей.

— Вы как-то сказали, что все эти ученые, живя в Америке, не могли дождаться возвращения домой.

— Не все. Большинство из них стали хорошими американцами. И хорошими русскими, как я полагаю. Но эти двое хотели вернуться. Они всегда оставались немцами. Может быть, это и есть подлинный мотив их действий.

— Рок.

— Разве? Хотеть вернуться домой?

— К тому, что они восприняли в юности. Вернуться, чтобы вернуть утраченное.

— Разве мы все не стремимся к этому?

Она пожала плечами и задумалась.

— Пенни за ваши мысли, — сказал он.

— Я была… э… просто женщиной.

— Поделитесь.

— Думала о Питере.

— А! Уязвимое прошлое.

— Что поделаешь, мы такие, напрашиваемся на беды и Бог знает на что еще. Я в середине вашего рассказа о Нордхаузене переключилась памятью на Питера. Задаюсь постоянным вопросом, как он живет, что делает. Это эмоциональный женский склад ума.

— Перестаньте убиваться.

— Вносит разнообразие. Но обычно я предоставляю это вам.

Он засмеялся.

— О’кей, ушлый парень. Теперь вас что-то веселит?

— Ну вот, мы здесь, заточенные в небольшом купе поезда, несущегося через всю Америку, за нами охотятся ЦРУ, ФБР и черт знает кто еще, а вы беспокоитесь о сексуальной жизни бывшего супруга. Боже, наверное, достойный человек.

— Он был дерьмом.

— Зачем же тогда… — Эдем замолчал, развел руками.

— Затем, что некоторым из нас нравится дерьмо. Не спрашивайте почему. — Она засмеялась вместе с ним. — Он ведь был еще и дешевкой. Однажды купил мне ручную сумку Луиса Вюттона. Ваш чемодан, когда мы уходили из отеля, напомнил мне о ней. Это случилось на вторую годовщину нашей свадьбы. У сумочки сломался замок, и я отнесла ее обратно в магазин. Мне сказали, что это не Вюттон. Дешевая подделка из Гон-Конга. Можете ли вы в это поверить?

— А что он сказал?

— Что он купил ее в Нью-Йорке во время своей поездки туда. И если он вспомнит адрес магазина, то вернется и подаст в суд на мерзавцев. Вот вам и Питер. Дешевый лжец и бабник. А я не могу его забыть. Какая смешная патетика, правда?

— Нет, это просто человечно.

— Глубокое понимание. А что же вспоминаете вы?

— Не женщин, нет. Своих родителей, своего брата-близнеца.

— У вас есть близнец?

— Был. Все они умерли, когда мне исполнилось девять лет.

— Вы же говорили, что они уехали, что у вас были опекуны.

— У каждого есть что скрывать.

— И это был совершенно похожий на вас близнец?

— Да.

— Это значит, что вы произошли из одного яйца. Правильно?

— Как будто. — Верный своей обычной сдержанности, он не добавил, что когда-то тщательно изучал все, что касается близнецов и их взаимоотношений.

— В средней школе я дружила с одним мальчиком. Он был близнецом, его брат играл в футбольной команде. Если тот получал травму, мой мальчик тоже страдал. Мы обычно вместе ходили на игру, и мне приходилось видеть, как он вдруг начинал корчиться от боли. Вроде бы без причин. А я смотрела на поле и видела, что брата подковали.

— Да. Что-то вроде этого. — Он засмеялся. — Мне вспоминается, что однажды я получил от отца затрещину. Я что-то сделал неправильно. И я помню, он сказал, что ему стыдно наказывать нас обоих, когда лишь один из нас провинился. Та затрещина досталась нам обоим.

— Вы хорошо его помните?

— Он всегда со мной.

— Тогда вы счастливчик. Вы не одиноки. Разве это плохо?

— Но я не знаю, почему я жив, а он мертв.

— А как его звали?

— Маркус.

— Приятное имя. Я рада, что у вас есть, кого любить. Это важно.


Кремль

Москва

Они вместе вышли в коридор, Ростов чуть сзади, пропуская вперед более пожилого и старшего по званию человека.

— Ваша голова на плахе, — сказал председатель, когда они пошли рядом. — И вы это должны знать, верно?

Ростов пожал плечами. Он был в форме, при погонах.

Шли медленно, в темпе пожилого, молча. В этом коридоре власти, где даже стены имеют уши, не очень-то разговоришься.

— Быть президентом в такое время, — сказал председатель, — работа незавидная. Со всеми проблемами, которые у нас возникают в республиках. Я бы себе такого не пожелал.

Они провели с президентом полчаса. За все это время председатель не произнес ни слова, предоставив Ростову возможность сообщить о событиях последних нескольких недель.

— Запутанная история, — сказал президент, когда Ростов закончил. — Но, вне сомнений, в ней есть и последовательность, и особая логика. Моя озабоченность, помимо безопасности наших людей, касается того, чтобы снова не столкнуть американцев с нами. Всегда трудно верить прежним противникам. Когда я встречусь с американским президентом в Берлине, я сделаю все возможное, чтобы он мне поверил.

Прощаясь, он попросил держать его в курсе событий. Он уважал американского президента. Ему не хотелось, чтобы все это дело встало между ними.

— Он им тоже полностью не доверяет, — сказал председатель, когда они вышли во двор. Стоял ясный день, хотелось чуть подышать свежим воздухом. Председатель сделал знак водителю, чтобы тот не спешил с машиной. За пределами слышимости спокойней говорить о главном. — Но ему приходится пытаться. Точно так же, как нам. И, я полагаю, как американцам. В прежние дни все было проще. Мы знали, где находимся. Теперь, в это мирное время, хрупкое доверие легко подвергнуть испытаниям и поломать. Надеюсь, что все это пройдет хорошо у Дмитрия Дмитриевича.

— Его доклад должен быть готов к моему возвращению.

— А было ли разумно сказать им о Бормане?

— Это необходимая приманка. Надо их взволновать.

— Они, чего доброго, подумают, будто и Гитлер у нас.

— Наши источники всегда сообщали нечто невнятное о Бормане. Его видела какая-то генеральская дочь…

— Его видели везде. Отличная дезинформация. А теперь, когда им стало известно о деньгах, всегда можно ожидать, что они сообщат об этом немцам. И те могут попросить вернуть их.

— Это касается прежде всего швейцарских банков. И лишь того, что от далекого прошлого осталось.

Председатель рассмеялся:

— Не так уж много. Все это помогало Сталину финансировать послевоенные пятилетки. — Старик помолчал и сказал молодому совсем тихо: — «Призраки Луцы»… Важно, чтобы они не покидали Россию. До того, как будет утрясен этот вопрос.

— После войны мы депортировали тридцать тысяч немцев. Это будет не так-то просто. Сейчас, в период перестройки.

— Я знаю. Я это хорошо знаю. Но Германия была мирной потому, что Восточная Пруссия находилась под нашим контролем. Вы понимаете… так же, как и я… пруссаки всегда были поджигателями войны. Мы не можем позволить им… неонацистам… провоцировать беспорядки. И еще в такое время, когда вся Германия бурлит, а ее экономика так напряжена.

— Неонацисты… это в характере пруссаков. И это не изменится, даже если они необыкновенно разбогатеют…

— Но вы уверены, что избрали правильный курс действий? — Председатель намеренно не уточнял, какой именно, не желая ставить себя под угрозу, если бы дела пошли плохо.

— Да.

— А если он провалится?

— Это будет моей ошибкой.

— Грустный момент, когда человек понимает, что он заменим.

— Не я первый.

— Увы, через это проходят все, когда отстаивают правильность своих действий. Вы же понимаете, почему вопрос стоит так.

— Безусловно. Ничто не должно наносить вреда нашим отношениям с Западом.

— Если все сработает, никто никогда ничего не узнает. Если же нет, тогда… — Он пожал плечами. Оба они сознавали, что для Ростова это будет концом карьеры. Председатель подал сигнал своему шоферу.

— Вы едете со мной?

— Нет. Я пройдусь немного. Прекрасный день.

— В церковь?

— В церковь.

— Будем надеяться, что Он сможет помочь там, где бессилен КГБ.

Старик понял, что шутка не совсем уместна.

— Будьте, пожалуйста, осторожны. Зайдите ко мне, когда вернетесь. С докладом Дмитрия Дмитриевича.

Ростов вышел из Кремля, миновав синие фуражки охранников КГБ, и пошел вдоль реки. Он смешался с туристами и другими прохожими, наслаждаясь быть никем в бурлившем городе.

Он думал о силах, которые привел в действие. Он знал, что они опасны, и надеялся на то, что они реализуются в кратчайший срок.

Пока же оставалось только наблюдать и анализировать. Так можно поджечь один из нескольких запалов и смотреть за ним, пока он не выгорит до конца. Он чувствовал интуитивно, что исчезновение англичанина имеет первостепенное значение для его собственной игры. Этот человек не прятался. Он относился к людям другого сорта. Он за кем-то гнался. И в этом могла заключаться развязка проблемы.

Он готов был молиться за безопасность англичанина.

Он нуждался в любой помощи, которую мог предоставить случай.


Дрезденский Heide

Дрезден

Новоорлеанский экспресс подходил к станции Калпепер, Вирджиния, когда Петер Фрик открыл заседание Совета. Присутствовали все двенадцать его членов. Происходило это в огромном старинном доме, в отдельном зале, когда-то служившем столовой. Фрик сидел во главе длинного стола, как законно избранный лидер. Хельмут Краган расположился справа от него, несколько в стороне от стола, как это и подобает тому, кто ведет протокол, не являясь членом Совета.

— Мы находимся, — сказал Фрик после долгой паузы, длившейся свыше полуминуты, пока он не убедился, что все слушают с полнейшим вниманием, — в начале исторического процесса. Все, чего мы ждали, стало очевидностью. Немцы разделились. Объединение страны восстановило классовую структуру, основанную не на личных качествах, а на принципах собственности. На имущих и неимущих. Это ситуация, в которой мы работаем. Наш долг национал-социалистов — объединить немцев. Предоставить тем, кто имеет, возможность спокойно владеть заработанным. А менее состоятельным — способность подняться до процветания, на которое имеет право любой немец.

Он медленно обвел глазами зал, вглядываясь во всех одиннадцать членов Совета. Непосредственно слева от него сидел Карл Шиллер, самый новый член Совета, ускоренно избранный вместо Митцера с помощью эмоциональных и требовательных телефонных звонков. Инвестиционный банкир и финансист со связями и влиянием, простиравшимся на всю промышленность и правительство, Карл Шиллер был немцем нового склада со значительной международной репутацией в Соединенных Штатах и Японии. Ему было пятьдесят лет.

Фрик знал, что Шиллер отличается большой жадностью. Его предки владели огромными поместьями на Востоке, которые были потеряны после Первой мировой войны, когда неистовой инфляцией разрушались самые прочные состояния. Эти поместья перешли к еврейской семье, которая через некоторое время погибла в концентрационных лагерях. Гитлер пообещал его отцу за верную службу режиму вернуть поместья. Но поражение в мировой войне и переход Восточной Германии под контроль русских сделали это невозможным. Как только произошло воссоединение Германии, Шиллер занялся проблемой семейных поместий. И он с ужасом обнаружил, что семья английских торговцев бакалейными товарами, близких родственников тех евреев, к которым некогда перешли эти земли, располагала документами, подтверждавшими ее право на родовую собственность Шиллеров. Завещание, которое предоставляло ей это право, было написано на вырванном листке календаря за 1938 год, единственном листке бумаги, который оказалось возможным получить семье, знавшей о своей неминуемой смерти в газовой камере. Поместья были завещаны другому заключенному, отдаленному родственнику, с условием, что, если они когда-нибудь будут возвращены в еврейские руки, все деньги и прибыли, полученные от них, будут переданы на создание сионистского государства. Сами же поместья должны были использоваться на благо тех евреев, которые пострадали от рук нацистов и других угнетателей веры.

Шиллер понял необходимость бескомпромиссной борьбы с теми, кто, как всегда учил его отец, был ответственен за разгром Германии и принижение ее достоинства. Они были ворами и снова хотели красть землю, которая им не принадлежала, землю и поместья, которые по праву наследования были его собственностью.

Карл Шиллер с большим интересом и желанием вновь обратился к делу. Ненависть его подогревалась Гробом Митцером, которого он знал и которому верил как другу и коллеге по предпринимательству. На протяжении последних нескольких лет он помогал финансировать партию и тесно сотрудничал с Митцером в создании той финансовой базы, с которой могли бы начать воплощаться в жизнь мечты о новой Германии. Смерть Митцера привела его в оцепенение, но не надолго. Уже через полчаса он связался с теми, кому доверял в Совете, и представил веские соображения, почему ему следовало бы занять освободившееся место. Последний его звонок был Фрику, которого, как он знал, следовало убедить в первую очередь.

— Я пока не считаю вас готовым занять место в Совете, — сказал Фрик, когда Шиллер закончил говорить. Он лгал, поскольку финансист был очевидной кандидатурой. Он знал подноготную Шиллера, знал о его жадном стремлении к тому, что тот считал принадлежащим ему по праву, знал о его врожденной ненависти к евреям. Они были давно лично знакомы, и Фрик доверял Шиллеру настолько, насколько он вообще мог доверять другому человеку.

Шиллер продолжал просить, вновь и вновь доказывая необходимость своего участия в Совете. При этом он заверял Фрика в личной своей верности ему и всему руководству партии. И тогда Фрик сделал вид, что сдается на мольбы Шиллера.

— Когда мы придем к власти, дорогой мой Шиллер, — сказал в заключение того разговора Фрик, — мы возвратим земельные владения тем, кто поддерживал нас. Это самое меньшее, что мы можем сделать. — И даже по телефону он ощутил, как Шиллер затрепетал от восторга.

Итак, новый лидер продолжал осмотр зала. Взгляд его задержался на Клаусе Бюле, владельце франкфуртской «Дейли ньюс» и телевизионной станции. На эту сферу следует оказать большое давление, здесь недостаточно влияние национал-социалистов.

Надо раскачать Бюле, сделать его газету рупором национальных идей. Другие газеты последуют его примеру, средства массовой информации хорошо известны своим стадным характером.

— Но, — продолжал Фрик, — если нам предстоит занять принадлежащее нам по праву место в истории, мы должны выйти из подполья. — Он сделал паузу, ощутив общее напряжение. Они давно привыкли скрывать свои чувства, таить свои желания. Они не протестовали, когда на званых обедах, по телевидению или в газетах проклинали Гитлера и «третий рейх». Ненависть к нацизму превратилась в крупный бизнес. И они держали язык за зубами, никогда не высказывали открыто своих убеждений.

А теперь их призывают выйти с открытым забралом.

Он чувствовал их волнение; они как бы находились в тоннеле, и грохот приближавшегося экспресса уже сотрясал рельсы.

— Нам нечего стыдиться, — сказал он спокойно, преодолевая логикой состояние чистой эмоции. — Не можем же мы всегда извиняться за прошлое. Германия двинулась вперед. Мы должны чувствовать время, чтобы не оказаться людьми вчерашнего дня.

Он встал, сознавая, что все наблюдают за ним. Они были перепуганы, даже Шиллер застыл на своем месте, словно аршин проглотил. Что же, черт возьми, они ожидали после всех этих лет?

— Легко стать запуганными, — продолжал Фрик, медленно обходя стол и сопровождаемый взорами присутствующих. — Вот и я, увы, тоже запуган. Но мы не должны допустить, чтобы вбитый в нас страх исказил наши цели, помешал нашему долгу. В нашей стране были большие силы тьмы, чем «третий рейх». Американцы, британцы. Даже эти пуделеобразные французы. Они диктовали нам свой образ жизни и с помощью оккупации кое в чем преуспели. Они говорили нам приятные вещи, зная, что военной силой смогут подавить наше собственное мнение. Наконец, русские, которые творили свои темные дела за Стеной. Они насиловали нашу страну, лишали нас чести, плевали на нас за якобы преступления, совершенные пятьдесят лет тому назад. И как бы ужасны ни были их преступления против нас, они всегда оправдывали их, говоря, будто наши были еще хуже. Мы превратились в две страны. И только воля народа заставила их убраться и снести Стену. Я не забуду ту великую ночь. Вместе с другими я разбирал ее голыми руками, по кусочкам, эту чудовищную Стену. Люди заработали свою свободу, но не знают, как ею пользоваться. Нет стада без пастуха, говорил Ницше. Сейчас немцы уязвимы для коммунистов, для фашистов и даже для ненавистных сионистов. Вы же видели беспорядки в Берлине, разрушение синагог, даже взрыв бомбы, при котором был убит Гроб Митцер. Его смерть с определенностью должна показать вам, что мы не можем дальше оставаться в подполье. Для нас наступило время занять принадлежащее нам по праву место. Время, чтобы мы стали пастухами. У нас для этого есть средства. У нас даже есть собственная тайная полиция. Люди из Штази, тайной полиции Хонеккера, стали для нас хорошими штурмовиками. Целая армия людей, которым некуда деваться.

Он еще раз спокойно и внимательно обвел взглядом всех присутствующих. Его слова начинали производить требуемый эффект. Многие уже кивали в знак согласия. Чего ждать? Сколько времени можно еще ждать?

— А знаете ли вы, сколько было служащих в Штази? — внезапно спросил он. — Знаете?

— Больше двадцати тысяч, мой фюрер, — сказал Бюле, спеша воспользоваться возможностью выдвинуться вперед.

— Больше этого, дорогой мой Клаус. Таков был состав постоянных служащих. Но у них еще было девяносто тысяч частично занятых. Сотрудников резерва, различных информаторов и так далее. Только представьте себе! Мы можем выбирать из армии более чем в сто тысяч обученных солдат. Это больше, чем вся английская армия. Не все они пойдут с нами. Но если только один из четырех последует за нами, под нашей командой окажется тридцать тысяч обученных людей.

— Уникальное положение, — заметил Бюле.

— Действительно, уникальное. Обладать такими возможностями, когда Германию рвут на части. То же самое, должно быть, имело место и в ранний период существования рейха. — Фрик апеллировал к их жажде власти. — Представьте себе тот день, когда Он пришел к власти. — Все знали, кто такой «он». — Представьте. После всей неразберихи, после многих лет позора оказаться в положении абсолютной власти, когда будущее Германии в надежных руках. Разве вы не можете увидеть Его? Стоящим там, в Берлине, принимающим присягу в качестве канцлера в 1933 году. Какое знаменательное время, какой исторический момент! В окружении своих соратников, членов нового правительства. Поверьте, это же может произойти снова. — Он дарил им свою мечту. — Поверьте. Поверьте. Все это может стать нашим. Но это не запрыгнет нам в глотки. Это премия, которой мы должны добиться. А чтобы добиться этого, нам нужно себя показать. Иначе все то, во что мы верили, за что все мы и наши предшественники страдали, будет потеряно. Такая ситуация долго не повторится.

Он вернулся на свое место во главе стола.

— Воссоединение… не должно быть потеряно. — Это произнес самый новый член Совета, Шиллер. Остальные в удивлении подняли взоры. Они не ожидали, что новичок так скоро заговорит. — Гроб Митцер, наш друг, мой ближайший друг, отдал свою жизнь за такую возможность. То же произошло со множеством других, тысяч и тысяч, которые ждали. А многие уже умерли. В Южной Америке, в Африке и в других отвратительных местах, в потаенных частях мира. И они из мест своего изгнания посылали нам средства, чтобы поддержать наше движение. Наш фюрер прав. Отсрочка означала бы конец. Как большинству из вас, мне грозит потерять очень многое, если все сорвется. Я не хочу, чтобы меня обзывали носорогом из-за того, что я национал-социалист, чтобы они дискредитировали меня в своих средствах массовой информации. Премия стоит риска.

— Хорошо сказано, — зааплодировал Фрик. — Браво. Хорошо сказано. Все мы — уважаемые люди. Все мы имеем влиятельное положение. Но анархия нарастает, и от нас будут ждать, чтобы мы использовали это влияние. Клаус Бюле с помощью своей газеты и телестанции может заронить нужные для нас семена. Он может защищать нас, может отделить нас от прошлого, от концентрационных лагерей и проигранных войн. Он может сравнить Германию с тем, какой она была в тридцатые годы. Национал-социалисты вывели тогда страну из депрессии, национал-социалисты могут сделать это и теперь. Мы не поджигатели войны, мы — освободители. Боремся за ценности нашего наследия. Средства массовой информации должны раскрыть положительный потенциал нашего движения. — Фрик уже знал о существовании очерка, который должен был опорочить Митцера. Следовало предотвратить его публикацию. Бюле должен занять твердую позицию. — Только нас они должны представлять как реальную альтернативу анархистам и коммунистам. Ваши имена в руководстве партии много значат. Вас нельзя назвать поджигателями войны или убийцами.

— Это на тот случай, если беспорядки и взрывы будут продолжаться, — сказал Свинглер, один из старейших членов Совета. — Однако полиция заявляет, что контролирует положение.

— Они всегда так говорят, — ответил Фрик. — У них нет никакого представления о том, что происходит. — Он, разумеется, умалчивал, что прямо занимался организацией многих террористических актов и что собирался обеспечить их продолжение. — Такие вещи длятся дольше, чем думают люди.

— Но если и так, — настаивал Свинглер, — ведь за нами стоят «Призраки Луцы». Именно их деньги многое определили. Когда они вернутся, в средствах массовой информации начнут перебирать их прошлое, поднимется крик о военных преступлениях. Стоит связаться с ними, и на нас начнутся нападки, как на нацистов.

— Пусть остаются там, где находятся. Пока мы не придем к власти.

— Но они хотят вернуться сейчас.

— Придется подождать.

— Они ждут этого так долго! Сидя в своих лесах и болотах, запрятавшись от всего мира.

— Им придется подождать еще. Я ничего не могу сделать в этом отношении.

— Но мы же истратили миллионы на то, чтобы уничтожить данные об их прошлом. Мы…

— Тратил миллионы Вилли Кушман. Разбазаривал средства. Я высоко его ценю, но он был только мечтателем. Теперь наступило время прагматиков, реалистов. Единственный путь к возвращению «Призраков Луцы» — через создание такой Германии, которая захочет их возвращения. Помогите выиграть эту борьбу, и мы их вернем скорее, чем вы ожидаете.


Вокзал Ньюарка

Нью-Джерси

Они так и не завершили свое путешествие на поезде до Пен-Стейшн.

Эдем настоял, чтобы они покинули новоорлеанский экспресс на промежуточной остановке, в Нью-Джерси. Они съели свой ранний ленч, собрали вещи и вышли из поезда в 1.19 дня. На Эдема произвело впечатление то, что поезд после почти тридцати часов пути и тысячи миль опаздывал только на две минуты.

Они услышали крик: «Все в вагон!» — когда уже покидали вокзал и спрашивали такси в аэропорт Тетерборо. Он был довольно далеко; в течение часовой поездки они воздерживались от разговоров.

Тетерборо с такой же интенсивностью обслуживает частные самолеты, с какой Ла-Гардия и Кеннеди обслуживают коммерческие рейсы в Нью-Йорк и из него. Реактивные самолеты высших администраторов корпораций и маленькие поршневые самолеты то и дело приземляются на посадочную полосу этого аэропорта, который находится всего лишь в пяти милях от сдвоенных башен манхэттенского Международного торгового центра.

«Могла бы дотянуться до них рукой», — подумала Дженни Дейл, провожая взглядом небоскребы, но затем снова сосредоточилась на управлении небольшим двухмоторным самолетом «Пайпер-Сенека» при заходе на посадку. Последние пять миль она придерживалась высоты в двести футов.

— Посадка разрешается, — прохрипел в наушниках голос авиадиспетчера.

— Ладно. — Она опустила педали моторов и полностью продвинула вперед винтовые рычаги.

Оглянувшись направо, она опять увидела контуры Манхэттена на фоне вечеревшего неба. Она улыбнулась. Приятно чувствовать себя хозяйкой собственной судьбы, не теряться в толпе крысоподобных, мечущихся по улицам в поисках средств к существованию. Хорошо быть летчицей, смотреть на жизнь сверху вниз, быть достойной в собственных глазах. Она двинула вперед ручки управления, и самолет клюнул носом, начав снижение на посадочную полосу.

Дженни Дейл, темноволосая женщина с пышущей здоровьем фигурой, в двадцать девять лет имела уже двенадцатилетний стаж летной работы. Она была пилотом по перегонке самолетов из Дейгенхема, графство Эссекс. Обучил ее мужскому делу отец, который летал на «Конкорде» старшим летчиком «Бритиш эйруэйз». Свой первый самостоятельный вылет Дженни совершила, когда ей исполнилось семнадцать лет. Полеты были у нее в крови, она заменила родителям сына, которого они так и не дождались. Получив права частного пилота, она стала инструктором в летной школе в Биггин-Хилл, а потом начала в возрасте двадцати одного года свои коммерческие рейсы. К этому времени она налетала свыше двух тысяч часов.

Коммерческие полеты на чертовски больших аэробусах ей не нравились. В ней был силен дух авантюры, и она довольно скоро обратилась к перегонке небольших самолетов. Дженни Дейл обслуживала авиарынок Великобритании. Поскольку же большинство легких самолетов производится в Соединенных Штатах, она научилась летать на небольших летательных аппаратах через Атлантику. Северный путь из Канады в Европу включает посадки в Гренландии и Исландии. Это достаточно трудные полеты, особенно в зимние месяцы с их колебаниями температур и нередко плохой погодой, когда отдельные аэропорты оказываются закрытыми довольно продолжительное время. То есть работа волнующая и опасная, на которую не каждый решится.

Дженни приземлилась в «сенеке» на посадочной полосе и отрулила влево к стоянке перед небольшим, но оживленным терминалом.

— До краев, — сказала она заправщику, — и еще запасные канистры.

Она распахнула сдвоенные задние дверцы кабины и показала на два бака по сорок пять галлонов, которые у нее были на чрезвычайный случай, если аэропорт вдруг будет по метеоусловиям закрыт. Баки закреплялись вместе, бок о бок, между задними сиденьями. Целая серия трубок и кранов позволяла пилоту подключать баки во время перелета.

Отдав распоряжение заправщику, она вошла в терминал и направилась в кафе самообслуживания.

— Хэлло, — сказал ей какой-то англичанин, когда она несла себе к столику кофе.

— Привет, — улыбнулась она в ответ.

— Вы собираетесь перелететь большую лужу? — спросил он.

— Допустим.

— Куда?

— В Манчестер.

— Может, подбросите?

— Едва ли.

— Получите тысячу фунтов.

— Что за прыть?

— Просто фантазия. Иногда хочется немного оригинальности. Мы путешествуем.

— Кто это «мы»?

— Моя приятельница, — он показал на сидевшую поодаль женщину, — и я.

— Некоторые пытаются таким путем провозить наркотики. Нам это запрещают.

— Я же солдат. — Он показал ей свой паспорт и воинский билет. — Наркотиками не торгую.

— А не могли бы вы подбросить деньжат? Я, к вашему сведению, работаю по найму.

— Пятнадцать сотен?

Она кивнула:

— О’кей. Будьте готовы к вылету через полчаса. Ей придется сидеть сзади. Немного тесно, но мне нужен более тяжелый вес впереди. Чтобы сбалансировать самолет.

Эдем понял ее невинную ложь. Ей просто хотелось поболтать с мужиком.

— Никаких проблем, — сказал он, вернувшись к Билли. — Нас подбросят.

— Почему же таким способом? — спросила она.

— Потому что таможенная и иммиграционная службы никогда не проверяют людей, покидающих страну. Только тех, кто в нее приезжает. При таком способе нам не придется приводить своих данных при покупке билета, пока мы не переберемся в Европу.

— Хитро.

Он представил Билли летчице и увидел на ее лице недовольную гримасу, когда Дженни объяснила, что ей придется сидеть сзади, у запасных баков. Эта гримаса была бы еще большей, если бы Билли знала, насколько в действительности неудобно находиться там.

Через сорок минут небольшой самолет, теперь уже перегруженный непредусмотренными пассажирами, поднялся в небо, причем два его турбовинтовых двигателя, каждый в 220 лошадиных сил, ревели на полную мощность, и направился на высоте одиннадцати тысяч футов к северу, в Канаду, чтобы переночевать там в Гуз-Бее, на Лабрадоре.


Это было путешествие на восемьсот миль, причем полет происходил при пасмурной погоде, и их немного покачивало. Они редко видели землю, только пятнышки озер или лесистой местности иногда мелькали в разрывах густых облаков.

Помогал попутный ветер в двадцать узлов, и при их полетной скорости в двести узлов перелет сократился до четырех часов.

Но эти четыре часа показались бесконечными для Билли, сдавленной запасными баками. Воздушные ямы вызывали у нее тошноту и головную боль, но она удерживалась от жалоб. Она уже стала сожалеть, что присоединилась к этой охоте на диких гусей, да еще с препятствиями.

Что касается Эдема, то он, сидя впереди, с удовольствием наблюдал, как молодая женщина управляла самолетом — легко и с полным знанием дела. Когда они пролетали над Массачусетсом, Мэном и пересекали границу с Канадой у Новой Шотландии, летчица включила систему автопилота. Таким образом она свободно могла объяснять своему пассажиру, как работает система навигационного контроля. Более того, разрешила ему управлять самолетом рычагами второго пилота. Он безукоризненно выполнял все необходимые операции.

— Вы уверены, что никогда раньше не держали рычаг самолета? — спросила Дженни, удивленная его инстинктивным пониманием искусства управления.

— Уверен. — Он не добавил, что управление «сенекой» не шло в сравнение с подавлением грубой силы «Феррари Ф-40». Но все равно приятно было снова вести мощную машину.

Им пришлось садиться во время снегопада. Когда «сенека» снизился на последний заход, перед их взором замелькали фонари недавно расчищенной от снега посадочной полосы.

Она уже объяснила ему всю процедуру посадки с помощью двигателей и руля управления, как использовать элерон для удержания самолета в равновесии. Она держала руки на своем рычаге и следила за его движениями на случай промаха, но он безо всяких затруднений посадил «сенеку» на посадочной полосе 27 в Гуз-Бее, которая простиралась на одиннадцать тысяч футов.

Затем она полностью приняла на себя управление и вывела самолет с посадочной полосы в тот момент, когда немного к северу в тренировочный полет поднимались три «F-11» канадских военно-воздушных сил. Когда она подводила «сенеку» к маленькому гражданскому терминалу, Эдем увидел, как три истребителя, задрав носы в небо, взмыли вверх со скоростью свыше тридцати тысяч футов в минуту. Вот это была мощность! Его «Феррари Ф-40», разумеется, детская игрушка на фоне этих гигантов.

Билли, сраженная внезапным холодом, устремилась в тепло терминала. Эдем и Дженни последовали за ней с багажом в руках.

— Вы что же, команда? — спросил таможенник.

— Да. — Эдем указал на Билли, которая уже вытирала ноги у терминала. — А она моя подруга. Полетела с нами прокатиться.

— Улетаем на рассвете, — добавила Дженни.

Таможенник кивнул. Он подменял еще иммиграционного чиновника, который ушел домой посидеть с детьми, пока его жена с сестрой были в кино. Никаких отметок об их прибытии не было сделано. Перегоночные полеты в Гуз-Бее считались обычным делом.

Как отель «Аврора», так и «Лабрадор» были полностью заполнены, и таксист в конце концов высадил их у отеля «Королевский». Там им повезло: оказалось два свободных номера, и женщины решили спать вместе.

Эдему достался номер 17, тот самый, где был убит русский агент Ханс Путилофф в первые дни развития этого дела. Эдем запер дверь, принял душ, чтобы освежиться перед ужином. Покинув свой номер, он постучал к женщинам, сказав через дверь, что будет ждать их в небольшом ресторане у гостиницы.

Они присоединились к нему через десять минут. Он стоял у бара, беззаботно флиртуя с бесформенной молодой официанткой, одетой в еще более бесформенный свитер. Она наслаждалась беседой — не каждый день случались в этой дыре такие славные парни.

— Я заказываю бутерброд с лосятиной, — сказал он, указывая им на столик у окна. — Бутерброд с лосятиной! Хотите?

Официантка приняла заказ. Ее мечта о приятном вечере мгновенно испарилась.

Разговор носил общий характер; Дженни рассказывала о своем летном опыте, а Билли вспоминала о теплоте ее родной Южной Калифорнии. Это было вполне понятно; поскольку она дрожала от холода и тоскливо поглядывала через окно на толстый слой снега, отражающий свет уличных фонарей. Она поехала совершенно неподготовленной к северному климату и по настоянию Эдема купила себе кое-что из одежды в Ньюарке по пути в аэропорт Тетерборо. Так она и сидела в ожидании ужина, глубоко завернувшись в пальто.

— Вы что же, вместе проводите время? — услышала она слова Дженни, проглатывая свой кофе, как воду, для согрева.

— Нет. Мы просто друзья, — ответил Эдем, понимая, что она имела в виду.

— Это не совсем так, — вмешалась Билли. — Мы просто хорошие друзья.

— Почему же вы путешествуете вместе? — продолжала настаивать Дженни.

— Смотрим на мир.

— Но для этого существуют и более комфортабельные маршруты.

— Ощущение авантюры! — объяснил Эдем.

— Чепуха! — Дженни повернулась к Билли. — Ведь меньше всего вы хотели бы оказаться в этом месте. Вам не нравится холод. Вы даже ненавидите его. Все, что вам следовало бы сделать, это нанять здесь самолет и вернуться обратно на юг. Вы могли отправиться в Англию прямо из Нью-Йорка. Но вы почему-то захотели лететь этим путем. Если вы считаете, что здесь холодно, то подумайте о Гренландии. При сухом воздухе там температура опускается до минус сорока. А здесь только минус десять. Может, вы убегаете от кого-то?

Позже, когда обе женщины поднялись в свою комнату, Билли показалось, что летчица как-то подозрительно ее осматривает.

— В чем дело? — спросила она у Дженни.

— Вы уверены, что между вами ничего нет?

— Уверена.

— Тогда почему вы с ним? Он из тех людей, которые путешествуют поодиночке.

— Откуда вы это знаете?

— Угадайте сами.

— Просто мне захотелось. Тогда это представлялось хорошей идеей.

— Это еще не основание. Почему бы вам не пройти в следующую дверь?

Билли была застигнута врасплох словами Дженни.

— Я здесь не для этого. — Ей была неприятна беспардонная прямота Дженни. Она вдруг с ужасом почувствовала себя старой развалиной рядом с этой пышущей здоровьем девицей.

— Так вы уверены?

— Да, уверена. Что вы в самом деле!

— Тогда вы не станете возражать, если пройду я?

Такая примитивная бесхитростность вовсе привела ее в замешательство. Девица делала все, что хотела. Да черт с ней, холодно только, вот что плохо.

— Пожалуйста, — услышала она свой ответ, а в голове застучало: «Да, возражаю. Да, я против этого…»

— О’кей. Имейте в виду, он может меня выпихнуть. С некоторыми людьми никогда не знаешь, как себя вести.

Билли слышала, как Дженни постучала к Эдему, слышала, как дверь открылась и закрылась. Она немного подождала, а затем разделась и забралась в постель, набросив поверх одеяла пальто, чтобы верней согреться. Она лежала головой к тонкой стенке, отделявшей ее от тех двоих.

Подслушивать было мерзко, она не хотела, но каждый звук казался ясным, понятным и знакомым.

Она старалась лежать как можно спокойнее, кровать перестала скрипеть, и все, что, наверное, происходило там, воссоздавалось в ее голове.

— Ничего не делайте. Я сама, — услышала она слова Дженни. Все было ужасно ясно. Она воспылала ненавистью и слушала дальше.

Он рассмеялся. Негодяй смеялся! Он наслаждался этим. Глупая ты баба, сказала себе Билли, чего же ты ожидала?

— И вам всегда нравится делать все самой? — услышала Билли.

— Всегда. Вы, голубые, не имеете права делать это только по-своему. Не двигайтесь, — предостерегла Дженни. — Не делайте дурацких движений.

И Билли лежала замерев, представляя себе Эдема с гнусной ухмылкой на лице, жадно осматривающего молодую голую суку и облизывающего ее тело с головы до пят.

— Тихо, негодяй, сказала же вам, тихо. — Она, вероятно, играла языком с его пенисом, а потом пальцами гладила гениталии, вызывая эрекцию. Интересно, сделали ему это собачье обрезание? Они при этом становятся вроде лучше. Ползая по нему снизу доверху, вероятно, она и облизала уже все его тело, сгибалась над ним и поднималась, а его пальцы уже проникли в женское лоно.

— Лижи, лижи меня такой, какая я есть… Готовой и мокрой для тебя. — Теперь скользнуть на его вершину и запустить его в себя, задохнуться от удовольствия, ощущая его круговые движения в своей глубине и наконец, сидя на нем, почувствовать влажную полноту кульминации. — Тихо, негодяй, побудь там еще, милый!

Звуки нарастали, поскрипывания становились сильнее, голова ее, наполненная видениями, пошла кругом. Она повернулась на спину и запустила пальцы между ног. Влажность растекалась по ее пальцам, по вещам. Она погрузилась в свои собственные соки, и они смачивали простыню. Стук двери прозвучал как удар механического барабана, как грохот пневматического молотка. Он нажимал и нажимал на Дженни, она кричала. Ее крики были ужасны. Дрянь, дрянь, дрянь! Почему ей всегда приходится трахать саму себя… Почему?

— С вами все в порядке? — спросила Дженни, трогая ее плечо.

— Что? — Билли была в полном отпаде. С трудом открыла глаза, не понимая, где она, кто эта девушка.

— С вами все в порядке? — повторила Дженни.

Билли кивнула. Кажется, она задремала. Все было влажным: простыня, рубашка, тело.

— Вам слишком жарко, — продолжала Дженни, убирая пальто, которое Билли для полного согрева положила поверх одеяла. — Это совсем не нужно. На улице, может быть, и холодно, но здесь знают, как обогревать внутри.

— Который час? — Билли сбросила одеяло, чтобы прийти в себя. Тело было жарким, потным. Она как будто провалилась в сон.

— Только что пробило одиннадцать.

— Вы скоро вернулись.

Дженни рассмеялась:

— Ему приспичило поговорить о полетах. Я предлагаю ему свое тело, а он хочет говорить о полетах. Забавный тип. Приятный, но с причудами. Ну, как самочувствие, нормально?

Билли улыбнулась:

— Прекрасно. Послушайте, вам же надо поспать, если вы собираетесь завтра отвезти нас в Англию. Вам нужен хороший сон.

— Для чего? Он транжирится здесь впустую, не так ли?


Олимпийский стадион

Шарлоттенбург

Берлин

Беспорядки начались без видимой причины; никто не ждал какой-нибудь беды.

Готовился марш безработных, организуемый оппозиционными социалистическими партиями. Полиция, поставленная в известность о демонстрации, прислала пятнадцать людей в форме и два фургона, чтобы сдерживать толпу. Предполагалось, что это будет небольшое шествие, которое начнется на Олимпийском стадионе и завершится у восстановленного здания Рейхстага на платц дер Республик в Тиргартене. Считалось, что соберется не более тысячи человек.

Организаторы с громкоговорителями в руках пытались выстроить толпу в колонны, когда появились бритоголовые. Их было около сорока, надвигавшихся со всех сторон группами в три-четыре человека.

Полиция меньше всего ожидала неприятностей. Полицейские стояли расслабившись возле своих фургонов, обмениваясь между собой шутками. Им повезло с дежурством на мероприятии, где не ожидалось скандалов, после нескольких недель бурных шествий и насилия. Некоторые полицейские сидели на траве, покуривали и наблюдали за неумелыми попытками организаторов сформировать колонну. Автобусы и грузовики, которые привезли участников марша в город, были запаркованы у входа на стадион и далеко вытянулись вдоль дороги. За полицией высился огромный Олимпийский стадион, рассчитанный на девяносто тысяч человек. Выстроенный в 1934 году для пресловутой гитлеровской Олимпиады 1936 года (тогда черный герой Америки, Джесси Оуэнс, бегун на короткие дистанции, победил своих внушительных соперников из Германии), этот стадион пережил бомбардировки союзников периода войны и превратился в символ новой Германии, когда Берлин был разделен стеной на две половины.

Это было прекрасное место для начала марша, который символизировал общее прошлое. Но ему предстояло стать и символом всего того, что раздирало Германию, символом существующих центробежных тенденций в обществе.

Бритоголовые и задиристые рокеры, чувствуя свою силу, замешались в толпе. Все они были в красных рубашках с коммунистическими эмблемами, скрытыми под кожаными куртками и пальто. Пять человек были специально подготовлены для провоцирования насилия, остальные штурмовики (или Sturmabteilungen), рассеявшись в толпе, должны были размахивать дубинками, бейсбольными битами, а иногда и ножами. Готовилось отвратительное зрелище буйства и грабежа, которое, благодаря телевидению, могло потрясти всю страну.

На верхней ступени лестницы, которая ведет к центральным воротам стадиона, появился молодой человек лет тридцати в красной рубашке. Убедившись, что штурмовики рассеялись в толпе и заняли свои места, он стал кричать в мегафон:

— Коммунисты, друзья народа, объединяйтесь с нами, чтобы изгнать тех, кто извлекает прибыль из вашего тяжелого труда, кто ворует пищу с ваших столов и живет за счет пота простых людей. Рабочие, объединяйтесь! Не позволяйте лакеям капиталистов…

И пока эти зычные лозунги сотрясали воздух, штурмовики, сняв пальто, подняли свои дубинки и ножи, запели боевые песни и стали избивать всех, кто находился рядом с ними. Красных рубашек оказалось чрезвычайно много. Полицейские, осознав, что начинаются крупные беспорядки, двинулись в толпу, пытаясь обнаружить зачинщиков столкновения и драк. Поток разбегавшихся людей оказался слишком густым, и полицейские в нем утонули.

На лестнице стадиона кто-то установил красный флаг с серпом и молотом и размахивал им в сторону толпы и нескольких присутствовавших корреспондентов газет и телевидения.

В толпе упала женщина с ребенком, он тут же был раздавлен бегущими. В нескольких шагах от них бейсбольной битой был убит школьный учитель. Шествие быстро превратилось в кровавую бойню.

К развевавшемуся флагу от линии фургонов бросились двое полицейских, пытаясь к нему приблизиться. Люди побежали на стадион, загородив в него вход. Полицейские прорвались туда. Лидер банды, увидев их, подозвал к себе шесть штурмовиков, и они тоже проникли на стадион. Завязалась драка. Одного полицейского повалили на землю и вырвали его пистолет из кобуры.

Второму полицейскому удалось произвести предупредительный выстрел, тут же один из бритоголовых раздробил его плечо бейсбольной битой и сбросил с лестницы. Полицейский пытался подняться, но на него навалились сразу четверо, избивая дубинками. Полицейский умер через десять секунд.

Следователь по уголовным делам впоследствии сообщил, что по телу полицейского было нанесено свыше шестидесяти ударов. Только по документам удалось потом его идентифицировать.

Глубоко потрясенный смертью своего коллеги, первый полицейский яростно сопротивлялся, не имея никакого оружия. Избитый дубинками, он был поставлен на колени. Один из нападавших выхватил мачете из глубокого кармана своего пальто и срубил верхнюю часть его черепа. Хлынула кровь, но убийца продолжал колоть мертвое тело до самых костей и внутренностей.

Затем они набросили красный флаг на полицейского, обернули полотнищем его разрубленное и кровоточащее тело, а сами побежали через боковой выход со стадиона.

Стычки распространились на соседние улицы. Были вызваны новые наряды полиции, а берлинские бродяги, всегда стремящиеся к насилию, присоединились к беспорядкам. Они продолжались девять часов, причем захлестнули территорию целого округа Шарлоттенбурга. Только специальному подразделению полиции с бронетранспортерами и водометами удалось взять положение под контроль.

Всего было убито четырнадцать человек, в том числе трое полицейских.

Было произведено свыше шестисот арестов.

Среди арестованных не оказалось молодого человека с вьющимися волосами и шрамом на левой щеке. Вероятно, у него не было необходимости присутствовать при этом бедламе.

Белый автобус «Мерседес», который поджидал штурмовиков за припаркованными машинами, уехал через двадцать минут после начала нападений.

К моменту подавления беспорядков белый автобус уже вернулся в Дрезден.


Воздушное пространство над Северной Атлантикой

Она дала ему пилотировать самолет.

Прирожденные способности Эдема произвели впечатление на Дженни. Он уверенно держал самолет на курсе, не смущаясь ни его мощностью, ни отсутствием собственного летного опыта. Он естественно вошел в мир, где пилотами не рождаются, а становятся.

Из Гуз-Бея, где она управляла самолетом при наборе высоты в одиннадцать тысяч футов, преодолевая снеговые тучи, они полетели прямо на Нарсарссуак, южную оконечность Гренландии. Как только небо очистилось от туч, она передала управление Эдему, инструктируя его по ходу, как использовать рычаги регулировки мощности и пропеллеров, как правильно накренять самолет, как подыматься и спускаться с учетом мощности и равновесия машины. Ей самой нравился этот урок. Исчезла обычная тоска длинных перелетов с постоянным напряжением и короткими минутами радиосвязи.

Билли, теперь уже вполне доверявшая Дженни, скорчившись между баками, провела большую часть полета во сне. Неожиданная страсть к Эдему расстроила ее. Большую часть предыдущей ночи она провела без сна, думая о нем, о своей собственной жизни, о неясности их операции. К чему бы она ни обращалась, она не находила утешения. Жизнь ее просто пришла к полной бессмысленности.

Нарсарссуак, небольшое поселение датских ученых и привыкших к западному образу жизни эскимосов, располагает посадочной полосой в семь тысяч футов, которая вырезана в леднике. Подлет к ней проходит вдоль сорокамильного фиорда. Маршрутная инструкция требует от пилота при входе в это пространство повернуть налево у торчащего из фиорда затонувшего грузового судна, чтобы выдержать курс и не врезаться в отвесные горы, которые поднимаются на семь тысяч футов в конце длинного и узкого морского коридора.

Дженни и Эдем спускались на фиорд с высоты двухсот футов над поверхностью воды. На фоне леденящего душу пейзажа самолет казался какой-то игрушкой, подвешенной между высоченными горами.

Они обнаружили затонувшее судно с торчащим вверх мостиком, и он повернул налево к находившейся в четырех милях дальше по фиорду посадочной полосе.

— Можно приземляться? — спросил он.

— Все на ваше усмотрение, — ответила она, удерживая руки на рычагах управления. Он хорошо вел самолет, но все же страховка была нелишней.

Приземление прошло с тряской, им пришлось даже в конце дорожки перескочить через небольшую наледь, которая сползала в фиорд. Это огорчило Эдема, поскольку он всегда стремился в работе к совершенству. Дженни улыбнулась. Пришло время, чтобы он, образно говоря, спустился на землю с шишкой.

— Любое приземление, после которого вы способны отойти от самолета, нормально, — сказала она, когда самолет подруливал к небольшому терминалу. Огорченное выражение его лица еще более ее развеселило.

Билли стала массировать свои ноги, Дженни занялась дозаправкой самолета, а Эдем пошел в кафетерий, в конец терминала, чтобы купить какой-нибудь еды для следующего перелета.

Никто не спросил у них паспорта, и через полчаса они уже снова были в полете, направляясь в Кефлавик на восточном берегу Исландии, где благополучно приземлились семь часов спустя. Это был легкий участок. Последний бросок до Манчестера, занимающий почти пять часов летного времени, обещал быть более изнурительным.

Они поднялись в темноте. Эдем выбрался из воздушного пространства Исландии и устремился на запад к Шотландии, намереваясь пересечь береговую полосу у Сторновея. Дженни задремала, и он включил автопилот. Он обещал ей, что, если случится что-то необычное, какая-то непонятная вспышка на пульте управления, он ее разбудит. Билли тоже быстро заснула; для нее это было длительное и неудобное путешествие. Он предложил ей на последнем перелете сесть впереди, но она отказалась. Эдем понимал, что она не хочет мешать ему наслаждаться полетом. Билли оказалась хорошим человеком, и они вполне притерлись друг к другу, обладая одинаковым чувством юмора. Но что впереди? Не станет ли она бременем, если дело дойдет до опасных событий? Следует подумать, как можно избежать этого.

Он был удовлетворен, что До сих пор никто не спрашивал его паспорт.

Предстоял последний, чреватый опасностями, этап. Надо было все досконально обмозговать.

Нордхаузен и Альберт Гуденах уже маячили на горизонте.


Сад Тюильри

Рю де Риволи

Париж

Сад Тюильри — небольшой парк в центре Парижа, площадью всего шестьдесят четыре акра. Там расположена знаменитая оранжерея с экзотическими цветами и уменьшенная Триумфальная арка, построенная в ознаменование многочисленных побед Наполеона. И там же находится увеселительный пятачок, который посещают самые сомнительные и нахальные приезжие. В дешевых современных одеждах, они обычно тусуются здесь в декабре и январе. Увеселения, конечно, дурного вкуса, тем не менее здесь можно потратить франки на выпивку, на разного рода аттракционы.

Хельмут Краган прилетел в Париж сразу же после заседания своего Совета. Он зарегистрировался в отеле «Интерконтиненталь», в нескольких минутах ходьбы от этого увеселительного места. Регистратор ничего особенного в Крагане не заметил. Он выглядел как обычный бизнесмен, в темном костюме, в шерстяном пальто фирмы «Либерти».

Тот же самый регистратор дежурил и два часа спустя, когда Краган, в девять вечера, выходил из отеля. Регистратор узнал его и ответил на его взмах рукой.

Выйдя из отеля, Краган повернул направо и пошел к рю де Риволи. Завернул за угол и снял пальто, перекинув его через руку.

Теперь он выглядел не бизнесменом. На нем была кожаная одежда мотоциклиста, черная и блестящая, заправленная в высокие ботинки из телячьей кожи. Он пересек рю де Риволи и вошел на увеселительную площадку.

Она была, как обычно, оживлена. В громкоговорителях гремела поп-музыка. Он шел через толпу, состоявшую преимущественно из молодых людей, которые ищут мимолетных развлечений и не прочь поскандалить. То тут, то там возникали драки, повизгивали девицы, тискались любовные пары, не обращая внимания на окружающих, вовсю работали карманники — в общем, каждый наслаждался как мог.

Стараясь оставаться в тени, он прошел мимо комнаты смеха. Желающих попасть туда было много. Внутри тоже была толкучка, все старались занять удобную позицию перед кривыми зеркалами.

За игровыми электрическими машинами он увидел «Танцующую муху». Она находилась в движении, взлетая вверх и вниз на своих роликах. Это было двухместное вращающееся кресло. Выбиравшие этот аттракцион то визжали, то в страхе сжимали зубы, то оставались деланно холодными, будто ничто не беспокоило их. Краган усмехнулся. Он никогда не понимал дураков, которые платили деньги за то, чтобы перепугаться до полусмерти.

Он увидел человека с вьющимися волосами и красным шрамом на левой щеке, который разговаривал с двумя девицами лет шестнадцати в коротких юбках и на высоких каблуках. Утрированный макияж и ярко накрашенные губы не могли замаскировать их возраст. Молодой худощавый человек, одетый в синие джинсы и куртку из грубой хлопчатобумажной ткани, управлял «Танцующей мухой». Его скромное занятие едва ли приносило ощутимый доход. Но это компенсировалось обилием молоденьких клиенток, которые находили волнующим это минутное вращение на кресле.

Краган замедлил шаг и взглянул сквозь толпу, двигавшуюся перед комнатой смеха. Он убедился; что остался незамеченным, и вернулся в темноте к «Танцующей мухе». Шум гульбы не утихал. Он потрогал пистолет в своей заплечной кобуре.

Девицы все еще стояли там, где он их увидел. Человека с вьющимися волосами рядом с ними не было. На душе стало как-то тревожно. Рука нащупала спусковой крючок пистолета и освободила предохранитель.

— Это пистолет системы «Кольт» с настоящими свинцовыми пулями, — услышал он голос позади себя. — Это не игрушка для увеселений. Он убьет вас, если я спущу курок.

Краган почувствовал, что в спину ему уперся ствол, как раз напротив сердца.

— Отвяжитесь. Надеюсь, что не вашу же колючку вы заталкиваете в мою спину, — сказал он, быстро развернувшись.

— Не в такую погоду, майор, — сказал человек с вьющимися волосами. Он придвинул к телу Крагана большой гаечный ключ. — Это лишь предосторожность на холоде.

— Как же, черт возьми, вы…

— Как я смог увидеть вас? Глазами на затылке, господин майор.

Краган кивнул в знак удовлетворения.

— Я-то думал, что вы хотите трахнуть двух малышек, которые отвлекали от меня ваше внимание. — Он хорошо знал репутацию Кааса и его сексуальные возможности. Он вообще все знал об этом человеке. — Поблизости никого не было?

— Никого подозрительного, господин майор.

Краган верил ему.

— Нам нужно поговорить. Вы можете?

— Да, сэр.

— На рю де Риволи есть ресторан самообслуживания «Атлантик». Будьте там через пять минут.

Вальтер Каас был его лучшим человеком в Штази, выполнявшим любые поручения. Краган обратил внимание на молодого офицера в отделении Пренцлауер-Берг — Каасу было не более восемнадцати лет. Он уже тогда выделялся грубой и жестокой полицейской работой, которая поощрялась в Штази. Пренцлауер-Берг считался одним из наиболее обездоленных районов Восточного Берлина, с обостренной криминальной обстановкой, своего рода раем для преступников, которые жили за счет бедняков. Соответственно это было идеальное место для служебного взлета молодого полицейского. Репутация Кааса возрастала по мере того, как он непрерывно и безжалостно выслеживал преступников. Его боялись. Ходили слухи о его способности получать признания с помощью пыток даже от людей невинных.

Краган взял Кааса под свою опеку и перевел его в отделение предварительного заключения Штази — в Берлин-Хохеншонхаузен. Там, в атмосфере режима Хонеккера, Каас совершенствовал методы унижения и пыток, которые лежали в основе деятельности Штази. Он любил смаковать чужую боль. Он умел внушить другим, что не обладает чувством страха. Конечно, это было нетрудно в условиях единовластия коммунистов, при отсутствии любой оппозиции. К концу восьмидесятых он был самым молодым капитаном в ударном гвардейском полку имени Феликса Дзержинского. Но Стену снесли, и жизнь изменилась. Лишенный всяких перспектив и надежд на будущее, Каас снова обратился к Крагану. Тот и сам чувствовал себя обездоленным в новом мире и был завербован Петером Фриком в уже сложившуюся группу национал-социалистов. Восхищаясь отсутствием страха у Кааса и рассматривая это как важнейшее качество оперативного работника, Краган познакомил своего подопечного с национал-социалистическим подпольем. Здесь он мог реализовать свои возможности, здесь нашлась для него подходящая работа. Выросший в дисциплине полицейского государства, Каас получил подходящую для себя нишу в условиях иного общества.

Краган уже сидел с чашкой кофе, когда появился Каас. Стиль их одежды вполне подходил для «Атлантика». Популярный дешевый ресторан самообслуживания был набит молодыми людьми, возвращавшимися домой после увеселений.

— Договорились с ними? — спросил Краган в тоне, исключающем признак зависти.

— Нет, господин майор. Я же не знал, что вы захотите делать.

— Мы здесь не для удовольствий, Вальтер. К сожалению.

Каас промолчал. Он знал о пристрастии Крагана к молоденьким девочкам, обычно менее четырнадцати лет. Это ничего не значило для Кааса, каждый имел свои личные секреты. И Каас быстро усвоил, что часть его обязанностей в уголовном отделении Штази заключалась в том, чтобы поставлять высокой номенклатуре все необходимое в плане эротики и извращений. В преступном мире всегда имелся соответствующий материал.

— Я читал, что в Берлине произошли беспорядки. На Олимпийском стадионе, — продолжал он.

— Совершенно точно.

— Но говорят, что это были крупные беспорядки.

— Крупнее, чем ожидалось.

— Рад узнать, что они могли работать сами по себе. — Каас подразумевал молодых штурмовиков.

— Это было нетрудно. Все остались довольны вашим руководством в Гамбурге и в Неу-Изенбурге.

— Готов ли основной проект?

— Планы составлены. Нам нужно, чтобы вы находились в Дрездене. Настало время тренировать ваших людей.

— Сколько всего?

— Четверо, включая вас.

— Жестко. — Он пожал плечами. — Но достаточно. Я подбираю людей?

— Конечно. — Краган знал подопечных Кааса, кого он мог выбрать. Важно, чтобы операция такого масштаба имела свое продолжение. Каас должен постараться. — Все это дело проводится строго на основе лозунга «Знай только то, что надо». Предупредите об этом свою команду.

— Когда я смогу рассказать им?

— В самый последний момент. Сначала тренировки.

— Сколько дается времени?

— Неделя. Вполне достаточно.

— Мы возвращаемся вместе?

— Нет. Вылетайте в Берлин. Самолет отправляется из аэропорта Шарль де Голль завтра в девять утра. В аэропорту Тегель в Берлине вас встретит водитель, который и отвезет в Дрезден. Заканчивайте вашу работу сегодня вечером. Никаких подозрительных акций. Возможно, я вернусь раньше вас. — Краган вынул из своего пальто газету и как-то значительно передал ее Каасу. Со стороны можно было подумать, что друзья обсуждают важные новости. — Там неплохая статья по Берлину. Прочитайте ее. Я хочу, чтобы вы точно понимали, что следует ожидать завтра.

Вскоре они ушли. Каас вернулся на увеселительную площадку, а Краган в «Интерконтиненталь».

Дежурил уже другой регистратор. Но и этот увидел в Крагане обычного бизнесмена в добротном пальто, возвратившегося в отель после вечерней прогулки.


Лондон

Когда двухмоторный реактивный «Боинг-757» компании «Бритиш эйруэйз» в 8.33 коснулся земли на посадочной полосе 27 в лондонском аэропорту Хитроу, Эдем подумал, что, вероятно, за ним установят слежку в терминале челночных полетов. Он решил игнорировать возможного соглядатая. Едва ли они будут брать их на переходе.

Иммиграционный чиновник в Манчестере тоже не пытался это сделать, но Эдем знал, что в его особом списке должны быть их фамилии. Взглянув на паспорт Эдема, он тотчас опустил глаза вниз, на бумаги под стойкой.

Затем он снова протянул руку, взял и просмотрел американский паспорт Билли.

— Путешествуете вместе? — спросил он с густым северным акцентом, слишком безразлично, чтобы этого не заметил Эдем.

Дженни уже прошла таможенный контроль для пилотов, подписала свою таможенную декларацию и скрылась в другой комнате, чтобы выполнить все формальности, связанные с перегонкой импортного самолета. Расставание было коротким. У каждого — свои заботы.

— Да, — ответил Эдем.

Иммиграционный чиновник кивнул и вернул Эдему паспорт.

— Где вы остановитесь в Англии, мисс?

— Где мы остановимся, дорогой? — Билли повернулась к Эдему.

— Мы, пожалуй, арендуем машину и немного поездим, — объявил он. — Моя приятельница никогда раньше здесь не бывала. Мы будем ездить, пока не найдем подходящий ночлег.

— У вас будет длинный день, — сказал иммиграционный чиновник. Было всего шесть тридцать утра. — Вы летели на перегоночном самолете?

— Да, это дешевле, чем на пассажирском.

Иммиграционный чиновник с неохотой их отпустил, но его инструкции, лежавшие внизу, были четкими. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ, НЕ ВЫЗЫВАТЬ ПОДОЗРЕНИЙ. НУЖНО ЛИШЬ УСТАНОВИТЬ ЛИЧНОСТЬ И ИХ ВЕРОЯТНОЕ МЕСТО НАЗНАЧЕНИЯ. ДЕЙСТВУЙТЕ ОСТОРОЖНО. НЕМЕДЛЕННО ДОЛОЖИТЕ. СВЯЖИТЕСЬ С ТАМОЖНЕЙ, ЧТОБЫ ПРОПУСТИЛИ БЕЗ ДОСМОТРА. Он устал и мало что мог бы сделать, не встревожив их. Он вернул паспорт Билли.

— Не можете ли вы поставить туда печать? — спросила она. — Мне это делают, куда бы я ни поехала.

— Мы не ставим печати на паспорта, — сказал иммиграционный чиновник, отвернувшись от окошка и проходя в небольшую заднюю комнату, которая служила ему кабинетом.

Таможенники пропустили их через зеленый коридор. Эдем вздохнул с облегчением: его беспокоила коричневая сумка с оружием. Он не знал, что таможня уже получила указание пропустить их без досмотра.

Но когда они вышли из зала для челночных полетов в Хитроу, смешались с пассажирами дальних рейсов и местных, прилетающих в Лондон на один день за покупками, Эдем обнаружил за собой хвост. Его внимание привлек человек военной выправки в пальто из верблюжьей шерсти, который закрывался газетой. Эдем улыбнулся, взял Билли под руку и подвел ее прямо к нему.

— Наблюдаете за нами? — игриво спросил он.

— Виноват? — осведомился Военный. У него перехватило дыхание. Его, очевидно, в спешке послали в Хитроу на случай, если Эдем появится там. Он бежал по коридорам в зал и прибыл туда как раз, когда начали выходить пассажиры челночного рейса.

— Мы направляемся домой. Можете передать это на контроль.

И они покинули зал для пассажиров челночных рейсов, тогда как Военный, смутившись, все еще делал вид, что не обращает на них внимания. Но, как только они свернули за угол, он выбросил газету и направился к ряду телефонов-автоматов, вытянувшихся вдоль стены.

— Как вы узнали, что он поджидал нас? — спросила Билли, когда они взяли такси до центра Лондона.

Эдем хмыкнул:

— Это канцелярские крысы, а не оперативные работники. У нас, вероятно, лучшие оперативники во всем мире, но они в Северной Ирландии и в других подобных местах. А эти из канцелярии — крысы.

— Мы все еще далеко от герра Гуденаха.

— Скоро будем там, поверьте мне.

— Вы все время говорите это.

— И вы все время следуете за мной.

— Гм… — проворчала она, развалившись на сиденье и посматривая на многорядное движение машин, спешивших в Лондон по дороге «М-4».

— Жалеете, что приехали?

— Нет. Просто, что… не так уж много, кажется, произошло. Я устала носить все изношенное и грязное. Тело ноет от этого перелета в обнимку с канистрами. И еще я потеряла, наверное, работу, а к тому же являюсь преследуемым беглецом в своей собственной стране. Черт возьми, все это быстро превращается в привычное дерьмо. И все из-за стремления к чему-то необычному. А ведь ничего не произошло с тех пор, как мы покинули Новый Орлеан.

— И вы думаете, что это напоминает охоту на диких гусей?

— А что вы думаете? — отрезала она.

— Может быть. Но я живу в мире полушансов. Вероятно, мне не следовало покидать Новый Орлеан так, как я это сделал. Но ведь я всегда делаю то, что, вероятно, мне не следовало бы делать. А в свете того, что вы рассказали мне о компьютере и об убийствах всех тех агентов, это дело представляется намного более крупным, чем просто охрана Триммлера. В конце концов, мы же работаем для своих людей. Мы не обратились против них, а просто создаем пространство для разгона. Если, мы провалимся, то вернемся домой, протянем ручки и позволим им нас пошлепать. Если же мы правы, то послужим королеве и стране. Виноват. Президенту и стране.

— Все же дьявольски длинный прицел.

— Может быть. Но в конце концов это может оказаться единственной правильной ставкой.

Ей с самого начала понравилась квартира, и это неожиданно утешило ее. Она предполагала, что квартира будет казарменно-убогой. Теперь же она увидела вложенную в нее любовь, ощутила в ней домашний очаг, почувствовав его своим существом женщины.

Он провел ее в спальню для гостей.

— Поспите немного, — сказал он ей. — Мне нужно кое-что сделать. Если вы встанете поздно и обнаружите присутствие женщины…

— Лили. Вы говорили мне о ней.

— Она вам понравится. Не забывайте, что вы, помимо всего прочего, ощущаете сбой во времени из-за реактивной скорости.

— Винтовой скорости, хотите вы сказать.

Он рассмеялся:

— Пусть будет так. Ведь сейчас всего лишь четыре тридцать утра в Новом Орлеане. До встречи.

Он оставил ее в спальне и прошел в свой кабинет.

Там он сделал три телефонных звонка, первый из которых был обращен к Лили.

Вторым он набрал номер в Манчестере. Когда ему ответил заспанный женский голос, он сказал:

— Все устроено. Не опаздывайте. — И положил трубку до того, как номер могли засечь. Он знал, что теперь к линии будут подключены подслушивающие устройства.

Третий на очереди был Кой, его связной офицер.

— Ну что, теперь мы окончательно в дерьме, не так ли? — последовал саркастический вопрос.

— Ну почему же? — возразил Эдем. — Игра еще не окончена.

— Вам было приказано оставаться и помогать нашим друзьям.

— Все меняется. Я решил проявить инициативу.

— Вы в этом всегда чрезмерны. А женщина с вами?

Ага, американцы держали Коя в курсе дел.

— Да.

— Почему?

— Ей захотелось отдохнуть. Никогда не бывала в Англии.

— И она приехала по собственному желанию?

Эдем проигнорировал этот вопрос.

— А много ли вы знаете о затруднениях наших друзей?

Он услышал резкий вздох.

— Подождите, — распорядился Кой. Затем Эдем услышал, как он разговаривал с кем-то в комнате, причем голос его был приглушен рукой, прикрывавшей трубку. — Вам нужно приехать сюда, — сказал он наконец.

— Не сейчас. Я хочу немного отдохнуть. Но нам следовало бы немедленно переговорить.

— Хорошо. Я перезвоню вам через пять минут.

Эдем усмехнулся и положил трубку. Они явно отключали подслушивающий аппарат. Американцы не должны знать, что их секретами кто-то интересуется.

Спустя пять минут телефон позвонил. Это был Кой.

— Теперь линия свободна, — сказал он. — Расскажите мне об их затруднениях.

Как можно кратко, Эдем рассказал Кою о компьютерном вирусе, о смерти американских агентов и о разговоре Триммлера с Гуденахом. Он даже поведал ему о Фруктовом Соке и о том, как произошло убийство Триммлера. Но он совсем не упоминал ни о Нордхаузене, ни о вовлеченности русских. Если британская секретная служба подключится к делу, она станет придерживать ЦРУ и предоставит ему то время, в котором он нуждался. Все эти органы безопасности любят сплетни, особенно в отношении своих же союзников.

— В форме свастики? — воскликнул Кой, когда он закончил. Эдем не ответил, и он продолжал: — Отвратительно, даже для янки. Все это известно вам от нее?

— Нет, — решительно соврал Эдем. — Я слышал различные разговоры между ней и другими сотрудниками ЦРУ.

— Но почему она поехала с вами?

— Она знала, что я уезжаю. И я вынудил ее.

— Принуждали во время всего пути через Атлантику? — последовал недоверчивый вопрос.

— К этому времени, думаю, она решила, что могла бы тоже продолжить работу. В конце концов, она человек из команды. Может быть, она просто хочет выяснить, что происходит.

— Это возможно. — Кой сделал паузу, и Эдем ждал, пока он продолжит. — Интригующая история, — сказал он наконец.

Эдем про себя ухмыльнулся. Он одержал верх.

— А теперь мне нужно поспать, — сказал он в надежде выиграть нужное ему время.

— Конечно. Будет правильней, кстати, не сообщать этой женщине о нашем разговоре. Более того, скажите, что мы не связывались с вами.

— Понятно. — Еще как понятно. Теперь начнется болтовня в «М-15», «М-16» и других более мелких разведывательных подразделениях. Им будет приятно смотреть, как янки, сами выбираются из этой дыры. И можно было бы добавить перцу в эту игру, если бы удалось удерживать женщину от контактов с ними, от проявления собственной воли. — Между прочим, ваш парень в зале челночных полетов был очень уж заметен.

— А она его видела?

— Видела.

— Жаль. Но если вы не будете высовываться, скажите, что за квартирой ведется наблюдение, она примет это. Поиграйте с ней немного.

Очень умно, подумал Эдем. Смогла бы она действительно поверить в это, после того как наружники показали себя?

— Прекрасная идея, — сказал он.

— Хорошо. Мы свяжемся с вами сегодня вечером.

— Завтра это удобней сделать. Я хочу немного поспать. А остальную часть дня я собираюсь чем-нибудь занять ее. Вечерний звонок лишний раз ее насторожит.

— Ну что ж, оставляем на утро.

— И не могли бы вы поставить кого-нибудь для наблюдения? Я не хотел бы, чтобы она улизнула, когда я буду спать. — Это должно произвести на нее впечатление.

— Хорошая идея. — Оба они знали, что квартира уже под наблюдением. — Переговорим с вами завтра и дадим инструкции.

Эдем положил трубку и прошел к входной двери. Он включил все сигналы охраны у двери и окон, прежде чем пройти к кровати и растянуться на ней. Но еще до этого он убедился, что его коричневая сумка была на месте.

Лили пришла в шесть часов вечера, открыв дверь своим запасным ключом, и застала Эдема под душем. Она оставила для него чашку чая на столике у кровати и прошла на кухню приготовить ужин.

— Что, наша гостья все еще спит? — спросил он, появившись на кухне в своем махровом халате с чашкой чая в руке.

— Совсем отключилась, — ответила Лили. — Когда ее следует разбудить?

— Дайте ей еще часок поспать. Она провела без нормального сна почти двое суток.

— Приготовить чай или кофе?

— Она же американка.

— Следовательно, кофе.

— Без кофеина.

— У нас такого нет. — Она улыбнулась, когда Эдем бросил озадаченный взгляд.

— Нужно всегда называть только реальные вещи. А что, по вашему мнению, хотела бы она поесть вечером?

— Бифштекс и почки? — вопросительно произнес он.

— Остается не очень-то много времени. Но я постараюсь управиться.

— Спасибо. — Он улыбнулся и поцеловал ее в щеку. — Хорошо быть дома.

— Ваши почтовые поступления в кабинете. По большей части счета, как я могла разглядеть.

Некоторые вещи никогда не меняются. Он надел прохладную хлопчатобумажную рубашку из серой ткани и свободные хлопчатобумажные штаны. Кожаные туфли без шнурков были старой и удобной парой. Наконец удовлетворившись своим внешним видом (волосы его, как всегда, были хорошо уложены и смягчены бриолином), он прошел в кабинет и просмотрел почту. Обычные объявления, несколько неинтересных для него приглашений, пачка счетов. Подписав счета для Лили за газ, электричество и другие услуги, он отправился опять на кухню.

Билли уже присоединилась к домоправительнице, и они явно ладили. Лили занималась пирогом из бифштекса и почек, Билли ей помогала.

— Хорошо поспали? — сказал он.

— А разве не видно? Это ваша постоянная пища? — поинтересовалась совершенно отдохнувшая Билли.

— Когда я дома, то да.

— А вы не хотели бы переехать в Калифорнию? — спросила она у Лили.

Пожилая женщина улыбнулась и покачала головой.

— Вы не смогли бы прокормить ее, — пошутил Эдем.

Ужин, появившийся на столе час спустя, был, как и ожидалось, хорош.

— Пенни за слово, — сказал Эдем, когда они наполовину закончили есть, а Билли не сказала ничего.

— Отчаяние, — произнесла она.

— Не говорите этого Лили. Она подумает, что вы про еду.

Билли улыбнулась и покачала головой.

— Лили прелесть. И такова же ее еда. Нет. Я просто думала… о своем одиночестве. Я хочу сказать, что я одинока с тех пор, как покинула Питера. Я жила с некоторыми парнями… Гейри был последним. Конечно, я могла бы обойтись и без них. Я просто избегала одиночества. Понимаете, когда у вас нет цели, легко искать что-то… Я не знаю. — Она сделала паузу. — Нечто такое, что тебе могут дать другие люди. Видите ли… Мне никогда не удавалось объяснить свои чувства. Никогда. Вероятно, поэтому я такая взвинченная.

— Продолжайте.

— При всех его ошибках, при всем его крике и визге, при всей его отвратности, мы достигали таких высот, которых я себе никогда не представляла. И мне отчаянно не хватает его. Старый потаскун, тщеславный Питер. Правда ничего не изменяет… в настоящей любви. Заменители никогда не срабатывают. Как бы вы ни старались и не пытались, чтобы они сработали. Может, мы и влюбляемся раз в жизни. Наверное, мы не можем победить свои неудачи. Или не хотим. — Она понурила голову.

— Когда я впервые встретился с вами, я принял вас за человека, потерявшего вкус к жизни.

Она подняла глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Потухшего человека. Некурящего, непьющего, лишь принимающего пищу, которая ему рекомендована врачом.

— Спасибо за такое определение.

— Не бойтесь моих слов. Как я сказал, таково было мое впечатление, когда я впервые встретил вас.

— А теперь?

— Вы в порядке.

— Получу ли я за это медаль или еще что-нибудь?

— Что-нибудь еще.

Она рассмеялась.

— Знаете, — произнесла она через некоторое время. — Я получаю удовольствие… Мне кажется, что прошлое не имеет такого уж значения, в конце концов.

— Что же наводит вас на такие мысли?

— Вы. И это место.

— Не понимаю.

— Вы научились жить в одиночестве. Нет, я говорю неправильно, дело не в одиночестве. Вы просто научились жить один. Большинство из нас на это не способны.

— Я научился этому в молодые годы. Понятие «одиночество» слишком всеохватывающее. Одиночество превращается в озабоченность. Это какой-то демон, захватывающий ваше воображение. Я умею игнорировать это, создавать свои собственные ценности. Это единственная возможность преодолеть одиночество.

Потом Билли помогла убрать со стола, а Эдем закончил список поручений для Лили. Можно было перейти в гостиную, где стоял большой кофейник.

— У нас нет кофе без кофеина, — сказал Эдем, когда Лили принесла кофе.

— Не важно. Приятно снова попить настоящий кофе. — Билли, заметив, что Эдем и Лили обменялись быстрыми взглядами, улыбнулась. — Не всегда же я была человеком, лишенным вкуса к жизни, какой вы меня представили.

— Может быть, сигарету? — быстро прореагировал он.

— Нет. Эту черту я еще переступить не готова.

— Не собираетесь ли вы перед отъездом повидаться с мистером Маркусом? — услышала Билли вопрос, когда Эдем вышел за новой пачкой сигарет.

Ответа она не расслышала.

В десять вечера Лили собралась уходить, и Эдем проводил ее до двери. Билли почувствовала их близость, их глубокую заботу друг о друге. Она захотела иметь такую же Лили. Может, такого человека надо ей поискать, вернувшись в Ла-Джоллу. Если, конечно, адвокаты оставят что-нибудь после того, как перемоют ей кости.


Более получаса Эдем рассказывал Билли о своем плане прохождения следующего этапа их добровольного задания. Она слушала, не прерывая. Тщательность, детальность его обоснований были безукоризненны. В общих чертах она знала об этом еще до того, как они приземлились в Манчестере.

— Но вы можете выйти из игры, если хотите, — сказал он, упомянув о телефонном разговоре с Коем. — Мои сотрудники уверены, что вы увезены из Нового Орлеана под угрозами, а теперь просто приглядываетесь к тому, что стану делать я. Именно это они и передают в ЦРУ.

— Не очень приятно. В ЦРУ решат, что я все разболтала. О компьютере и об агентурной сети.

— Я сказал, что подслушал ваш разговор с Такером и ухватил кое-что в дальнейшем. Они в это поверят. Ведь именно это они и ожидали.

— Какого же черта? Я все равно теперь осталась без работы. А вы думаете, что мне именно теперь следует отвалить?

— Решать вам. Все это началось как приключение. Теперь это реальное дело. Если вы хотите…

— Я не хочу. Если только этого не хотите вы.

— Но вы можете оказаться препятствием на пути.

— Вам не следует беспокоиться обо мне, — ответила она с долей раздражения. — Я сама присмотрю за собой. Не ухмыляйтесь, я это действительно имею в виду.

Он засмеялся.

— Это не ухмылка. Вы будете нуждаться в защите.

— А пистолет?

— Мы подумаем еще об этом.

— Не собираетесь же вы подкрадываться к кому-то без меня, не так ли?

— Зарекся не делать этого, — улыбнулся он.

— Вы негодяй. Вы вполне могли бы так поступить. Я стану спать у входной двери, чтобы у вас ничего не получилось.

— Будьте спокойны. Если бы я и сделал это, я бы сказал внизу, куда пошел.

— А я не хотела бы этого. И пожалуйста, не уходите без меня.

— Но пришло время отдыхать. Мы рано начали день.

— Я же только что поднялась с постели.

— Нам, тайным агентам, нужно преодолевать такие вещи, как сбой времени.

— Но я никогда не ложусь спать после сна. — Она с искренним любопытством посмотрела на него. — Вы действительно устали?

— Нет. Но я знаю, что для меня хорошо.

— В каком смысле?

— Между ними нарастало взаимное влечение. Это дало о себе знать еще в Новом Орлеане. Но Эдем сознательно оттягивал это вполне возможное проявление открытости. Он не мог позволить ничего, что притупило бы его профессиональные инстинкты. Он встал.

— В том смысле, что в последующие дни мне понадобятся все мои силы. Мне нужен отдых. — Он не был груб, просто прямолинеен. — Если не хотите спать, смотрите телевизор. — Он усмехнулся, пытаясь смягчить свои слова. — Вы почувствуете себя дома. Большая часть наших программ — американские.

Он протянул руку, дотронулся до ее плеча, погладил его и пожелал ей спокойной ночи. Эдем заметил, что она подняла подбородок, снова попытавшись скрыть свои морщинки. Но он ничего не сказал, она была хороша такой, какая есть. Он попрощался еще раз и пошел спать.

Она прилегла пять минут спустя, когда он начал успокаиваться, и молча скользнула к нему в постель.

Он лежал тихо, спиной к ней, отвернувшись, притворяясь, будто уже заснул.

— Я знаю, что вы не спите, — сказала она, придвигаясь к нему, обнимая его одной рукой, нежно прижимаясь, чтобы слиться с ним, превратившись как бы в одну личность в пределах этой постели. — Товарищеские отношения или секс — это сейчас не имеет значения, ушлый парень. Мне просто хочется быть с вами.

Он ничего не сказал, просто сжал ее руку, давая знать, что с ним все в порядке, что он тоже хочет быть с ней.

После этого все стало просто. Все, что они чувствовали, стало явным, и оба они сознавали, что это не может зайти дальше, пока не завершится все то, что предстояло им сделать.

Она провела носом по его уху.

— Дозор спящих поперек двери.

Они спали до четырех утра. Зазвенел будильник, и они поняли, что настало время возобновить их дневную игру.


Джорджтаун

Вашингтон

Был час ночи, когда ЗДА взял трубку, вытирая руки о пижаму. Звонок телефона заставил его вспотеть.

— Как же, черт возьми, они попали в Англию? — спросил его по телефону исполнительный директор. ЗДА впервые услышал об этом. — Гори оно все синим пламенем, вы же убеждали нас, что эта пара все еще в Новом Орлеане.

— Мы предполагали…

— Разве не поставлены под наблюдение все морские вокзалы и аэропорты?

— Да, сэр. У ЗДР тоже есть там свои люди. — Он пытался снять с себя хоть часть вины. — Мы даже перекрыли дороги. Я не вижу, как…

— И тем не менее они это проделали. Весь путь обратно в Англию. Лучше выясните, как вообще возможно такое безобразие. Свяжитесь с нашим посольством там. Позвоните им по следующему номеру. — Исполнительный директор назвал ЗДА номер, который только что получил от своего бюро в Лондоне. — Это британская разведка. Парня зовут Кой. Сделайте хотя бы это и позвоните мне снова утром.

ЗДА спустился вниз, к себе в кабинет, и набрал номер в Англии. Номер занят. Ожидая, он включил телевизор, настроив его на Си-Эн-Эн. Передавался репортаж о большой облаве на торговцев наркотиками в Сиэтле, а затем на экране появилось лицо президента.

— Президент прошлым вечером покинул страну для серии визитов в Европу… — в кадре было показано, как президент подымался на борт «Первого номера» военно-воздушных сил в Национальном аэропорту, — которые завершатся личной встречей с президентом России в Германии. Визиты начнутся с посещения Лондона, где президент должен встретиться с английским премьер-министром. После этого он полетит в Париж для встречи с президентом Франции, а затем в Германию для первой исторической конференции глав всех стран НАТО, Европейского Сообщества и Варшавского Договора. Эта встреча, которая многими рассматривается как первый шаг к объединенной Европе, охватывающей Восток и Запад, является…

ЗДА установил телефон на автоматический ответ, и теперь раздался звонок из Лондона. Он схватил трубку, прислушался, а затем представился.

— Моя фамилия Кой, — послышалось в трубке. — Наш человек совершил побег. — Он не собирался говорить янки, что его самого обошли и что ему пришлось просидеть в отделе информации почти двадцать четыре часа.

— Побег? — переспросил ЗДА.

— Именно. Улизнул. Он вернулся к себе на квартиру, и наши люди выследили его. Я говорил с ним по телефону, и он сказал, что придет утром. Кроме того, я знаю, что он выехал оттуда, черт бы его побрал, в ярко-красной спортивной машине и направился на юг. Теперь мы пытаемся найти его след.

— С ним была женщина?

— Да.

— Он объяснил почему?

— Нет, — соврал Кой. — Я хотел выяснить это сегодня утром. Думаю, что лучше всего вам подождать, пока мы не найдем их.

— Я не могу понять, как вы могли…

— Минуту, это целиком ваш спектакль. Мы там были для конкретной помощи. Так что потеряли их прежде всего вы. Я свяжусь с вашим посольством, когда что-нибудь прояснится. Всех благ.

Телефон отключился. ЗДА бросил трубку.

В телевизоре он увидел, как президент махал руками перед камерами, прежде чем закрылись двери «Первого номера» военно-воздушных сил. Он также увидел за президентом улыбающееся лицо ЗДР.

Прохвост отправился вместе с ним.

Он вдруг почувствовал себя одиноким.

Проклятие британцам! Проклятие им всем! Они разрушили его карьеру, и он даже не знал, поймет ли он когда-нибудь, почему это произошло.

Настало время покопаться. Снова обратиться к файлам. Он как-нибудь спасет их. Покопаться во всем. Ведь что-нибудь всегда проявляется.


Дрезденский Heide

Дрезден

Под ногами хрустела ломкая трава, четкие отпечатки оставались там, где поработал морозец раннего утра. Краган и другой старший офицер-штурмовик в обычных своих горчично-коричневых бриджах для верховой езды и ботинках из черной кожи сопровождали через лес нового лидера. Это был для них важный момент; требовалось доказать полную свою готовность к успешному выполнению поставленных перед ними задач.

Фрик, шедший посредине, был преисполнен гордости, его длинное черное кожаное пальто доходило до земли. Его волновали их военные эмблемы. Он воображал себе, как они будут выглядеть в центре красно-золотисто-черного флага, высоко развевающегося по ветру на флагштоке стадиона, где они хотели проводить свои празднества. Это символизировало бы гордую и новую Германию, фатерланд в его подлинной славе.

На полянке стояло деревянное строение с острой крышей в стиле шале, длиной приблизительно в сорок и шириной в двадцать метров. Оно укрыто от посторонних глаз деревьями и находилось в той части дрезденского Heide, которую Митцер закупил для партии: достаточно далеко, чтобы его можно было заметить с дороги или чтобы самые громкие звуки долетали отсюда до прохожих.

При их приближении из укрытия выступили штурмовики. У всех на боку были кобуры с пистолетами, а двое были вооружены ручными пулеметами. Отсюда никто не мог бы неожиданно улизнуть. Применялись самые жесткие меры безопасности.

Увидев Фрика, которого им было приказано ждать, штурмовики вытянулись по стойке «смирно» и подняли руки в традиционном нацистском приветствии.

— Хайль, Хайль! — Приветствие было двойным и тем отличалось от прежнего нацистского, которое оказалось дискредитированным, когда Германия проиграла войну. После долгих дебатов Совет решил, что буквальное повторение всех лозунгов, формы и символики, абсолютное копирование всех внешних атрибутов прежней нацистской партии излишне и даже невыгодно. Поэтому кое-что изменили, переделали, чтобы не выглядеть столь однозначно. Фрик против этого не возражал. Он мог переждать это, зная, что близко время, когда возникнет партия, которая не поступится ни в принципах, ни в деталях формы и символики.

Проходя мимо охранников, он по всем правилам ритуала отвечал на их приветствия. Он наслаждался их преданным видом. У них общее дело. И совершенно необходимо, чтобы они смотрели на него снизу вверх, боялись, уважали и любили его.

Один из штурмовиков открыл дверь и провел их в строение, Фрик вошел первым, а остальные последовали за ним. Внутри было темно. Слева и справа по ходу длинного узкого коридора были двери со стеклянными глазками. Мнимый центр по обучению молодежи самообороне и дисциплине предназначался для боевой подготовки подпольных террористических групп. В более широком смысле это была легальная база.

Идя по коридору, Фрик заглядывал в некоторые глазки. В комнатах шли занятия по приемам каратэ, контролю над толпой, применению полицейских дубинок, использованию ножей и кастетов.

В конце коридора располагалось полностью оборудованное современное стрельбище с тремя ячейками для стрельбы. Однако оружие и боеприпасы хранились не здесь. Они были упрятаны в другой части дрезденского Heide, в надежном месте. Всему находившемуся там оборудованию можно было бы дать правдоподобное объяснение: это место тренировок для тех, кто интересуется военно-спортивными дисциплинами.

Последняя дверь за стрельбищем не имела глазка. Краган извинился, опередил Фрика и распахнул ее. Новый лидер и сопровождавший его офицер вошли туда, и Краган крепко затворил дверь за ними. Обитая звуконепроницаемой прокладкой, деревянная дверь была заключена в тяжелую стальную раму. Подобным же образом была укреплена и остальная часть комнаты. С потолка свешивалась единственная электрическая лампочка. В середине находился кухонный стол с покрытием из огнеупорной пластмассы и с изогнутыми металлическими ножками. К нему были придвинуты три стула. Один был свободен, на двух других сидели люди в гражданской одежде со связанными за спиной руками и вставленными в рот кляпами. За одним из них стоял манекен из витрины, одетый в военную форму. Еще один манекен был поставлен к окну. За окном находилась другая стена. Всего в комнате было три окна и одна дверь. Это была комната внутри комнаты с окнами, выходившими на стены строения. Третий манекен занимал стул, отставленный от стола к стене.

— Пожалуйста, не пересекайте белую линию, — предостерег Краган Фрика, передавая ему набор глушителей шума. Начертанная на полу белая линия проходила не более чем в трех футах от двери и шла параллельно ей. — Все будет готово через две или три минуты, — добавил Краган, немного волнуясь; он знал нелюбовь Фрика к долгому ожиданию.

Фрик кивнул. Все должно быть готово заранее.

— Белая линия, — сказал офицер, — начертана для того, чтобы обезопасить вас. Если вы пересечете ее, вы войдете за…

Нескрываемое презрение на лице Фрика остановило его.

— Я знаю, для чего она, — холодно заявил Фрик.

— Разумеется, мой фюрер.

Краган подал знак офицеру отступить назад, а затем придвинулся ближе к Фрику.

— У нас были звонки от членов Совета в отношении беспорядков в Шарлоттенбурге.

— Что же они говорили? — спросил Фрик, частично погасивший уже свое раздражение.

— Что сообщения телевидения и газет поддерживают вашу точку зрения. Общественность становится сытой по горло картинами насилии и смерти. По-видимому, вы правы — может быть, наступило время для партии действовать в открытую.

Фрик улыбнулся:

— Они и это сказали?

— По крайней мере, к этому все сводилось. — Краган не добавил, что он сам ожесточен, но отстаивал курс Фрика, защищал его положения, пока им не осталось ничего другого, как согласиться с ним.

— Хорошо. Где Альберт Гуденах?

— О нем известно только то, что он вылетел во Франкфурт из Нью-Йорка. Теперь он где-то в Германии.

— Найдите его. Он опасен тем, что хранит в памяти. Смерть Триммлера привела его в ужас.

— Может быть, он едет сюда?

— Будем на это надеяться.

Дверь за ними открылась, и в комнату вошел младший офицер. Он кивнул Крагану, который повернулся к Фрику.

— Все готово. Вы можете надеть свой глушитель шума.

Фрик и другие натянули глушители на уши и повернулись к столу. Единственная лампочка горела вполнакала.

Ожидание длилось почти минуту.

Фрик уже начал ощущать беспокойство, когда в комнате раздался сильный взрыв. Из левого окна в комнату была заброшена шумовая граната, упавшая в самом центре. Она взорвалась с оглушительным треском и ослепительной вспышкой, которые подавляли все ощущения, а распространившийся немедленно дым вызвал острую резь в глазах. Дверь слева была сорвана с петель специально размещенными зарядами и теперь валялась на полу.

В то же самое время боевик в черной маске ворвался в комнату из окна, откуда была брошена граната; его автомат Калашникова был нацелен на манекен, стоявший у противоположного окна. Поток пуль разрезал манекен пополам. Второй боевик ворвался через взорванную дверь, стреляя из своего автоматического оружия по кухонному столу; его мощная очередь снесла голову манекену, находившемуся рядом. Еще одна граната, и третий боевик прыгнул за ней в окно еще до того, как она взорвалась. Когда же взрыв произошел, он открыл огонь из полуавтоматического пистолета, поразив манекен на стуле, отставленном от стола.

Первые два боевика подбежали к связанным людям и перерезали веревки. Третий боевик прикрывал их, его оружие было готово встретить неожиданное вторжение.

Затем было включено яркое освещение, спрятанное под крышей. Боевики, расслабившись, радостно смеялись, заложники присоединились к общему ликованию. Все это дело заняло не более пяти секунд.

Фрик снял глушитель шума и прошел через комнату к молодому человеку, который, как он знал, был руководителем операции.

— Прекрасно выполнено, — поздравил он Кааса. — Вы хорошо подготовили своих людей.

Каас встал по стойке «смирно», отдал приветствие, а все другие последовали его примеру.

— Использование ваших людей в качестве заложников, — задал вопрос Фрик, — хорошо ли это? Можно ведь и потерять в суматохе кого-то. А нам, как вам известно, нужны все наши молодые люди.

— Это же единственный способ… постичь реальность смерти, — ответил Каас. — Тот, кто несет смерть, должен научиться спокойно смотреть ей в лицо.

— И вы каждый раз заменяете расположение манекенов и заложников?

— Да, мой фюрер. Вся акция не должна занимать более пяти секунд. Мои люди обязаны моментально определять противника и действовать мгновенно.

— Хорошо. Отлично. В нашей следующей операции участвует именно этот состав?

— Да. Плюс Крише — офицер, который докладывал вам о готовности.

Фрик повернулся к Крагану:

— А когда эта комната будет готова для имитации нашей следующей акции?

— Сегодня вечером.

— Это дело — наиважнейшее для нас, — сказал Фрик Каасу. — Участники акции не должны знать о месте действия до тех пор, пока они не прибудут туда. Секретность абсолютная. Мы не можем допустить провала. А теперь позвольте мне поговорить с вашими людьми.

Каас представил лидера своей боевой группе. Краган наконец мог слегка расслабиться. Все прошло хорошо. В Шарлоттенбурге люди показали свое умение. Но это лишь разминка перед настоящим делом. Если общественность шокирована резней на Олимпийском стадионе, то следующий спектакль пройдет на телевизионном экране в таких красках, которые низведут фильмы о Рэмбо до уровня диснеевских мультиков.

Весьма спокойный и сдержанный человек, Краган испытывал сейчас чувство полного удовлетворения. Он предвкушал успех.

Ничто теперь их не остановит.


Воздушное пространство Европы

Эдем как-то весь блаженно светился, когда четырехместный «Пайпер-Эрроу» летел на высоте двух тысяч футов в бурном, покрытом кучевыми облаками небе Германии.

— Что вас так радует? — спросила Дженни Дейл, сидевшая слева от него за штурвалом одномоторного самолета с низко посаженными крыльями.

— Ничего особенного. Вспомнилось кое-что, — ответил он.

— Сколько еще лететь? — закричала Билли с заднего места, стараясь преодолеть рев мотора мощностью в двести лошадиных сил.

— Двадцать минут, — ответила Дженни. — Мы почти на месте.

Самолет летел в Ганновер. Невидимая рука менявшего свое направление ветра пыталась ему мешать. Фюзеляж сотрясался в круговерти воздушных потоков. Эдем оставался в собственном своем мире.

В то утро он увидел группу наблюдения из окна гостиной. Они запарковались по другую сторону улицы у лавки ювелира.

Пленка инея покрывала их «ровер-стерлинг». Группа из трех человек находилась в машине. Время от времени они включали двигатель, пытаясь согреться. Он знал, как долго еще будет ощущаться ими холод после такой морозной ночи.

— Я готова, — сказала Билли, выходя из ванной.

— Поехали, — ответил он.

Эдем задернул занавески, открыл входную дверь, выключил свет в ванной. В «ровере» должны были видеть, что они собираются уходить. Он подхватил свою коричневую сумку. Кроме оружия, туда легли две водолазки, немного белья и туалетные принадлежности. На этот раз он действительно собирался путешествовать налегке.

Она последовала за ним с небольшим чемоданчиком в руке.

Красный «Феррари Ф-40», дожидался их в подземном гараже.

— Уф! — услышал он восхищенную Билли. — Это ваши?

Он кивнул. «Эмма» и «Стид» стояли бок о бок. Эдем был бы счастлив, если бы все это кончилось и он мог осесть дома и опять наслаждаться своими машинами. Он знал, что дни его службы миновали. После событий в Новом Орлеане и этой последней авантюры, в которую он пускался сейчас, Кой и ему подобные не допустят его возвращения на работу.

Он подтолкнул «галуинг», а затем отпер пассажирскую дверцу «феррари», чтобы впустить Билли. Опустив сумку между ее ногами, он обошел вокруг машины и забрался на место водителя.

По возможности спокойно и тихо он постарался завести мотор. Но в пределах этого небольшого гаража звук мотора показался ревом скорого поезда. Выведя машину с места стоянки, он подъехал к автоматическим дверям гаража. Управление ими было подключено к фотоэлементу, и он нажал необходимую кнопку.

Этого меньше всего ожидала группа наблюдения. Ее водитель увидел, как раскрылась наверху дверь гаража. Он в спешке пытался опустить стекло, поскольку покрывавшая его изморозь затрудняла видимость, но к моменту, когда ему удалось это сделать, «феррари» уже оказался на выезде и включенные фары машины ослепили его. За это время «феррари» повернул направо и помчался на полной скорости.

— Это же он! — закричал водитель своим коллегам по группе наблюдения. — Он хочет смотаться!

Двигатель «ровера» провернулся, но не сразу заработал в нормальном режиме. Водитель в спешке слишком сильно нажал на акселератор, и машина сползла в сторону, поскольку задние ее колеса забуксовали на тонкой ледяной корке, образовавшейся от ночного мороза. Более того, она ткнулась в запаркованную машину соседнего ряда.

— Гадина! — нервничал водитель, пытаясь исправить свою оплошность.

— Давай же, гони! — торопили коллеги.

В конце концов «ровер» вошел в норму и рванул за «феррари». Но тот, выиграв время, уже растворился в утреннем тумане.


— Они передадут по радио всем полицейским машинам, — сказал Эдем. — Но их задача — не останавливать нас, а просто не упускать из виду.

— Почему же не останавливать?

— Потому что мы не делаем ничего плохого. Им важно знать, куда мы направляемся.

— Тогда не гоните. Если вы не желаете, чтобы нас задержали.

Он усмехнулся:

— Все в порядке. Я еду по правилам.

Почти сорок минут они колесили по пустым улицам предместий. Проехали Чисвик и аэропорт Хитроу под дорогой «М-25», миновали деревни Уентворт и Саннингдейл, направляясь к Уокингу.

Запарковались на его обычном месте, глубоко запрятанном в тени.

— Останетесь здесь? — спросил он.

— Я бы лучше вышла. — Она почувствовала его нервное напряжение. — Если подойдет полицейский, обнаружит машину и меня в ней, я не буду знать, что говорить. — Она обманывала и себя и его.

Внезапно ему стало все равно. Ему нечего скрывать. Он мог только ей сказать, что никогда ни с кем не делился своей тайной, кроме Лили, да и то это было давным-давно.

— Пойдемте, — сказал он. И, оставив запаркованный «Стид», они прошли к вращавшейся и погнутой решетке, через которую пролегал его путь к родным.

На западном холме она несколько отстала от него, дав ему возможность одному подойти к трем могильным камням, ласково их потрогать. Она не все слышала, что он говорил, но догадывалась о смысле его обращения к родным могилам после долгого своего отсутствия. Закончив свой традиционный ритуал, он подозвал ее.

Пробираясь между могилами и почти достигнув Эдема, Билли споткнулась. Он бросился вперед и с легкостью подхватил ее. Она еще раз удивилась силе, заключенной в таком компактном теле.

— Больно, да? — спросил он ее.

— Не говорите глупостей, — ответила она, — вам лучше знать.

— Виноват. Не привык отказываться от самозащиты.

Она дотронулась до его щеки.

— Поговорите со мной, крутой парень. Как вы говорите с самим собой.

— Именно так?

— Именно так.

— Я уже рассказывал вам о Маркусе. И о своих родителях. О том, как они погибли.

— Я знаю, о чем вы говорите, когда приходите сюда. Я знаю, что они реальны. Вот здесь… — она слегка ударила его по лбу, — они живы.

— Да.

— А сейчас вы чувствуете его?

— Он никогда не покидает меня.

— Что же он говорит?

— Ничего. Он во мне. Он моя половина.

— Как это может быть?

— Не знаю. Я… во мне существует ощущение, которое я не могу объяснить. Оно исходит из ничего. Оно не имеет причины.

— И оно присутствует сейчас?

— Присутствовало. Когда мы покидали дом. Иногда оно поглощает меня. Когда я в опасности, когда все против меня, вот тогда-то оно особенно сильно. Я убиваю не раздумывая, я даже наслаждаюсь этим. Но боль легко переносится, когда испытываешь удовольствие. В такие моменты у меня нет души.

— И вы думаете, что вы действительно такой?

Он кивнул.

— Я был лучшим оперативным работником, которого они имели. Это правда, ведь человек всегда знает, чего он стоит. Я наслаждался убийствами, а не просто выходил и убивал. Я наслаждался опасностью. Они это видели, но не понимали, начальники канцелярских столов. На самом деле, мне все было безразлично. Мне было безразлично, останусь ли я жить или погибну.

— Но почему?

— Не о ком было заботиться. Они были мертвы с моего малолетства. Поэтому мне не просто хотелось, мне нужно было во все ввязываться. Если бы я погиб, я получил бы конечное вознаграждение. Я перешел бы на другую сторону. — Говоря это, он улыбнулся.

— Чтобы присоединиться к ним?

— Что-то вроде этого.

— Желание смерти. Они увидели это там, в Новом Орлеане.

— Это им почудилось.

— Я видела вас с Лили. Со мной. Здесь, с вашей семьей. Разве это вам все равно?

— Но как объяснить тогда темноту, которую я чувствую внутри себя? Может быть, это и есть зло?

Его слова вдруг поразили ее.

— Вы считаете, что это Маркус? Он подталкивает вас изнутри?

— Нет. Это не он. Это я.

— Да нет же, вовсе не вы, крутой вы мой забияка. Не вы. — Она обвила его руками и прижалась к нему. — Не вы. И даже не Маркус. Просто боль. Маленького мальчика. Разве вы не понимаете это?

— Но Маркус же там. Я знаю, что он внутри меня.

— Он там. Он всегда был там. Но он же любит вас. Так, как вы любите его. Но вы все же были маленьким мальчиком, предоставленным самому себе. Утрата, ущербность и много боли… Разве вы не видите?

И он начал рыдать, здесь, на кладбище, наедине с ней, рядом с теми, кого он больше всего любил и кого ему больше всего не хватало.


Полицейская машина засекла красный спортивный автомобиль в девяти милях к югу от Эшфорда в Кенте. Он несся со скоростью в семьдесят миль по местной дороге в зоне с разрешенной скоростью в пятьдесят миль в час.

Полицейский прибавил газ, чтобы начать преследование, но второй водитель попросил его сбавить скорость.

— Эта машина в розыске. Сообщите о ней, но не задерживайте.

— Но он же превысил разрешенную скорость.

— Оставайтесь позади, я передам сообщение.

К моменту, когда они получили инструкцию преследовать и наблюдать, «феррари» исчез в вихре скорости в сто сорок миль в час.

— Они действительно теперь будут гнаться за нами, — сказала Билли, никогда раньше не испытывавшая наслаждения от такой скорости.

— К тому времени, как они подключат поисковые команды, мы уже будем на месте. С вами все в порядке?

— Да. Почти. — Гонка на пределе возможностей не только радовала ее, но и пугала. Но она верила Эдему, видела, как он проводит машину вокруг рытвин, плавно прибавляет и убавляет Скорость, является органичной частью этой великолепной машины, оставаясь вместе с тем ее умным кормчим. Вот так нужно заниматься любовью, думала она. Но затем содрогнулась, вспомнив его слова о желании смерти.

К северу от Дангенесской атомной электростанции он сбавил скорость и, минуя деревню Ллойд, направился к небольшому аэропорту. «Феррари Ф-40» проскочил въезд и остановился чуть в стороне от терминала, рядом с желтым фургоном «Форд-Транзит».

— Давайте побыстрее, — повернулся он к Билли.

— Не могу! — сказала она, тяжело дыша. — Пока еще нет.

До него дошло, как сильно повлияла на нее скорость. Он коснулся рукой ее плеча.

— Трясутся ноги?

— Смеетесь, бандит.

Не смеюсь, — усмехнулся он. — Нам пора отправляться.

— Минутку, минутку.

Он поцеловал ее в лоб, вылез из машины и зашел с другой стороны. Открыв дверцу, он протянул ей руку.

— Выходите. Нам необходимо двигаться.

Черт с вами, ушлый парень! — ответила она, схватив его руку и выбираясь из машины.

— Они действительно у вас дрожат! — воскликнул он, когда она подковыляла к нему. — Извините великодушно.

Затем, подхватив две сумки, он не спеша направился в терминал. Билли шла рядом.

Спустя пять минут они пересекли зал отправления на местные рейсы и рейсы Европейского Сообщества. «Пайпер-Эрроу» уже изготовился к взлету.

Еще через девять минут самолет взмыл в воздух с неровной беговой дорожки. Это был визуальный рейс с неотмеченным местом назначения.

— Куда же он снова подевался, черт бы его побрал? — немного позже спросил у Коя его начальник. Им пришлось потратить более часа, чтобы разыскать «Феррари Ф-40».

— Никакого представления. Мы проверили движение самолетов. Их самолет прибыл из Манчестера. Пилот нанят для перегонки машины.

— Куда именно?

— Никто не знает. Это визуальный полет. Им не нужны полетные данные, если они летят за пределами контролируемого воздушного пространства.

— А кто там пилот?

— Да та же самая девица, с которой они перелетели через Атлантику.

— Боже мой, все с каждой минутой становится запутанней. Больше никакой информации?

— Пока нет.

— Временно скроем это от янки. Вернемся к вопросу, когда будет какая-нибудь ясность.

Кой положил телефонную трубку. Ничего ровным счетом нельзя сделать, пока не будет обнаружен самолет. А на это потребуется время. Невозможно ведь связаться со всеми пунктами контроля за воздушным движением в Европе, с каждым аэродромом, с каждой компанией, занимающейся воздушными перевозками.

Действительно, проклятая выдалась ночь, длиннющая. Он положил ноги на стол, откинулся назад, повернулся в кресле и заснул.


— Благодарю, — сказала Дженни, принимая от Эдема туристический чек и опуская его в карман своей летной куртки. — Приятно иметь с вами дело.

— Будьте, пожалуйста, осторожны по возвращении.

— Никаких проблем. Вы же не перевозите наркотики или что-нибудь в этом роде. Еще один чартерный рейс, не больше.

— Но даже при


Содержание:
 0  Оборотни The Lucy Ghosts : Эдди Шах  1  Книга первая ИЗ ПРОШЛОГО : Эдди Шах
 2  Книга вторая СЕГОДНЯ И ЗАВТРА : Эдди Шах  3  Книга третья ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО : Эдди Шах
 4  вы читаете: Книга четвертая ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ : Эдди Шах  5  Книга пятая ЯЗЫКИ ПЛАМЕНИ ПРОШЛОГО : Эдди Шах
 6  Использовалась литература : Оборотни The Lucy Ghosts    



 




sitemap