Детективы и Триллеры : Триллер : Бандитский век короток : Борис Шпилев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу

Жили-были в одном подмосковном городе отморозки из банды некоего Крота. Жили скучно. Беспредельничали, грабили, убивали. Но тут нашла коса на камень… Довелось им уничтожить семью спецназовца Алексея Громова. Зря они это сотворили! Гром — мужик крутой. А уж за своих близких может и горы свернуть. Так что придётся теперь бандитам конкретно ответить за все черные дела. Впрочем, чему быть, того не миновать. Ведь, как известно, бандитский век короток…

Шпилев Борис Иванович

Бандитский век короток 

Об авторе

ШПИЛЕВ Борис Иванович — родился в 1961 году в Ростове. С шестнадцати лет занимается карате, получил чёрный пояс. Служил в Заполярье. 10 лет проработал в частных службах безопасности. Из них четыре — телохранителем. Сейчас работает начальником службы безопасности подмосковной компьютерной фирмы.

Глава 1

Там, на войне, у него было прозвище — Гром. Он так привык к этому своему второму имени, что, когда на привокзальной площади маленького подмосковного городка милиционер окликнул его по имени-отчеству, Алексей даже не обернулся.

Однако настырный молодой лейтенант, расталкивая прущую с поезда толпу, забежал вперёд, заглядывая ему в лицо, и вопросительно-утвердительно повторил:

— Громов? Алексей Иванович?

Не отличавшийся разговорчивостью, Гром поправил лямку вещмешка и неохотно кивнул.

— А документики ваши, извиняюсь, можно? — гнул своё мент.

Алексей протянул ему свой потрепанный военник. Лейтенант виновато пожал плечами, мол, служба такая, и внимательно уставился на Алексея, сличая затёртую фотографию на документе с оригиналом. На сержанта равнодушно и устало смотрел человек лет тридцати-сорока. Выцветшие до прозрачности серые глаза словно подёрнуты дымкой. Сутулая, худощавая фигура, длинноватые жилистые руки. Видавшая виды, но выстиранная и аккуратно заштопанная «афганка».

«И на фига сдался Михеичу этот бомж?» — подумал мент, пряча в карман военный билет Грома, а вслух сказал:

— Вот хорошо-то! А то второй день на вокзале дежурю, думал, уже разминулись.

Лейтенант подал знак, и за спиной у Алексея как из-под земли выросли два еще таких же молодых и самоуверенных мента — у каждого кобура с пистолетом за поясом, а в правой руке накрепко сжат «демократизатор» — длинная резиновая дубинка.

— Я арестован? — спокойно поинтересовался Гром, косясь на стоящих сзади мордоворотов.

— Ну что вы, Алексей Иванович, — широко улыбнулся лейтенант. — Просто один человек хочет с вами увидеться. Доставим вас на машине в лучшем виде.

— Документ верни, — попросил Гром. — И скажи, кто хочет со мной встретиться. Иначе не поеду.

— Ты чё, козёл, не понял? Пшёл! — рявкнул один из стоящих сзади громил с сержантскими погонами и сильно толкнул Алексея в спину. Молодой розовощекий сержант, привыкший общаться с вокзальными бомжами лишь при помощи кулаков и дубинки, точно знал, что любой нормальный человек десять раз подумает, прежде чем перечить представителю власти.

Он не знал только, что в мире, привычном Грому, люди зачастую действовали не раздумывая, повинуясь звериным инстинктам и обостренному до крайности инстинкту самосохранения, потому что секунда размышления могла стоить им жизни.

Когда толчок в спину бросил Грома вперед, он споткнулся и завалился на улыбчивого лейтенанта. Пытаясь удержаться за его плечо, Гром пережал большим пальцем сонную артерию парня. Костяшки пальцев другой его руки, вероятно случайно, попали тому в болевую точку под ключицей. Удивленно сказав: «Ой!», лейтенант мягко повалился на землю. Гром упал вместе с ним. Пытаясь подняться, он зацепился лямкой своего вещмешка за ногу бросившегося к нему сержанта, да так неловко, что тот с маху грохнулся на заплеванный асфальт, ударившись головой о стоящую рядом скамейку. Третий милиционер, поспешивший на помощь друзьям, налетел правым глазом прямо на локоть неуклюже повернувшегося к нему с извинениями Грома. Вся эта сцена заняла не более десяти секунд. Прохожие равнодушно-опасливо обходили странную кучу-малу из трех молчаливо и смирно лежавших милиционеров.

Гром достал из нагрудного кармана лейтенанта свой военный билет, отряхнулся и легко запрыгнул в открывшиеся двери подкатившего автобуса.

* * *

— Дак ведь «чёрный пояс» у него, не иначе, Виктор Михеич! Он же нас троих, как котят… Хитрым китайским приёмом!

— Правда, что ли? — Майор милиции Виктор Михеевич Рулев, пытаясь удержаться от смеха, встал из-за стола и прошёлся по своему просторному кабинету, разглядывая помятых подчинённых. — А мне знакомый очевидец рассказывал, что вы в своих соплях да в дубинках запутались. Не по зубам оказался орешек? Скажите спасибо, что он вас не поубивал на хрен!

— Ничего, свидимся ещё, даст бог, — шмыгнул распухшим лиловым носом сержант.

— Не вздумай даже! — бешено заорал вдруг майор, глядя в помертвевшие от страха глаза сержанта. — Не вздумайте без приказа даже близко к нему!.. — Рулев трясущимися руками вытащил из мятой пачки сигарету и, прикурив от услужливо протянутой зажигалки, глубоко затянулся, выпустил через нос две толстые струи дыма, успокаиваясь.

— Про семью ничего ему не сказали?

— Никак нет, товарищ майор. Не успели,  — робко усмехнулся лейтенант. Он знал, что начальник в гневе страшен, но отходчив.

— Значит, так, установить за Громовым круглосуточное наблюдение. Близко не подходить, он «хвост» спинным мозгом чует. Обо всех его передвижениях докладывать мне лично. — Рулев надолго замолчал, задумавшись: — «Если гора не идет к Магомету… ну, что же, встречусь с ним сам».

Отпустив подчиненных, Рулев подошел к большому окну и, бездумно глядя в ранние зимние сумерки, наблюдал за лохматыми снежинками, роившимися в синем свете фонарей. Он вспоминал большеголового, мрачноватого мальчишку со смешно оттопыренными ушами, который сидел с ним за одной партой и многие годы был его лучшим другом, пока судьба не развела их. Боль и гнев плавились в душе майора.

«Война совсем не изменила тебя, Лешка. Смерть и кровь несешь ты в мой город. И я должен тебя остановить. Обязан! Но я не хочу, не хочу! Господи, что ж мне делать-то? Спаси его, господи, а?! Не ты ли сказал: «И аз воздам…»

Так думал Виктор Михеевич. Стыдясь самого себя, майор мелко, неумело перекрестился. Всю жизнь он был убежденным атеистом, но в последнее время его неверие сильно пошатнулось.

* * *

Капитан Алексей Иванович Громов уже три дня как вырвался из ада, пропахшего порохом и смертью. Он и сам пропитался этим запахом. Провонял им до самого нутра. Ему до сих пор не верилось, что он жив, при деньгах и едет домой. Все три дня, пока мягкий купейный вагон баюкал его от Владикавказа до Москвы на непривычно белых простынях, Гром просыпался с криком, шарил кругом в поисках автомата и покрывался холодным потом, не находя его.

Только на подъезде к столице, когда за окнами вагона замелькали уродливые, грязные строения промзоны, неимоверное напряжение отпустило его. Оба попутчика, севшие в Минводах, вышли еще в Ростове и дальше Гром ехал в купе один. Попив с утра чая, он закрыл дверь на замок и, развязав тощий вещмешок, разложил на неудобном столике подарки для родных, соображая, чего бы еще такого прикупить в Москве. Отцу он вез уникальную курительную трубку фирмы «Данхилл», которую подарил Грому один английский корреспондент, спасенный из заложников. Англича нин говорил, что она стоит многие тысячи баксов.

Младшему братишке Сереже Алексей приготовил в подарок маленький газовый пистолет. Маме — красивейшую горскую шаль ручной работы, а любимой сестренке-красавице Оле Гром припас колечко и сережки с маленькими, но настоящими бриллиантами. Он нашел их случайно, они выпали из кармана убитого боевика и валялись в грязи. Гром едва не наступил на них.

Курский вокзал неприятно поразил Алексея, встретив его базарным шумом, криками и пестротой. Покупалось и продавалось все. За те десять минут, которые он провел там, ему успели предложить: такси, квартиру, сауну, гостиницу и девочку. Гром понимал, что за те четыре года, которые он провел вдали от столицы, она не могла так уж сильно измениться. И все же, уезжая тогда, он запомнил Москву совсем другой.

Электричка до городка, в котором жил Гром, отправлялась с Ярославского вокзала. Спустившись сначала в метро, Алексей затем передумал ехать в подземке. Он поднялся на эскалаторе, вышел из метро и неторопливо побрел по московским улицам, заново привыкая. Заглядывая в магазины, провожая глазами красивых девушек и шикарные машины. Сквозь расслабленность его и безмятежность нехорошо, неясно бередила душу тоска.

В тот момент, когда Алексей выходил из кондитерской, держа в одной руке пирожное, а в другой банку пепси-колы, неясное томление как-то сразу сформировалось. Ярко и больно обожгла его дикая мысль. Он не хотел ехать домой. Подсознательно он пытался оттянуть долгожданную встречу. А Гром доверял своей интуиции, или, если угодно, своему звериному чутью, которое много раз спасало ему жизнь.

С Ярославского вокзала он уехал быстро, впрыгнув в последний вагон отходящей электрички. По мере приближения к дому беспокойство всё возрастало. Необъяснимая потасовка с ментами на вокзале окончательно выбила его из колеи, и, когда Алексей вышел из автобуса неподалеку от родного дома, его буквально трясло.

Гром подошёл к подъезду. Уже совсем стемнело. Снова пошел снег и резко похолодало.

Вихрем взлетев по щербатой лестнице на четвертый этаж родной «хрущобы», Алексей погладил шершавый дерматин на двери своей квартиры, даже зачем-то понюхал его.

Прижавшись к косяку так, чтобы его не было видно в «глазок», Гром позвонил три раза «своим» звонком: два длинных, один короткий.

Пустой, нежилой тишиной откликнулась квартира. Никто не закричал радостно, не щелкнул, открываясь, замок.

«Наверное, нет никого. Наверное, все ушли куда-то», — повторял про себя Гром, еще и еще раз нажимая на кнопку звонка. Как же так, ведь он сообщал телеграммой день приезда.

— Ты чего трезвонишь, обалдуй чёртов?! Чего трезвонишь? — Надтреснутый голосок гулко раскатился в пустой тишине подъезда. Гром обернулся: из приоткрытой двери квартиры напротив боязливо выглядывала маленькая старушка. Одной рукой она запахивала на груди ветхий халат, а другой опасливо придерживала ручку двери. Ее слезящиеся глазки гневно сверкали.

— Это же я, Клара Павловна. Я, Алёша. Вы что, не узнаете меня? — сказал Гром враз севшим голосом. Старушка нерешительно сделала шаг из квартиры и замерла, подслеповато, снизу вверх вглядываясь в лицо Алексея. Из её намертво провонявшей квартиры вышла маленькая белая кошечка и потерлась о штанину Грома.

Соседка наконец узнала его и вдруг неожиданно заплакала, запричитала в голос, упав Алексею на грудь.

— Господи, Алёшенька, мальчик мой, горе-то какое, вот горе-то, а?! — Старуха тяжело повисла у него на руках, готовая потерять сознание.

— Подождите, Клара Павловна, я ничего не понимаю, — чужим голосом повторял Гром, чувствуя, как захлестывают его мутные волны холодного скользкого ужаса. — Я ничего не понимаю, какое горе, у кого?

Старушка разом перестала плакать и в свою очередь со страхом уставилась на него.

— Так ты что же, ничего не знаешь?

* * *

В салоне «шестёрки» было так накурено, что хоть топор вешай. Рулев приоткрыл окно и раздавил в забитой пепельнице очередной окурок. Снова похолодало. Майор повернул ключ зажигания и включил печку. Второй час он ждал Грома у его подъезда. Несколько раз он порывался подняться к нему в квартиру, но не решался.

Хлопнула подъездная дверь, и тёмная фигура опустилась на покосившуюся лавочку, замерла сгорбившись. Замерцал в темноте огонек сигареты…

Выйдя из машины, майор присел рядом, прикурил новую сигарету от окурка старой, покосился на Грома и произнёс тихо:

— Ну, здравствуй, что ли, капитан.

— Здорово, Витек, — глухо отозвался Алексей после долгой паузы.

Они помолчали. Заметив, что его друга бьёт крупная дрожь, Виктор Михеевич сказал:

— Одет ты не по погоде, Гром, пойдём-ка в машину.

Алексей поднялся и медленно, как автомат, пошел, загребая ногами снег и сутулясь. Рулеву показалось, что его друг не очень понимает, где он находится и что с ним происходит.

Согревшись в машине, Алексей перестал дрожать. Он выпил сто граммов коньяка, налитого майором, закурил, отказавшись от шоколадки, и, глядя в ночь за лобовым стеклом, тихо спросил:

— Кто их убил, Витя?

Этого вопроса Рулев боялся больше всего. Он знал, что будет после того, как он назовет Грому имя. Будет война. А война в его, майора, родном городишке, покой которого он обязан охранять и защищать, была недопустима, и Рулев заюлил:

— Видишь ли, материалы следствия не позволяют пока с уверенностью сказать…

— Не ври мне, Витя, пожалуйста, — тихо прервал его Алексей. — Просто скажи.

Никогда еще Рулев не был так противен сам себе, но, сжав зубы, он упрямо процедил:

— Не знаю.

Тягостное молчание повисло между ними. Открыв дверцу, Алексей молча полез из машины. Ухватив за ремень, Рулев рывком вернул Грома на место.

— Не дури. Пойдем к тебе, нам есть о чём поговорить.

— Не, — мотнул головой Гром. — Не пойдём. У меня ключей нет.

— Тогда вот что, едем ко мне. Татьяна с дочкой в отъезде, переночуешь у меня, а утром решим, как жить дальше.

В просторной уютной квартире Виктора Гром немного оттаял. Он поковырял вилкой котлету, затем, решительно отодвинув тарелку, поднял на Виктора совершенно больные глаза и попросил:

— Расскажи мне, как это случилось?

Майор хватил полный стакан коньяка и начал рассказывать.

История была самая обычная и потому особенно страшная в этой своей обыденности. Всё началось с того, что год назад отец Грома, Иван Михайлович, решил открыть свой магазин. Кое-какие деньги в семье были. Иван Михайлович подзанял у знакомых недостающее, выправил разрешение на торговлю, заплатил что положено и, построив неподалёку от дома павильончик, начал торговлю. Месяца два всё шло хорошо. Жена-бухгалтер занималась деньгами, а младший сын мотался на машине, доставляя товар. Вот только денег было маловато, все съедали дикие налоги, и магазин пока работал «по нулям», почти без прибыли. Но Иван Михайлович не унывал. Он с нетерпением ждал приезда из Чечни старшего сына Алексея. Заработанные им деньги сразу решили бы все проблемы. Все началось в один из осенних дней. У входа в магазин вальяжно затормозил «мерс», и трое «интеллигентных» молодцов в кожаных плащах прошли в маленький кабине-тик Ивана Михайловича. Они были вежливы и благожелательны. Не стучали кулаками по столу и не требовали денег. Напротив, они предлагали пустить в оборот их деньги. Немалые деньги. Прямо сейчас. Взамен они хотели самую малость, всего лишь долю от доходов. Ошалевший от счастья Иван Михайлович из осторожности пожелал все-таки узнать имена будущих компаньонов и с удовольствием убедился, что все трое являются сотрудниками солидной юридической фирмы «Бриг», которая, собственно, и желает составить партнерство Ивану Михайловичу. Через неделю честь-честью был заключен договор, и работа пошла на славу.

А через месяц начались неприятности. В магазин зачастили различные городские службы: СЭС, пожарная охрана, электросеть. Все они буквально не вылезали из кабинета Ивана Михайловича, выявляя массу недостатков, недоделок и упущений в работе магазина, и, что самое интересное, категорически отказывались при этом брать взятки. Магазин постоянно закрывался на день, на два, на три, «до устранения выявленных недостатков». Покупатели стали обходить стороной торговую точку с непостоянным режимом работы. Отчаявшись, Иван Михайлович бросился к «партнерам» с просьбой о помощи, но те, кто вчера хлопал его по плечу и пил с ним шампанское «за успех общего дела», сегодня, холодно улыбаясь, объясняли, что помочь ничем не могут и прозрачно намекали, что ждут в конце месяца причитающиеся им деньги.

Ещё пару месяцев, постоянно сокращая объём продаж, Иван Михайлович ухитрялся выплачивать фирме «Бриг» её долю, а затем грянул крах.

Совершенно новый холодильник, установленный только что в магазине, почему-то сломался. Находившиеся в нём мясо и куриные окорочка оказались безнадёжно испорченными. Это был конец. В этот месяц он ничего не смог выплатить фирме.

И тогда к Ивану Михайловичу домой приехали уже другие — страшные, небритые, с налитыми кровью глазами. Они избили его и Серёжу прямо в квартире. Сорвали платье с Оли и приставили ей к горлу бритву. Сказали, что включают счётчик.

Иван Михайлович согласился на всё. Он подписал документ, согласно которому магазин переходил в собственность фирмы, но это только погасило набежавшие проценты. Снова появились эти страшные, в чёрной коже и стали требовать, чтобы он переписал квартиру на чьё-то там имя. Тогда Иван Михайлович вышел в соседнюю комнату и вернулся с охотничьим ружьем в руках. Он выстрелил из обоих стволов поверх голов небритых и сказал, что идет к Рулеву. В тот день майор был на выезде. А наутро Клара Павловна, выпуская гулять своих кошечек, увидела, что дверь в квартиру Громовых приоткрыта и тянет оттуда сладковатым запахом. Предварительно покричав и позвонив, соседка открыла дверь и вошла.

— Все они были там, Леша. — Майора передёрнуло, когда он вспомнил картину, увиденную в квартире Громовых. — Все, кроме Оли. Ее до сих пор не можем найти.

— А ищете? — как-то безразлично спросил Гром, глядя в окно.

— Ищем, — твёрдо ответил Рулев.

Майор проснулся среди ночи. Сначала он не понял, что его разбудило, но доносившиеся с кухни тихие звуки были полны такой боли и скорби, что Рулеву стало нехорошо. Он никогда не жалел ни себя, ни других. Не умел. Поэтому он отвернулся к стене, сжав кулаки и стиснув зубы, слушая, как тихо и мучительно плачет в ночи его лучший друг.

Утром Алексей собрался уходить. Они с майором пили крепкий кофе на кухне. За окном занимался холодный, хмурый рассвет.

Виктор Михеевич отчаянно маялся головной болью. Всю ночь ему снился красный снег. Он падал с неба пушистыми багряными хлопьями и, тая, стекал кровавыми струйками по стенам домов, стеклам машин и лицам прохожих.

— Ну, бывай, Витек. Спасибо за хлеб-соль. — Гром помыл в раковине свою чашку и закинул на плечо вещмешок.

— Подожди. — Рулев сосредоточенно смотрел в свою чашку, помешивая ложечкой кофейную гущу.

— Его зовут Крот. Федор Кротов. Главная тварь в нашем городе. Мы давно под него копаем, но он скользкий. Всех купил, сука. И «Бриг» этот тоже его. То ещё змеиное гнездо. Бандюк на бандюке. И ещё есть один фигурант, начальник охраны фирмы, некто Хмура. Правая рука Крота. Палач.

— Хмура, это погоняло, что ли?

— Да нет, это фамилия у него такая. А кличка — Боров.

— Вот эту вещицу, — продолжал май ор, — нашли под телом твоего отца. — Он протянул Грому мундштук в виде обнажённой женщины,  искусно вырезанный из слоновой кости. — Его вещица.

— Я понял, Витя, спасибо. — Голос Грома дрогнул, и Рулев почувствовал на своем плече его тяжёлую руку.

— Ни хрена ты не понял! — Словно подброшенный пружиной, майор схватил Грома за грудки, притянул к себе и горячо заговорил, дыша ему в лицо кофейным запахом: — Это мой город! Понимаешь? Мой! И пока я жив, снег в нем не будет красным. Я не с тобой, понимаешь? Я не позволю тебе…

Гром притянул его за плечи и крепко обнял.

— У каждого свой долг, Витя. У тебя свой, у меня — свой. Будем исполнять его достойно. — Он легонько оттолкнул Рулева и вышел. Хлопнула входная дверь.

Стоя у кухонного окна, майор видел, как тает в утреннем тумане одинокая фигура Алексея. Он ничем не мог помочь ему. Гром был один. Против закона. Против бандитов. Против всех.

«Господи, если ты есть, сохрани его!» — снова подумал майор.

* * *

— Господин Магомедов у нас не работает. — Молодой женский голос, доносящийся сквозь треск помех, был холоден и официален…

— Алё, девушка! Алё! — Гром плотнее прижал к уху телефонную трубку. — Я в компанию «Аверс» звоню?

— Да, но я вам уже сказала…

— Передайте Магомедову, что его племянник Иса шлёт ему привет. И наилучшие пожелания.

Сразу растаял ледок в девичьем голосе. После небольшой паузы девушка прощебетала:

— Подождите секунду, соединяю.

Битловская мелодия «Мишел» вкрадчиво заполнила паузу, затем гнусавый голос осторожно произнес:

— Слушаю.

— Меня зовут Гром.

— Что ты хочешь?

— Разговор есть.

— Ну!

— Не телефонный.

Гнусавый посопел в трубку и спросил:

— Как выглядит Иса?

Гром описал. Гнусавый ещё посопел:

— Как выглядишь ты?

— Увидишь, узнаешь, — теряя терпение, буркнул Алексей.

— Где сейчас находишься? — после секундной паузы поинтересовался Магомедов.

— Метро «Щелковская», автовокзал. Из автомата звоню.

— Там на углу есть павильончик игровых автоматов. Жди около него.

Стоя у павильона, Гром ел чебурек, запивая его пивом, и рассеянно наблюдал за тремя рабочими, которые, лениво матерясь, топили гудрон в большом железном коробе. Из него плотными клубами валил чёрный дым.

* * *

Такой же липкий чёрный смрад плотной пеленой висел тогда над обречённым поселком. Горело всё, что только могло гореть. Шесть дней большая группа боевиков удерживала эту груду развалин. Их утюжили с вертолётов, их день и ночь долбила артиллерия, но, зарывшись в землю, они яростно поливали свинцом любого, подошедшего на расстояние выстрела. Рота спецназа Грома, дойдя до этих руин, остановилась, словно наткнувшись на каменную стену. На седьмые сутки им, наконец, удалось прорвать линию обороны и ворваться в поселок, от которого мало что осталось. Закрутилась мясорубка ближнего боя. Вой пламени, автоматные очереди и крики умирающих слились в мелодию ужаса, в которой привычному уху Грома слышалась порой странная, чудовищная гармония.

Швырнув гранату в разбитое окно, из которого беспрестанно лупил пулемет, Гром перекатился по хрустящей битым стеклом земле за стену соседнего дома и, вскочив на ноги, бросился в дверной проем. Ему навстречу туго и звонко ударил автомат. Укрывшись за висящей на одной петле дверью, Гром выпустил длинную, в полрожка, очередь. Внутри дома страшно закричали. Высунувшись на секунду, Алексей окинул взглядом комнату. Один из боевиков лежал у стены с развороченным черепом, второй сидел у стены на корточках, покачиваясь, и пытался засунуть обратно в живот вывалившиеся внутренности.

Добив его короткой очередью в голову, Алексей уже направился к выходу, когда услышал за спиной тихий стон. Он мгновенно обернулся, падая и вскидывая автомат. В углу, у стены зашевелилась куча тряпья.

Стволом отбросив вонючую ветошь, Гром обнаружил под ней мальчишку лет шестнадцати, связанного проволокой. Парень был без сознания и в горячке стонал тихо и жалобно. На плече его расплылось кровавое пятно.

Как наёмника ни называй — контрактник, сверхсрочник или ещё как, — сути дела это не меняет. Наёмник всегда наёмник. Гром продавал за деньги свою жизнь и умение ловко убивать, жалость давно забыла дорогу в его сердце. Но похищенный парнишка был очень похож на младшего брата, и Алексей, проклиная всё на свете, взвалил бедолагу на плечо и каким-то чудом благополучно вынес из-под огня. В санчасти парень пришел в себя, и хирург сказал Грому, что жизнь юноши вне опасности.

А через день по части бродил, тяжело опираясь на посох, древний, как горы, старик-дагестанец и искал Грома. Найдя его, дед длинно, пристально посмотрел в глаза Алексею, что-то соображая.

— Ручка есть? — спросил он на ломаном русском.

— Какая ручка? — опешил Гром.

— Всё равно, — неожиданно белозубоулыбнулся дагестанец. Взяв протянутый Громом обмотанный изолентой стержень, он записал на клочке бумаги телефон. — Будешь в Москве, позвони. При встрече отдай это. — Старик протянул Грому старинную монету.

— И что будет? — спросил Гром, вертя в руках позеленевший от времени металлический кругляш.

— Тебе помогут.

— Кто поможет, в чём? — недоумевал Гром.

— Ты спас моего внука, потомка древнего рода. Мы никогда не забудем этого. — С достоинством повернувшись, старик направился к видневшимся невдалеке скалам. Он остановился, уже почти скрывшись в тумане, и неожиданно звонко крикнул: — Его зовут Иса Магомедов! Запомни! Его зовут Иса!

Горы подхватили его крик:

— Иса!.. Иса!.. Иса!

— …Иса.

Задумавшийся Гром  обернулся на голос. Перед ним стояли двое: один повыше, другой пониже, в дорогих черных пальто, с характерной внешностью, при виде которой Грому сейчас же почудился запах пороха. За их спинами громоздился чёрный джип, похожий скорее на танк. Он гордо возвышался прямо под знаком «Стоянка запрещена».

— Ты, что ли, говорил про Ису? — с акцентом повторил тот, что повыше.

Гром кивнул.

— Поехали.

Хозяин роскошного кабинета кивком отпустил спутников Грома и, откинувшись в кресле, сцепя пальцы на животе, принялся в упор разглядывать Алексея. Он даже не предложил ему сесть.

Большие, черные, чуть навыкате глаза Магомедова равнодушно скользили по лицу Грома, по его одежде.

— Значит, ты спас моего брата? — нарушил наконец затянувшуюся паузу дагестанец.

Гром неуверенно кивнул.

— И он дал тебе этот телефон?

— Ну, в общем, да.

— И это всё?

Гром некоторое время непонимающе смотрел на него, затем, вспомнив, порылся в карманах и положил перед хозяином кабинета монету.

Магомедов долго рассматривал ее в лупу, затем поднял на Грома сразу потеплевшие глаза.

— Спаситель моего брата — мой брат! — Кавказец встал из-за огромного стола, уставленного компьютером, факсом и прочей оргтехникой, обошёл его и обнял Грома. Алексей неприязненно вдохнул запах дорогого одеколона, но не отстранился, сдержался.

— Вот так! Одного брата потерял, другого нашёл, — невесело усмехнулся он.

— Зачем потерял?! — не понял кавказец. — Как потерял?! Ну-ка рассказывай!

И Гром, чьё долго копившееся внутри горе выплеснулось наконец наружу, неожиданно для себя всё рассказал этому, чужому. Он говорил долго, сумбурно, перескакивая с пятого на десятое, не стыдясь навернувшихся на глаза слёз.

Магомедов слушал внимательно, не перебивая, и, когда Алексей закончил, долго молчал, глядя в окно, повернувшись спиной к Грому.

— Шакалы! — прошипел и просвистел Магомедов сквозь зубы. — Ах, шакалы! — И, полуобернувшись, спросил через плечо: — И что ты хочешь, брат мой?

— Убить их всех, к чертовой матери! — не колеблясь ни секунды, выпалил Гром.

— Что тебе для этого нужно?

— «Левые» документы, три человека на два часа непыльной работы, «Жигули» понеприметнее и ещё вот это, — Гром положил перед Магомедовым исписанный листок.

Дагестанец прочитал, цокая языком, и кустистые брови его в изумлении полезли на лоб.

— Вай, шайтан! — только и сказал он. Два раза черкнул на листочке и вернул его Грому.

— «Стечкин» и чешский  «скорпион» смогу только дня через три, позвонишь в пятницу, с утра.

— До вас из области хрен дозвонишься.

— А прогресс на что? — удивился Магомедов. Он вынул из кармана маленькую трубку сотового телефона и протянул Алексею. — Бери. Подарок. Об оплате не беспокойся. — Гром начал было отнекиваться, но дагестанец решительно сказал: — И слышать ничего не хочу. Все остальное завтра. А сейчас ты мой гость. — Магомедов внимательно посмотрел на Алексея: — Ты когда последний раз нормально ел?

Гром честно постарался вспомнить и не смог.

Глава 2

— Итак, Лобанов Сергей Юрьевич, 1968 года рождения, неженатый, русский, значит, хотите работать у нас охранником? — менеджер по кадрам Сергей Васильевич Иванчиков поднял синие водянистые глаза от лежавших перед ним документов на сидящего по ту сторону стола невысокого, наголо бритого человека с усами. — А известно ли вам, что наша фирма не принимает на работу сотрудников без рекомендаций и тщательной проверки через органы МВД?

— Гром, а это был он, неторопливо кивнул, покосившись на огромного мужика в чёрном, молча сидевшего на кожаном диване в углу.

— Да, конечно. Я прекрасно понимаю важность тщательного подбора кадров, в особенности для такой солидной и престижной фирмы, как «Бриг», и не возражаю против проверки. Что же касается рекомендаций… — Алексей открыл небольшой кейс и выложил на стол перед Иванчиковым рекомендательное письмо с гербом Курского первого рабочего банка, в который раз уже мысленно поблагодарив всемогущего Султана Магомедова. Менеджер с нескрываемым удовольствием прочитал письмо, пестрящее эпитетами: «дисциплинированный», «квалифицированный», «высокопрофессиональный», и передал бумагу чёрному, квадратному.

Иванчиков побарабанил по крышке стола жирными пальцами-сосисками, полистал еще бумаги.

— Вы ведь недавно из Чечни, служили по контракту, так?

Гром кивнул.

Одинокий, не имеющий никаких родственников, офицер-десантник из Курска бесследно сгинул полгода назад в чеченском пекле, а документы его, пройдя через руки Магомедова и неведомого умельца, вклеившего в них фотографию Грома, в его нынешнем виде, лежали теперь перед Иванчиковым.

— Скажите, Сергей э-э… Юрьевич, а почему вы не вернулись после окончания контракта в Курск? — Иванчиков снял очки и потер покрасневшую переносицу.

Гром пожал плечами:

— У меня там никого не осталось. Жена умерла. Неприятные воспоминания, знаетели. Вот и решил перебраться поближе к столице.

— А что ж не в саму первопрестольную? — удивился Иванчиков.

— Не люблю шума и суеты, — засмеялся Гром. — А у вас здесь тихо, и до Москвы рукой подать.

— Ну, что же, разрешите представить вам Андрея Николаевича Хмуру — начальника охраны фирмы. И если он не возражает (амбал молча пожал плечами и вышел из комнаты)… то вы приняты с месячным испытательным сроком.

Менеджер поднялся и протянул Грому через стол пухлую, влажную ладошку. Рад приветствовать вас, Сергей э-э… Юрьевич, в нашем городе и в нашей семье. Ибо, как вы скоро убедитесь, наша фирма не что иное, как одна дружная семья.

* * *

— Вы очаговательны в этом костюме, Сегежа, — кокетливо проворковала смешная старушка Софья Эрастовна, глядя на Грома. — Только форменная одежда почти как у эсэсовского штурмовика.

— Ну, вы уж скажете, — рассмеялся Алексей. Ему пришлась по душе добрая, немного сумасшедшая еврейка, у которой он недорого снял большую, светлую комнату, по протекции Клары Павловны.

Он ещё раз покосился в зеркало и остался доволен своим внешним видом. За неделю, проведённую на даче у Султана Магомедова, он отрастил усы, наголо обрил голову и теперь с трудом узнавал сам себя.

* * *

Алексей давно уже разучился волноваться, но, ступив на чёрный мрамор лестницы, ведущей к раздвижным стеклянным дверям под тяжёлой золотой надписью «ООО «Бриг», невольно остановился.

—  Это ты, что ли, новенький? — раздался сзади голос.

Обернувшись, Гром увидел перед собой молодого парня с румянцем во всю щеку, одетого в ту же форму, что и Алексей.

— Да, набрал Боров старпёров, — не приятно улыбнулся охранник и, прыгая через ступеньки, побежал к дверям.

Просторный, светлый вестибюль встретил Алексея теплом и мягким, приглушенным светом. Два охранника у входа равнодушно проводили Грома глазами.

В дежурке сидел ещё один, качок в форме, назвавшийся Володей. Не успел Гром познакомиться с ним, как в дежурку заглянул начальник охраны Хмура и пробурчал:

— Новиков опять опаздывает? Убью заразу!

Гром с изумлением убедился, что голос у начальника нежный и звучный, почти девичий. Это было так неожиданно, что, не удержавшись, он усмехнулся.

Хмура сейчас же уставился на него маленькими, налитыми кровью глазками и некоторое время смотрел, не узнавая.

— А, новенький, — наконец сообразил он. Ткнул Алексея в грудь огромным пальцем. — Постригись. У нас за опрятный внешний вид деньги доплачивают. — И вышел.

Алексей ошарашенно смотрел ему вслед, поглаживая свою гладко выбритую макушку.

Глядя на его растерянное лицо, Володя расхохотался.

— Ты не обращай внимания. Это у Борова юмор такой, — объяснил он.

Прошла уже неделя с тех пор, как Гром приступил к своим новым обязанностям. Пока всё шло хорошо.

На своем втором дежурстве Гром «отличился», задержав у входа директора фирмы под тем дурацким предлогом, что его фамилии нет в списках посетителей. Алексей вызвал Хмуру, и тот с извинениями проводил начальство в кабинет. Проходя мимо Грома, начальник охраны выразительно покрутил пальцем у виска.

Директор фирмы «Бриг» Глеб Федорович Тихомиров ушёл, возмущённо кривя губы. Но Алексей не сомневался, что начальник хорошо запомнил его. Что ему и требовалось.

* * *

Гром помахал рукой озябшему на утреннем морозце сторожу и, проехав под полосатым шлагбаумом, вывел с платной стоянки замызганную бежевую «шестёрку».

Выехав за черту города, Гром остановился в придорожном леске, открыл небольшой тайник под задним сиденьем. Поколебавшись, выбрал из его содержимого пару гранат со слезоточивым газом, дымовую шашку и тяжелый «стечкин». В предчувствии опасности кровь быстрее побежала по жилам Грома. Боевой азарт охватил его. Был, конечно, и страх, но Алексей давно научился контролировать его, привык к нему, как к одной из составляющих своей профессии.

Он достал из кармана сотовый телефон и набрал номер Магомедова.

— Я на месте, — сказал Гром. — Жду твоих ребят.

Алексей успел уже задремать вполглаза, когда с шоссе свернула и направилась к его «шахе» неприметная синяя «БМВ» с заляпанными грязью номерами. Сидевший за рулем Али кивнул Грому. Они познакомились на даче Магомедова. Кроме Али, в машине были еще двое.

Перебравшись в иномарку, Гром подробно объяснил им свой план.

— Значит, налёт делать будем, — задумчиво цыкнул зубом Али.

— Значит, будем, — подтвердил Гром. — По возможности свидетелей не оставлять.

— Это понятно, — кивнул дагестанец и усмехнулся: — Не зря, значит, «пугало» с собой притащили.

— Что притащили? — не понял Гром.

— Не знаешь, что такое «пугало»? Идём, покажу. — Али поманил за собой Грома. Он открыл багажник, и Алексей невольно отшатнулся. В багажнике лежал труп мужчины. Лицо его было обезображено выстрелом в упор.

— Кто это? — севшим голосом спросил Гром.

— Это? — Али усмехнулся и выплюнул на труп зубочистку. — Это бандит, застреленный тобой при налёте. А по жизни это стукач и крыса, не жалей его.

— Командир, а деньги брать будем? — подал голос один из сидящих сзади.

— Не знаю, — растерялся Гром. Про деньги я не думал.

— Война — дорогое удовольствие, — многозначительно сказал Али. — А твоя — в особенности.

— Значит, берём и делим пополам, — решил Гром.

— Нам не надо, — улыбнулся Али. — Нам уплачено.

* * *

Через час после описанных выше событий, аккурат к началу рабочего дня, неприметная синяя «БМВ» припарковалась у подъезда фирмы «Бриг». В просторный холл вошел хорошо одетый кавказец и внимательно осмотрелся по сторонам. На вопрос охранника о цели его визита южный гость вежливо улыбнулся и, достав пистолет, влепил пулю охраннику между глаз. Вторым выстрелом он разнес следящую камеру. Затем поднес к губам маленькую рацию и что-то сказал в нее.

Сейчас же из «БМВ» выскочили ещё трое в масках и бросились внутрь здания.

Дагестанцы действовали просто и эффективно. Надев респираторы, они открывали все двери подряд, бросали внутрь газовые гранаты, а затем поливали свинцом всех находящихся в комнате. Люди кашляли, кричали умирая, текла кровь.

Грома передёрнуло. Это была не та война, к которой он привык, это была бойня. Но обратного пути у него не было. Крикнув Али, что касса находится в комнате номер восемь, Алексей побежал по коридору к кабинету директора. Сорвав перед дверью маску и синий комбинезон, под которым оказалась форма охранника, Гром вошел в кабинет и закрылся в нем изнутри.

Директор фирмы Глеб Федорович Тихомиров лежал под своим столом в глубоком обмороке. Обшарив его карманы, Гром нашел ключи от «мерса», стоявшего в маленьком дворике под окнами директорского кабинета, расположенного на первом этаже.

Высадив ногой раму вместе с хлипкой фигурной решеткой, Гром перевалил через подоконник жирную тушу директора, затем выпрыгнул сам. Внутри здания ухнул взрыв. Дрогнула под ногами земля, и почти тотчас заполошно заверещала где-то поблизости милицейская сирена. Алексей затащил директора в машину. Она завелась мгновенно. Выезжая с заднего двора, Алексей увидел, как от центрального подъезда рванула «БМВ». Задняя дверца ее открылась, и на тротуар перед входом выпало «пугало». Вой сирен приближался, и Гром поспешил убраться подальше.

* * *

Уже вечерело, а Тихомиров все еще лежал в беспамятстве на заднем сиденье своего «Мерседеса». Автомобиль сиротливо жался в неприметном тупичке между домами.

Придя наконец в себя, директор увидел сидящего за рулем Грома. Он испуганно взвизгнул и забился в угол. Алексей обернулся назад.

— Куда вас доставить, Глеб Федорович? — спокойно поинтересовался он.

Разглядев знакомую форму, Тихомиров немного успокоился.

— А-а, это ты, — заикаясь произнесон. — Что там случилось?

— Было нападение. Одного я, кажется, застрелил. За нами была погоня, но я от них оторвался.

— Ты вот что, отвези меня домой, — снова занервничал директор. — Впрочем, нет, там тоже опасно, поедем-ка мы на базу.

— За вашей семьей будем заезжать? — поинтересовался Гром. — Мне кажется, они тоже в опасности.

— Ему кажется! — истерично заорал Тихомиров. — Ему кажется! Да кому она на хер нужна, моя семья! Езжай куда сказано.

Узкая, но ухоженная лесная дорога, изрядно попетляв, уперлась в глухой бетонный забор. Яркие фары «Мерседеса» высветили в ночи высокие металлические ворота. Над ними чутко поводили длинными рыльцами, приглядываясь, камеры наблюдения. Коротко звякнули тяжёлые металлические створки, плавно разойдясь в стороны.

Въехав за ворота, Гром остановился. Двое в штатском приблизились к машине, держа на виду короткие десантные автоматы. Они с трудом удерживали на поводках бешено рвущихся, заходящихся в хриплом лае овчарок.

Охранники почтительно приветствовали Тихомирова и настороженно уставились на Грома.

— Не положено… посторонних, — нерешительно начал один из них.

— Пошёл на хер, урод! Я сам знаю, что положено, что не положено. У нас ЧГТ! — завизжал директор и толкнул в спину Грома: — Поехали!

— Сам ты урод! — произнес лениво мелодичный голос, и из темноты в свет фар ступила знакомая кряжистая фигура.

— А про ЧП твоё мы уже в курсе.

Узнав Борова, Гром едва не застонал от разочарования. Он-то рассчитывал, что бандит разделил участь остальных сотрудников «Брига». Алексей с трудом подавил в себе желание газануть и размазать по снегу стоящего перед капотом Хмуру.

Сунув руки в карманы куртки, начальник охраны обошел машину и наклонился к водительскому окну:

— А, новенький. Это ты, что ли, Жирдяя спас? Зря!

Глеб Федорович побагровел, но промолчал, отведя глаза в сторону. Он явно побаивался Борова.

— Ладно, вылазь, свободен, — сказал Тихомиров Алексею.

Выйдя из машины, Гром быстро и внимательно осмотрелся, запоминая расположение построек, посты охраны, углы обзора камер слежения.

— Чего вылупился? Сказано же — свободен! — рявкнул один из охранников.

— Так как же я отсюда пешком-то пойду? — изобразил растерянность Алексей.

— Жди здесь. Сейчас отвезет кто-нибудь. — Стоящий рядом Хмура буркнул что-то в рацию и пошел по направлению к дому.

Тихомиров высунулся из окна машины и поманил к себе Грома.

— Ты вот что, ты зайди завтра, часа в три, по этому адресу.

* * *

— Суки! Уроды! Всех порву! — бушевал главный бандит города Федор Петрович Кротов — маленький, чернявый человечек с одутловатым лицом. Он бегал по кабинету, размахивая короткими пухлыми ручками.

— Двести штук зелени коту под хвост! Всю «левую» бухгалтерию менты забрали, фирме, считай, крандец, а ты, специалист хренов, где в это время был?! — заорал он, остановившись посреди комнаты. — Чему вас в вашей сраной легавке учили, а?!

Развалясь в кресле, бывший оперативник, капитан милиции Андрей Николаевич Хмура лениво наблюдал за беснующимся шефом.

— Я, Петрович, по твоему распоряжению с самого утра был на базе, принимал новую партию ширева, — пояснил он, разглядывая на свет высокий стакан с мартини. — А что касательно наезда на «Бриг», — неторопливо продолжал он, — так залетные это, точняк. Менты не в курсах, братва ничего не знает. Это не конкуренты, не бери в голову. Баксы новые заработаешь, документацию у ментов выкупим. Вот ребят жалко, один только Жирдяй и спасся.

— Заработаешь! Выкупим! Умные все, блин. Кстати, а что там за история с Глебом? — спросил, постепенно успокаиваясь, Крот.

— Не поверишь, — рассмеялся Хмура. — Эту тушу один охранник на себе выпер!

— Ну, дай денег ему, что ли, к Кастрату отвези в бордель. Молодец парень!

— Молодец-то молодец, только…

— Что «только»?

— Устраивается на работу, через неделю наезд, он один в живых остается, ещё и Жирдяя спасает.

— Ну и что?

— Совпадения!   —   Хмура   потянулся через стол за бутылкой. — Не люблю совпадений.

— Тогда дай денег и гони его к едрене фене.

— Так Тихомиров уперся, хочет его себе шофёром взять.

— Жирдяй хочет, он и ответит за него, если что…  —  пожал плечами  Крот.  — Ладно, мне ехать пора.

— И еще одно, Петрович. Помнишь, год назад мы одного старого лоха на магазин кинули, а он в говно полез и мы с Косым его того… с семейством…

— Не помню. И чего?

— Дочку у него ещё взяли. Сейчас у Кастрата передком работает. Ольга, кажется. Тебе ещё понравилась!

— Тёлку помню. Хорошая телка. И чего?

— Мне наши стукнули, что брат её из Чечни вернулся. Сын того лоха. Говорят, крутой. Прямо на вокзале, только с поезда слез, трех ментов урыл и пропал с концами. Больше его никто не видел.

— Скажи мне, Андрюша, кто у нас без опасностью занимается? — с приторной улыбочкой поинтересовался Крот.

— Я занимаюсь, — пожал плечами Хмура.

— Вот и занимайся… мать твою!.. — зло бросил через плечо Крот и вышел, громко хлопнув дверью.

* * *

Под неприметной вывеской «Нотариальная контора» красовалась табличка с надписью: «Санитарный день».

Подошедший ровно к трем часам Гром решительно постучал и вошел. Обшарпанная входная дверь явно не соответствовала европейскому дизайну находящихся за ней комнат. В самой просторной Грома ждали.

Помимо уже знакомого Грому Тихомирова, в комнате находились еще двое. Один — полный, носатый, с перстнями на пальцах, которого Глеб Федорович представил как Толбоева Гарика Оскаровича — кадровика «организации». Второй — маленький, с неприятным взглядом глазок-буравчиков, шутливо отрекомендовался Константином Николаевичем Романовым — главным ямщиком. Гром понял, что тот отвечает в банде за водителей и транспорт.

Затем наступила пауза. Двое новых знакомцев Грома листали бумаги, в которых Алексей узнал анкеты, заполняемые им в «Бриге», а Тихомиров потягивал апельсиновый сок, откровенно любуясь собой в большом, на полстены, зеркале.

— Ну, что же, уважаемый Сергей Юрьевич, — проговорил наконец носатый. Сидевший в кресле Гром подался вперед, изображая крайнее внимание.

— На первый взгляд все в порядке, но нам платят деньги как раз за то, чтобы мы не доверяли первому взгляду.

— И второму тоже, — хихикнул «ямщик».

Сбитый с мысли Толбоев, недовольно покосился на него.

— Да, гм… так вот, мы хотим задать вам несколько вопросов, после чего вы заполните некоторые документы, и если проведённая нами проверка подтвердит написанное вами…

— Но я уже говорил с кадровиком в фирме, — пожал плечами Гром. Он покосился на Тихомирова.

— Как его, Иванчиков, кажется. И документы заполнял.

— Вы проходили проверку в фирме, которая являлась лишь малой частью нашей структуры, — носатый Толбоев самодовольно усмехнулся и машинально покрутил на пальце массивный перстень. — Уверяю вас, интересы организации гораздо шире. Работая в «Бриге», вы являлись лишь сотрудником фирмы. Теперь же вы становитесь полноправным членом команды, отсюда и более тщательная проверка. Я думаю, она займет около двух месяцев.

— Ну что ж, я не против, проверяйте. — Гром чертыхнулся про себя. Такие сроки и тщательность проверки его совершенно не устраивали.

Но тут подал голос Тихомиров:

— Какие два месяца, Гарик, ты что, офигел?! А кто, интересно, меня возить будет, ты, что ли?

— Глеб, ты отлично знаешь порядок проверки. И я не вижу повода делать в данном случае исключение. Если у тебя нет «водилы», попроси Константина, он найдёт тебе кого-нибудь.

— Я не хочу «кого-нибудь». Я хочу этого, понял? — Тихомиров, как капризный ребёнок, ткнул пальцем в Грома. — Парень меня из-под огня вытащил, собой рисковал, какие, на хрен, проверки.

Толбоев и Романов покрутили головами, пошептались, пожимая плечами, еще полистали бумаги, и началось:

— Год рождения?

— Место службы?

— Какое училище заканчивали?

— Девичья фамилия жены? — И снова: — Год рождения?.. — Вопросы сыпались один за другим, но касались они в основном службы в Чечне и биографии Лобанова.

Гром, которому Магомедов во время пребывания на даче устраивал многочасовые допросы, знал свою легенду назубок. Он даже немного расслабился, когда очередной вопрос едва не выбросил его из кресла.

— Скажите, Алексей Иванович, какого числа вы приехали в город? — Задавая этот вопрос, Толбоев внимательно всматривался в лицо человека, сидящего напротив.

Хмура, попросивший Толбоева при проверке новичка невзначай назвать его Алексеем Ивановичем, действовал «методом тыка». Ему не давало покоя таинственное исчезновение Грома.

Страшным усилием воли заставив себя сохранять спокойствие, Алексей непонимающе уставился на носатого.

— Меня зовут Сергей Юрьевич, — холодно произнёс он.

— Да-да, простите, пожалуйста, я оговорился, — улыбнулся Толбоев.

Грома еще минут пять помурыжили вопросами, затем попросили подождать за дверью. Выйдя и закурив, Алексей дал волю эмоциям. Мелко затряслись пальцы, державшие сигарету, почти забытый нервный тик свел щеку недоброй усмешкой. Он напряженно думал. Если бы бандиты наверняка знали, кто он, то не предупредили бы этим вопросом. Его просто убили бы.

Железная логика этого рассуждения немного успокоила Грома. В эту минуту открылась дверь и Тихомиров позвал его.

Войдя, Гром почтительно остановился в дверях.

— Вы приняты, Сергей Юрьевич. Разумеется, с испытательным сроком. Очень испытательным, я бы сказал, — Толбоев сделал значительную паузу.

Благодаря протекции Глеба Федоровича процесс проверки сведен к минимуму. Но тем пристальнее мы будем присматриваться к вам в течение некоторого времени. И не дай бог нам с вами ошибиться в оценке друг друга. На этом пока все. До свидания.

Гром бросил взгляд на настенное зеркало и почтительно склонил голову, скрывая усмешку. Отражавшаяся в затемненном стекле троица живо напомнила ему персонажей детской сказки.

«Ну что, три толстяка, обдурил я вас?» — подумал он и, вежливо простившись, вышел.

Гром ошибался. Толстяков было четверо. И майора Рулева, наблюдавшего за этой сценой из маленькой комнаты за туманным зеркалом, Алексей не обманул.

Подходила к концу первая неделя работы Грома в качестве тихомировского «водилы». Катая целыми днями своего толстого, но шустрого шефа, Алексей был неприятно поражен размахом деятельности «организации».

Казалось, не было в городе ни одной сколько-нибудь серьезной фирмы, в которой бандиты не имели бы своего интереса. И в маленький магазинчик, и в приемную главы города Тихомиров заходил, как к себе домой, и везде говорил вполголоса, писал что-то на клочках бумаги и считал, пересчитывал, мусолил сноровисто, привычно деньги, деньжонки, деньжищи.

Глеб Федорович складывал их в объемистый «дипломат», но к концу «рабочего» дня места в нем уже не хватало, и Тихомиров рассовывал пухленькие пачки по карманам, раздуваясь весь от денег.

Он напоминал Грому жирную пиявку, присосавшуюся к изможденному бедностью и безработицей телу городка.

— Учись жить, Серега, — разглагольствовал Тихомиров, вальяжно развалившись на заднем сиденье. — Это мой город.

Гром уже слышал недавно от кого-то эту фразу. Он с ненавистью подумал о том, что слишком много самозваных «владельцев» предъявляли свои права на его, Грома, родину, в то время как истинные хозяева города, строившие его и живущие в нем, задыхались в тисках нужды.

Останавливались заводы, не было лекарств в больницах и учебников в школах, а жирненькие Тихомировы пировали на развалинах, рвали на части агонизирующий город. А им на смену уже пришли, пополнили ряды новые, молодые. Эти были еще страшнее. Выросшие в бедности, брошенные из школьных стен в ад Чечни, они возвращались по-прежнему нищими, но уже меченными кровью, и убивали, убивали. За подержанные иномарки, за зеленые бумажки, а чаще просто так, в алкогольном и наркотическом угаре.

Больно и страшно стало Грому. Сжав зубы, он процедил:

— Так-таки и ваш город, а, Глеб Федорович?

— А ты как думал? — усмехнулся Тихомиров. — Ну, не весь, конечно, но со временем будет обязательно.

«Это вряд ли», — подумал Гром, а вслух спросил:

— Шеф, я, конечно, понимаю… секретность и всё такое, но всё-таки, в двух словах, чем занимается «организация»?

Тихомиров подозрительно покосился на Грома, но минуту спустя благодушно хохотнул.

— Всё гениальное просто, Серега. Если в двух словах, то долю имеем почти во всём городском бизнесе. Это «чистые» бабки и «чистые» фирмы. Помимо доли от прибыли, «отмываем» через них деньги, поступающие от продажи наркоты и оружия. Салон автомобильный на Ленинской видел?

Гром кивнул. Он как раз на днях любовался сверкающими иномарками на стоянке перед шикарным зданием. И магазин, и машины, казалось, перенеслись на грязную улочку со страниц рекламного журнала.

— Через него сбываем угнанные тачки, — продолжал Тихомиров. Есть у нас умельцы: и номера перебивают, и документы новые делают — не отличишь. С ГИБДД, опять же, дружим, с таможней. Хорошо жить все хотят.

— Да кто же у нас в городе такие машины покупает? — изумился Гром, вспомнив цифры со многими нулями на ценниках, прикрепленных к лобовым стеклам иномарок.

— Покупают, Серёженька, покупают. Хотя в основном, конечно, нездешние. Из столицы приезжают люди, из других городов. Помимо салона, имеем пару притонов здесь и казино в Москве. Бордель у нас, за городом, на европейском уровне, но это, понятно, не для местных. Опять же, из столицы важные люди гостят частенько.

— А как же вы с милицией уживаетесь?

— Не «вы», Сережёнька, а «мы». Ты теперь наш, с потрохами. А уживаемся элементарно, у них до нас руки не доходят. Их бытовуха заела. Бомжи, самогонщики разные, наркоманы. Начальник у них, правда, не покупается никак. Козёл из козлов. Зато с остальными проблем никаких. Если вдруг возникают между нами какие разногласия, сдаем им «шестёрок» помельче, и денег даём. Спонсируем, так сказать.

* * *

Стоящий на берегу лесного озера особняк с романтическим названием «Красный фонарь» имел вид маленького замка с башенками по углам. Он стыдливо прятался за трехметровым забором с тяжёлыми воротами, по обеим сторонам которых, в полном соответствии с названием, горели красные фонари.

Лесная дорога круто повернула, заснеженные ели по обеим ее сторонам расступились в стороны, и Гром залюбовался неожиданно открывшимся видом. Под ярким зимним солнцем озеро, замок на его берегу и лес, укрытый сверкающим снегом, казались игрушечными.

Створки ворот гостеприимно распахнулись, продуская машину. Следуя указаниям Тихомирова, Гром остановил «Мерседес» у резного крыльца, на котором их ждал здоровенный толстый мужик.

— Серёжа, это Кастрат. Кастрат, это мой водитель. Серёжа, люби его и жалуй. — Тихомиров легко взбежал по ступенькам и крепко хлопнул толстяка по плечу.

— Здорово Серёга. Меня звать Павел, — прогудел новый знакомец Грома совсем не кастратовским, тяжёлым басом. — Проходи, осмотрись, пивка попей. Хочешь, девочку себе присмотри, только ненадолго, пока мы с твоим шефом делами будем заниматься.

Тихомиров и Павел исчезли где-то в глубине дома, за резными дверями и тяжелыми шторами. Гром остался один в просторной гостиной.

Роскошь, тишина и покой царили здесь. Спокойных тонов обои на стенах, изящная, очень дорогая, даже на вид, мебель, пушистые ковры, в которых утопала нога, всё располагало к отдыху и расслаблению. В воздухе витал лёгкий запах дорогих духов, откуда-то издалека доносились, лаская слух, звуки блюза. Грому подумалось, что отдых в этом месте стоит очень недёшево.

Он разглядывал висящий на стене небольшой, удивительно красивый пейзажик, когда за его спиной раздался мелодичный девичий голос:

— Какой милый мальчик!

Обернувшись, Гром увидел очаровательную девушку лет двадцати. Голубоглазая блондинка с фантастической фигурой насмешливо смотрела на Алексея, капризно надув розовые губки.

— Сладкий мальчик — повторила она нараспев. — Только противный. На картинки смотрит, а на меня нет. Легко переступая стройными ногами и слега покачиваясь, девушка подошла к Грому и глянула ему в лицо своими синими с поволокой глазищами, прошептав: «А у меня есть на что посмотреть». С этими словами она неторопливо развязала пояс и легким движением распахнула полы короткого халатика…

Опустив глаза, Алексей почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо и захватило дыхание. Посмотреть там действительно было на что, особенно учитывая, что у Грома уже полгода как не было женщины.

Красавица прижалась к Алексею высокой грудью с напрягшимися розовыми сосками. Обвив руками шею Грома, она нежно поцеловала его, проведя быстрым язычком по его пересохшим губам.

— Ты что, голубой, что ли? — удивлённо спросила она чуть погодя, видя, что Алексей не отвечает на её ласки.

Гром почувствовал прикосновение ниже пояса и инстинктивно отстранился.

— Не голубой! — звонко рассмеялась блондинка. — Только пугливый очень. — От неё исходила одуряющая волна желания, легкий запах французских духов и хорошего вина.

— Ты что же это, красавица, с утра пораньше винишком балуешься? — прохрипел Гром враз севшим голосом.

— Это не с утра, это еще со вчерашнего, — улыбнулась девушка и, как-то сразу огорчившись, спросила: — Я тебе не нравлюсь, потому что пьяная, да? Другим, наоборот, нравится.

— Да нет, что ты, очень нравишься, —   смутился Гром. — Просто я на работе.

— Ну, давай я тебе хоть выпить налью, стойкий оловянный солдатик, — девушка улыбнулась Грому уже не призывно, а просто, по-дружески.

— Ладно, пивка налей, — милостиво согласился Гром. — И это, ну… халатик запахни, что ли, а то сил никаких нет.

Появившиеся через несколько минут Тихомиров и Павел застали Алексея и девушку оживленно беседующими.

— Поехали, Серёжа, поехали, дела не ждут, — поторопил Грома Тихомиров.

— Пока, Серёга! Заезжай, когда будешь не на работе. Меня Света зовут! — крикнула ему вслед девушка.

Когда Алексей и Тихомиров вышли на улицу, Гром улучил момент и спросил сопровождавшего их Кастрата:

— Паша, если не в обиду, почему у тебя кликуха такая? Не похож ты вроде на…

— Евнуха? — закончил фразу Павел и громко расхохотался. — Кастрат — это, братуха, не от кастрации, а от костра производное. Я еще пацаном дачи любил поджигать. Оттуда и погоняло пошло, за то и первый срок получил.

Вслед за ним рассмеялся и Гром.

— Открывай! — крикнул Павел охраннику у ворот. Тот нажал кнопку и железные створки плавно разошлись в стороны.

Проезжая мимо молодого парня, Гром почувствовал на себе его пристальный взгляд. Посмотрев на него, Алексей похолодел. Он узнал в охраннике давнего друга и поклонника своей пропавшей сестры — Олежку Жданова. Алексей не сомневался, что Олег также узнал его.

Уже скрылся за поворотом «Красный фонарь», а сидящий за рулем Алексей все еще не мог прийти в себя от неожиданной встречи, сулившей ему большие неприятности.

— Чего задумался? На Светку запал? — нарушил паузу дремавший на заднем сиденье Глеб Федорович. — Хороша зараза, что говорить… А ты, Серёга, часом, не импотент?

— Почему импотент? — обиделся Гром.

— Ну, как же. Тебя эта шалава и так и сяк обхаживала, а ты ни в какую.

Алексей догадался, что комната, в которой находились они со Светланой, была оборудована системой наблюдения. Наверняка просматривались и другие помещения «хитрого домика».

Гром подумал, что, записывая на пленку любовные утехи высокопоставленных завсегдатаев «Красного фонаря», бандиты получают первоклассный компромат.

— Так что, Серёга, ты импотент или голубой? — посмеивался Тихомиров.

— Ни то ни другое, шеф, — с наигранным простодушием пожал плечами Гром. — Просто я подумал, что не время и не место расслабляться, когда я в любой момент могу вам понадобиться.

— Ну-ну, молодец! — с уважением посмотрел на него Тихомиров. — Ты вот что, ты в свой выходной заезжай сюда. Оттянешься со Светкой по полной программе. Бесплатно… в виде премии.

* * *

В ночь с пятницы на субботу приснился Грому сон. Будто сидит он за праздничным столом у себя дома и учит младшего братишку Серёжку, как ловчее выщелкивать обойму из газового пистолета, который он, Гром, привез мальцу из Чечни.

Мама, радостно раскрасневшаяся, кутается в подаренную узорную шаль и испуганно ахает, пытаясь отобрать у Серёжи опасную игрушку. Она сидит рядом с Алексеем, гладит его по плечу, целует в рано поседевший висок, все старается дотронуться до него, словно не верит до конца в его возвращение. Она улыбается, но слезы текут по ее разом помолодевшему лицу.

— Господи, Лёшенька, похудел-то как.

— Не реви, мать, — важно прерывает её отец. — Чай, не в санаториях твой сын прохлаждался. Главное, что живой, а мясо нарастёт.

Гром видит, что отец тоже очень взволнован. Чтобы скрыть волнение, Иван Михайлович надевает очки с толстыми стеклами. Бережно держа драгоценный подарок Грома в искалеченных ранним артритом пальцах, отец медленно разбирает гравированные золотом на чубуке иностранные буковки.

— «Дунхил», — уважительно произносит он.

— «Данхил», батя, — смеется Гром. — Надо говорить — «Данхил»…

— Ты меня поучи ещё, — бурчит Иван Михайлович в седые усы, но видно, что он очень доволен подарком.

— Как написано, так и говорю.

— А где у нас Олька? — внезапно спохватывается Алексей. — Я ей тоже знатный гостинец привёз.

За столом повисает тяжелая, неловкая пауза.

— Так нет её, — как-то растерянно и вроде бы даже с укором говорит отец.

— Как нет, почему? — недоумевает Гром.

— Потому что мы мёртвые, Лёшенька, — тихо говорит мать. — А она живая. Мёртвые с живыми не живут.

Только сейчас Алексей с ужасом замечает, что между ним и близкими словно повисла пелена. Он хочет прикоснуться к плечу матери, но рука вязнет в туманной дымке. Гром видит смертную синеву вокруг материнских глаз и губ, видит, как отслаивается плоть с отцовских пальцев, держащих трубку, и белеет сквозь гниль сахарно-белая кость.

— Ты присмотри там за Оленькой, Лёша. Плохо ей. Умрет она скоро, если не поможешь ей! — говорит мать, голос её становится все тише, тоньше. Вскоре он слышит только тихий звон. Потом — тишина. Опять звон.

* * *

Из-за двери слышен сонный голос Софьи Эрастовны:

— Сеггей, немедленно возьмите тгубку.

Окончательно проснувшийся Гром придвигает поближе стоящий на тумбочке у кровати телефон и вслушивается в потрескивающую тишину. Сознание пронзает дикая мысль — вот сейчас он снова услышит материнский голос. Но вместо этого незнакомый, хрипловатый баритон вежливо спрашивает Сергея Юрьевича:

— Это я, чего надо? — не очень вежливо отвечает Гром.

— Ла Фудр. Тайник. Сообщение, — медленно и раздельно произносит голос. Звучат гудки отбоя.

Недоуменно пожав плечами, Гром кладет трубку и вновь погружается в сон. И там, на грани яви и сна, Алексей возвращается в прошлое.

Вспомнилось и приснилось ему, как сбегали они с Витькой Рулевым с последнего урока, забирались на древний дуб, стоявший на школьном дворе, и, подложив под тощие зады портфели, открывали зачитанную до дыр книгу Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада».

И пел соленый ветер в ветвях-мачтах. И плыли мальчишки, плавно покачиваясь, по бескрайнему зеленому морю листвы. Они называли старый дуб именем пиратского корабля — «Ла Фудр», что в переводе с французского означало «Молния». В неприметном дупле дерева друзья оставляли друг другу тайные послания.

В эту ночь Гром уже не уснул. Он до самого утра ворочался в постели, пытаясь догадаться, что же хочет сообщить ему майор таким странным способом.

* * *

Утро выходного дня выдалось на редкость мерзкое. Холодный ветер с трудом ворочал в воздухе мокрую снежную крупу, которая совсем не хотела летать, а оседала под ногами вязкой кашей. Тяжелые, свинцово-серые тучи низко нависли над крышами.

Проклиная на чем свет стоит Тихомирова, которого в выходной день, с утра куда-то несут черти, Гром остановил машину у подъезда шефа. Алексей вылез из тёплого салона «Мерседеса», и его сразу же пробрал до костей противный мелкий озноб.

— Заболеваю я, что ли? — стуча зубами, пробормотал Гром. Он поднял воротник и вытянул из кармана мятую пачку сигарет, по привычке подозрительно косясь на стоящие у подъезда старенькие «Жигули»-«копейку» с тонированными стеклами. Алексей зажал в зубах сигарету, но на ветру спичка погасла, не успев загореться.

Чертыхнувшись, Гром отвернулся, сутулясь, подставив ветру спину, скрыл в ладонях трепетный огонек и поэтому не увидел, как за его спиной бесшумно опустилось затемненное стекло.

Глава 3

— Когда был звонок? Почему не сообщили сразу же? — задушенным, свистящим шепотом сквозь зубы процедил Магомедов. Лицо бизнесмена побагровело от гнева, он рванул ворот шёлковой сорочки и бросил в рот таблетку валидола.

— Вчера вечером, в 22.15, — съёжился секретарь. Избегая встречаться взглядом с Магомедовым,  молодой человек рыскал глазами по сторонам, словно искал в просторном кабинете место, способное укрыть его от хозяйского гнева. Ничего, по-видимому, не найдя подходящего, секретарь потупился и, глядя на носки своих сверкающих туфель, забормотал:

— Нурсултан Дамирович, но вы же сами вчера распорядились, что у вас важная встреча и чтобы не беспокоили вечером…

— Распорядился, да?! — с усталой ненавистью посмотрел на секретаря дагестанец. — А я тебе, козлу, не говорил, что вся информация по Лобанову должна поступать ко мне немедленно, в любое время дня и ночи? — Магомедов поморщился и помассировал левую сторону груди.

Вчерашняя встреча с деловыми партнерами, по обыкновению плавно перешедшая в бардак с девками, сауной и неумеренными возлияниями, сегодня напоминала о себе мучительной головной болью. Сердце то принималось бешено колотиться, то норовило остановиться совсем.

Магомедов поднял больные глаза от лежащей перед ним записки на застывшего в почтительной позе молодого человека:

— Информацию проверили?

— Дважды,  — быстро кивнул секретарь. — Наши люди в милиции и в банде Крота подтверждают факт передачи кассеты.

— Значит, так. — Магомедов попытался сосредоточиться, но мысли разбегались, пульсировала боль в затылке от предчувствия непоправимой беды. — Направь наших лучших людей в этот долбаный городишко. За Лобановым круглосуточное наблюдение. Охранять, как меня. В случае угрозы его жизни мочить гадов, не думая. Деньги, оружие, крыша — на твоё усмотрение. На всё про всё тебе сегодняшний день. Лобанова предупрежу сам… если он ещё жив. Пока свободен. — Секретарь бросился к двери, и Магомедов крикнул ему вслед: — И помни, урод! Если не уберёжешь его, ты труп!

* * *

Бывшие спецназовцы братья-близнецы Вадим и Илья Черенки хотя и числились оперативными уполномоченными, но работали не на закон, а исключительно на майора милиции Виктора Михеевича Рулева. Их преданность майору не знала границ и имела простое объяснение.

По окончании срочной службы, наглотавшись вдоволь пороховой гари, пролив по приказу Отечества немало своей и чеченской крови, братья вернулись в свой подмосковный городок, где и были благополучно этим самым Отечеством забыты.

Пузатые коммерсанты, опасливо кося заплывшими жиром глазками, наотрез отказывали в работе мрачноватым, широкоплечим братьям. Вадим и Илья получили несколько разовых предложений от бандитов на предмет ликвидации неких граждан, но, подумав, благоразумно отвергли их.

В конце концов они устроились охранниками в фирму по торговле недвижимоетью, которую вовсю трясли рэкетиры. Испуганный директор наобещал Вадиму и Илье золотые горы. Черенки взялись за дело, и вскоре братва, пообломав зубы об их чугунные кулаки, оставила фирму в покое.

Директор, воровато пряча глаза, заявил братьям, что денег в фирме нет и выплатить им обещанное он не в состоянии. Огорченные отказом, братья сгоряча сильно помяли директора и вновь нанятую им охрану. Оказавшись в камере предварительного заключения, откуда им светила прямая дорога в зону, Черенки попались на глаза майору. Он по достоинству оценил братьев, замял возбужденное было против них уголовное дело и пристроил в свой отдел, платя им неплохую зарплату.

Привычные к военной дисциплине, братья не задавали лишних вопросов и служили не за страх, а за совесть.

Они молча выслушали подробные инструкции майора по охране Грома, сдали Рулеву свои удостоверения и табельное оружие, получив взамен тяжелые «стечкины» со спиленными номерами, так же молча вышли, рассовывая по карманам пачки денег и запасные обоймы.

* * *

Ожидая Тихомирова у подъезда и стоя на Пронизывающем ветру, Гром сражался с отсыревшей сигаретой. Прикурив с третьей попытки, он с удовольствием затянулся и услышал, как запиликал в кармане мобильник. Поднеся трубку к уху, Алексей услышал заглушаемый треском голос Магомедова.

— Слушаю тебя внимательно.

— Гром, алё, Гром, это ты? Ты жив? Не слышу тебя! — кричал в трубку Магомедов.

— Наверное, жив, раз с тобой разговариваю, — рассмеялся Алексей. Он покрутился на месте,  пытаясь избавиться от помех в трубке, и увидел открытое окно в задней дверце «копейки», где маячил неясный силуэт в салоне. — Пациент скорее мёртв, чем жив, — прошептал он.

— Что ты говоришь?! Не слышу! — надрывался Магомедов.

— Слышь, Дамирыч, я тебе Позже перезвоню, — непослушными губами проговорил Гром, выключил телефон и неторопливо пошёл к «Жигулям», чувствуя смертный холод в груди, ожидая увидеть вороненый «ствол». Он шел и лихорадочно прикидывал так и этак, на чем же он спалился. Магомедов, видимо, знал на чём, раз обрадовался, что Гром ещё жив. Он звонил, чтобы предупредить.

Алексей подошел уже к самой машине, а выстрела все не было. У Грома словно гора упала с плеч, когда из полумрака салона он услышал такое знакомое:

— Здорово, дядь Лёш.

— Олежка, мать твою! — Гром вытер со лба выступивший холодный пот и бессильно привалился к машине.

— Дядя Лёша, тебе что, плохо? — испугался Олег Жданов.

— Нет, блин, мне хорошо, — искренне ответил Гром. — Пациент скорее жив, чем мёртв!

— Чего? — вытаращил глаза Олег.

— Так, ничего. Ты что, другого места для встречи не нашел? Под окнами у Жирдяя светишься и меня светишь?

— Я не знал, где тебя искать, вот и решил….

— Ладно, все понятно. Вечером позвонишь мне по этому телефону. — Гром написал на пачке сигарет несколько цифр. — А сейчас уезжай отсюда.

— Но… Дядя Лёша, я знаю, где Оля! Я тебя ждал. Одному мне не справиться.

— Хорошо, Олежек. Вечером ты мне всё расскажешь, а сейчас уезжай. Быстро! — прошипел Гром, увидев выходящего из подъезда шефа.

Тихомиров, явно чем-то сильно расстроенный, проводил взглядом машину Олега.

— Это кто? — подозрительно спросил он.

— Фиг его знает. — Алексей пожал плечами. — Я у него прикурить попросил.

— Что-то я раньше этот рыдван здесь не видел. — Тихомиров плюхнулся на заднее сиденье и снова покосился вслед уехавшей машине.

Чтобы отвлечь его, Гром спросил:

— Что за спешка с утра в субботу, шеф? Я сегодня в «Красный фонарь» к Светке собрался.

— Думаешь, у меня в выходной день дел нет? — пробурчал Тихомиров. — Он обиженно сопел, глядя в окно. — С утра позвонил Крот. Велел, чтобы ты привез меня к нему на дачу. — Тихомиров поежился. — Я ещё никогда не слышал, чтобы он так орал. Чего я такого натворил? Не знаю!

«Зато я, кажется, знаю, — подумал Гром. — Дело все сильнее пахнет керосином. Похоже, ехать мне туда никак нельзя».

«Мерседес» уже выехал из города и уверенно мчался по заснеженному шоссе. Заприметив на обочине торговый павильон, Гром похлопал себя по карманам.

— Глеб  Федорович,  сигареты  кончились, я мигом, а?

— Давай быстрее, шеф ждать не любит.

— Понял! — Алексей резко свернул к обочине.

— Шоколадку мне купи! — крикнул ему вслед Тихомиров.

Зайдя в павильон, Гром быстро осмотрелся. Кроме него, в маленьком закутке никого не было. Заглянув в окошко, Алексей увидел тощего, флегматичного очкарика, погруженного в чтение эротического журнала.

Гром бросил на прилавок десять долларов:

— Мне шоколадку и ножик.

Не моргнув глазом, тощий сунул в карман деньги и выложил на прилавок большую плитку шоколада в яркой обёртке. Покопавшись под прилавком, он добавил к ней небольшой складной нож.

Выйдя из магазина, Гром присел у переднего колеса «Мерседеса». Надев на руку перчатку, чтобы ладонь не скользила по пластмассовой рукоятке ножа, Алексей изо всей силы вогнал лезвие в упругую резину.

— Ты чего там застрял? — высунулся в окно Тихомиров.

— Колесо прокололи, Глеб Фёдорович. — Гром протянул ему шоколадку.

— В жопу её себе засунь! — Тихомиров выскочил из машины и забегал взад-вперёд по обочине.

— Без ножа режешь, Серега! Шеф велел быть у него к десяти. Запаску менять долго? — Ничего не понимавший в машинах, Тихомиров уставился на спущенное до обода колесо.

— Какую запаску, шеф?! — Гром пожал плечами. — Запаску еще на той неделе прокололи. Я говорил, надо в шиномонтаж… Вы езжайте своим ходом, шеф, а я, как починюсь, сразу приеду.

Гром проводил глазами «Волгу», увозившую Жирдяя. За минуту сменив колесо на совершенно целую запаску, он отъехал с шоссе в ближний лесок и позвонил Маго-медову.

Окончив разговор, Алексей вышел из уютного салона, долго и неторопливо курил, опершись о теплый бок автомобиля, поглядывал на заснеженные деревья, чувствуя, как охватывает его волнующее, бодрящее предвкушение боя. Появился во рту явственный, горький пороховой привкус. Гром усмехнулся, вспомнив, услышанную где-то фразу о том, что вкусовые и обонятельные галлюцинации характерны для шизофреников…

«Итак, охота началась, — подумал Алексей. — Пора распределить роли. Похоже, господа бандиты считают, что раз их больше, то они охотники. По принципу «один в поле не воин». Распространенное и фатальное заблуждение». — Он зло рассмеялся и, сев за руль, рванул с места так, что снег фонтаном ударил из-под колёс.

* * *

— Н-на! — Массивный перстень рассёк скулу Тихомирова.

Панически боящийся крови, Глеб Федорович схватился за лицо, с ужасом посмотрел на свои окровавленные руки и заскулил:

— Ты чего, Петрович? За что?

Он получил в глаз, едва только открылась массивная железная дверь, и теперь трясся на пороге кротовской дачи, не решаясь ступить в роскошную гостиную…

— А ты, сука, не понял за что, да?! — Кротов раздражённо помахал ушибленной рукой, и капли тихомировской крови забрызгали его белоснежную рубашку. — Ты, значит, сука, не понял?! — повторил он, наливаясь злобой. — Боров, объясни ему, он не понимает!

Стоящий у окна Хмура расцепил заложенные за спину руки. Подойдя к Глебу Федоровичу, он сграбастал его за лацканы пиджака и дернул так, что бедный директор, пролетев через всю комнату, рухнул на уставленный бутылками низкий резной столик.

Вытирая с лица трясущимися руками кровь и сопли, Тихомиров бесформенной тушей ворочался среди обломков и осколков в луже спиртного. Неторопливо наклонившись, Хмура рывком поставил его на ноги и, прижав к стене, начал увесисто и размеренно хлестать бедолагу по щекам, приговаривая:

— Сейчас я тебе всё объясню. Сейчас ты, скотина жирная, у меня все поймёшь.

Резкая боль придала Тихомирову храбрости.

— Да что случилось-то, мать вашу?! — заверещал он, безуспешно пытаясь оторвать от своего горла волосатую лапу Хмуры.

— Ладно, оставь его, — брезгливо поморщился Крот. — Сейчас мы кино смотреть будем, да, Жирдяйчик?

Ошалевший Глеб Федорович икнул. Хмура неохотно отпустил его и, пройдя через комнату, ткнул корявым пальцем кнопку видеомагнитофона. Ожил полутораметровый экран, и возникло на нем черно-белое изображение Грома.

Досмотрев запись, Тихомиров помолчал, пожевал губами. Подойдя к бару, налил себе полный стакан коньяка и одним духом выпил. Испачканное кровью лицо его закаменело, натянулась кожа на скулах. Исчез куда-то добродушный толстячок-сибарит и глянул недобро из заплывших жиром глазок безжалостный хищник.

Кротов и Хмура с интересом наблюдали за произошедшей метаморфозой.

— Убью гада, — задумчиво, даже как-то мечтательно проговорил директор.

— Вот-вот, Глебушка, людишек я тебе дам, а ты уж убей его, пожалуйста, — усмехнулся  Крот.  —  Косяк ты упорол, а разъс…ться за него как бы нам всем не пришлось.

* * *

Ровное, как открытая ладонь, заснеженное поле рассекала чёрная стрела шоссе. Оно было пустынно в этот час. Лишь на обочине сиротливо приткнулись шикарный «мерин» да невзрачная «шестерка».

— Не забыл, значит, «Ла Фудр», — усмехнулся Рулев. Он нервно курил, глядя на поднявшуюся за окном метель. Позёмка вихрилась по черному асфальту шоссе, и, хотя в салоне «Мерседеса» было тепло и уютно, майор чувствовал, как его колотит мелкая дрожь. Сидящий рядом с ним Гром час назад достал из дупла старого дуба, того, что на школьном дворе, записку Рулева, в которой тот назначил место и время встречи.

— Не забыл, — кивнул Алексей. — Что случилось, Витя?

— Уезжай, Гром. Беги. — Рулев приоткрыл окно, чтобы выкинуть окурок, и тотчас же ледяной ветер хлестнул его по лицу.

— Во время твоего налёта на «Бриг» скрытая следящая камера, установленная у кабинета директора, засекла, как ты снимаешь маску. Когда милиция изъяла все видеозаписи, я уничтожил оригинал, но какая-то сука успела сделать копию и передала людям Крота. Тебя ищут, Гром, ищут, чтобы убить. — Рулев нервно закурил снова. Он бросил на колени Алексею небольшую спортивную сумку. Открыв ее, Гром увидел плотные пачки долларов. — Уезжай прямо сейчас. На Канары, на Ямайку, к долбаной матери. Этого тебе хватит надолго. Мои люди вывезут тебя из города. Кстати, о людях, кто это был с тобой во время налёта?

Гром усмехнулся:

— Мент, он и в Африке мент. У каждого свои секреты, Витя. Я же не спрашиваю тебя, откуда у майора милиции такие деньги. Про кассету я уже знаю, а что касательно твоего предложения… — Алексей задумался, глядя в снежную круговерть за окном. — Там, на холме, у леса, стоит мой дом. Летом, днями напролет, греются на солнце старые кирпичные стены, ночью пахнет грибами и фиалками. А когда приходит зима, я вижу из своего окна, как соседские ребятишки катаются на санках с горы. Как могу я уехать от этого? Да и дела, опять же, кое-какие у меня остались…

— Мудак ты, — зло и устало сказал Рулев. И полез из машины. Бешеный порыв ветра рванул у него из рук дверцу. Виктор что было сил хлопнул ею, отошел на пару шагов, вернулся. — Мудак ты упрямый! — закричал он, снова открыв дверь, и просунул голову в салон «Мерседеса». — Пойми, тебя убьют и я не смогу защитить тебя.

— Скажи, Витя, а ты бы на моем месте уехал? — тихо спросил Гром.

Майор хотел что-то ответить, но только махнул рукой и, сутулясь, пряча лицо от секущих снежинок, пошел к «шестерке».

— Сумочку забыли, гражданин! — смеясь, крикнул ему вслед Гром.

— Оставь себе, придурок… на похороны, — пробурчал Рулев в поднятый воротник.

* * *

Сидя в маленькой убогой пивнушке, основной контингент которой составляли бомжи, Гром потягивал разбавленное «Клинское», с равнодушным любопытством наблюдая колоритный быт завсегдатаев.

Время от времени он подносил руки к лицу и нюхал их, морщась. Руки остро и неприятно пахли бензиновой гарью. В придорожном лесу Гром сжег тихомировскии «Мерседес». В искореженной страшным жаром машине замкнуло проводку клаксона, и она кричала длинно и жалобно, как пристреленная породистая лошадь.

Два часа назад Грому позвонил Олег Жданов, и они договорились о встрече в этой самой пивнушке. Алексей забрал со стоянки неприметную бежевую «шаху», подаренную Магомедовым, и проверил арсенал под задним сиденьем.

Ненастный день перешел уже в ненастный вечер, когда на пороге забегаловки появился Олег. Стряхивая мокрый снег с плеч и вязаной лыжной шапки, он внимательно оглядел немногих посетителей.

Одетый в телогрейку и солдатскую ушанку, Гром сидел в темном углу не шибко ярко освещенного заведения, и Олег не узнал его.

Растерянно потоптавшись у входа, парень вышел на улицу. Гром не торопясь допил пиво и направился следом. Выйдя в зимние сумерки, он сразу заметил притулившуюся у обочины Олегову «копейку» и сиротливо стоящего рядом ее хозяина.

Алексей прошелся взад-вперед по тротуару, поглядывая по сторонам, доверяя больше интуиции, чем глазам. «Хвоста» за парнем вроде не было, но провериться все равно не мешало.

Надев большие очки и подняв куцый воротник телогрейки, Гром подошел к Олегу сзади и похлопал его по плечу.

— Слышь, сынок, у тебя огонька не будет?

— Не курю я, — не оборачиваясь, буркнул Жданов.

— А если поискать? — не унимался Гром.

— Ты чё, отец, не понял… — обернулся Олег и осёкся. Посмотрел внимательно, хохотнул, узнавая.

— Ну, дядь Лёш, пять с плюсом по маскировке.

— Угу. А тебе «пара» по бдительности. Поедем-ка, дружок, покатаемся на твоём монстре.

Уже с полчаса они кружили по плохо освещенным улочкам. В какой-то момент Грому показалось, что за ними увязалась «девятка», но она тут же свернула куда-то во двор.

— Тормози здесь. — Алексей внимательно осмотрелся по сторонам и немного расслабился. Справа пустырь, слева шоссе. Хорошо.

— Рассказывай подробно и не части, — сказал Гром, закуривая.

И тут Олег заплакал.

— Она не узнает меня, дядя Леша! — Олег сгорбился за рулем, его широкие плечи тряслись. — Мы виделись с Олей два раза, она меня не узнала. Они, суки, что-то сделали с ней.

— Погоди-погоди,   —   остановил   его Гром, чувствуя сосущую пустоту под сердцем. — Где ты ее видел?

— В «Красном фонаре», где же ещё. Два раза видел. Мельком. Нас, охранников, внутрь не очень-то пускают, но у меня там горничная знакомая. Она говорит, что Олю под замком держат, иногда только во двор выпускают, погулять. Я её как увидел, обалдел прямо. А она рядом прошла и не узнала. И глаза у неё… — Олег запнулся, в поисках нужного слова. Не нашел и безнадежно махнул рукой. — Что делать-то будем, а?

Гром неторопливо раздавил сигарету в пепельнице.

— Спасать будем, однако.

— А когда? — нетерпеливо вскинулся Олег.

— Прямо сейчас и будем. Поезжай потихоньку обратно к пивнушке. Потом… — Гром оборвал фразу.

Взвизгнули тормоза, полоснул по глазам ослепительный свет фар и ударила автоматная очередь.

Вываливаясь из машины, Гром мельком увидел остановившуюся неподалеку «девятку». Из нее, стреляя на бегу, выскочили трое.

«Значит, не почудился мне «хвост», — подумал он, вжимаясь в снег у переднего колеса «Жигулей», и крикнул:

— Олежка, ты жив?!

— Жив вроде, — осторожно отозвался голос откуда-то справа. — Колено ушиб.

— Хрен с ним, с коленом, ползи сюда. — Алексей рванул «Макаров» из наплечной кобуры под ватником и, выставив руку над капотом, не глядя, несколько раз выстрелил.

Кто-то крикнул. Взревел клаксон. Алексей подождал немного, потом осторожно высунул голову из-за машины.

Неподвижные тела лежали на снегу у «девятки». Сигнал надсаживался не умолкая. Гром подошёл, держа наготове пистолет. Однако опасения его были напрасны. У всех троих, тех, что на снегу, были аккуратно прострелены головы. Водитель уперся в руль простреленным лбом.

Алексей легонько толкнул его, и рвущий нервы рев наконец смолк.

— Ну, блин, ваще-е! — выдохнул подошедший сзади Олежек. Выпучив глаза, он смотрел на распростертые тела бандитов. Осторожно толкнул одного носком ботинка.

— Как же это?! С двадцати метров, да в темноте, да не глядя! Я с тобой, дядь Лёш, теперь ни фига не боюсь.

— Ну да, ну да, — рассеянно согласился Гром, вертя головой и пристально всматриваясь во тьму. Он недоуменно пожал плечами и сказал восторженно глядящему на него Олегу: — Давай-ка мы, дружок, поедем отсюда.

Метрах в двухстах от места действия, невидимый в темноте, прятался за деревьями серебристый «Ниссан». Стоявший около него Али проводил взглядом огни отъехавшей «копейки» Олега. Он усмехнулся в густые усы и любовно погладил хищно-длинный «хеклер и кох» с оптикой ночного видения.

* * *

Дима Медведев чувствовал себя препогано. Ноги у него промокли, насморк намертво закупорил ноздри, и дышать приходилось через рот, отчего сразу начинало болеть горло. И, как назло, ночь выдалась холодная, мокрая и снежная. По-хорошему, ему бы надо было отлежаться несколько дней, но больничные на этой работе оплачивали туго, со скрипом. С трудом закончив обход, он неверным шагом направился к ярко освещенной будочке у ворот. Шел третий час ночи. Его напарник Толик в это время пил крепкий кофе и через силу водил слипающимися глазами по строчкам детектива. Спать хотелось неимоверно, но начальник охраны Андрей Николаевич снимал до половины зарплаты за сон на посту. Он имел гадостную привычку появляться с проверкой в самое неподходящее время.

Дверь открылась, и вместе с клубами холодного воздуха в сторожку вошел Дима. Он бессильно опустился на скамью, чувствуя, как нарастает внутри него жар.

Толик внимательно посмотрел на него.

— Ты, Медведь, что-то совсем плохой, на-ка, хлебни, — сказал он, протягивая на парнику чашку горячего кофе.

В эту минуту за воротами раздался громкий — (та-та-татата) — автомобильный сигнал.

— Не иначе, Боров пожаловал, — съёжился Дима. — Открой ты, Толян, а?

— Боров так не сигналит, — задумчиво протянул Толик. — Это кого-то из наших принесло.

— Кому не спится в ночь глухую! — крикнул он, выходя к воротам…

— Толян, открывай, это я, Олег.

— Ты чего, Ждан, охренел! — ругнулся Толик, раздвигая тяжелые створки ворот. — В такое время только Боров и приезжает.

Олег вошел в сторожку и остановился, рассеянно озираясь по сторонам.

— Ты чего припёрся? — спросил его Дима. Олег пожал плечами, достал из кармана пистолет и приставил Диме ко лбу.

— Ляг на пол, Медведь.

— Хорош прикалываться, Ждан, — дрожащим голосом сказал Толик, потихоньку подвигаясь к столу, на котором лежал его дробовик.

— Не надо этого делать! — произнёс кто-то за его спиной.

Толик обернулся.

Невысокий, немолодой, а может, и молодой, только седой, почти наголо стриженный, стоя в дверях, привычно-небрежно целился Толику в живот из короткого десантного автомата.

— Руки за голову, ребята, и ложитесь на пол. Никто не пострадает, — спокойно, даже мягко сказал немолодой, но Толик и Дима как-то сразу поняли, что лучше с ним не спорить.

Олег сноровисто защелкнул запястья охранников их же наручниками.

— Ещё двое в доме и… — Олег повернулся к лежащим: — Толян, Кастрат здесь?

— Тут, он заночевал сегодня здесь.

Сонные охранники открыли дверь на условный стук, даже не спросив, кто стучит. Гром и Олег обходили комнату за комнатой, тихо будили девушек, просили их одеться и собраться в гостиной. В постели одной из них сладко посапывал спящий Кастрат. Недолго думая, Гром вырубил его рукояткой пистолета. Они с Олегом обыскали весь дом от подвала до чердака. В одной из комнат Ждан обнаружил видео-и звукозаписывающую аппаратуру с десятком видеокассет. Недолго думая, Гром прихватил их с собой. Затем они вернулись на первый этаж. Наспех одетые девушки толпились в гостиной, в изумлении таращили на них заспанные глаза.

Гром присел над лежащим на ковре Кастратом и похлопал его по щекам. Тот разлепил глаза, непонимающе уставился на Алексея. Сел, привалившись спиной к стене, и вытер связанными руками текущую по щеке кровь.

— Паша, где Ольга? — глядя ему в глаза, спросил Гром.

Кастрат некоторое время молчал, ворочая глазами по сторонам, затем хитро усмехнулся:

— Какая Ольга? Их здесь у меня много.

— Паша, не зли меня. Где Ольга? — тихо повторил Гром.

Но бандит молчал, с ненавистью глядя на Алексея.

— Я знаю, где она, — услышал Гром. Он обернулся и встретил огромные синие глаза.

— Идем, оловянный солдатик, так и быть, отведу тебя к невесте, — грустно улыбнулась Света.

— Сестра она моя, — буркнул Гром. Он заметил, как радостно блеснули глаза девушки, разгладились едва заметные горестные морщинки у губ.

— Олег, подруг на улицу, а с Кастрата глаз не спускай, — распорядился Гром и кивнул головой Светлане: — Веди.

Когда они проходили мимо Павла, тот злобно прохрипел:

— Всё, курва, тебе не жить!

— В гра-абу я тебя видала, козёл долбаный, — пропела девушка.

И так забавно вильнула попкой, переступая через ноги лежащего бандита, что Гром, несмотря на всю серьёзность момента, рассмеялся.

В подвале Света показала Грому неприметную дверь, замаскированную штабелем пустых ящиков. На двери висел огромный навесной замок. Отойдя на пару шагов, Гром выпустил короткую очередь. Замок был сбит и с глухим стуком упал на бетонный пол.

Забранная проволочной сеткой, тусклая лампочка под потолком освещала маленькую комнатку с сырыми бетонными стенами, в которой находились только кровать, стул и тумбочка с разложенными на ней пузырьками и шприцами.

Гром не видел всего этого. Упав на колени у кровати, он обнял худенькие Ольгины плечи и прижав к себе легкое, почти невесомое тело сестры, завыл, застонал по-звериному, увидев на локтевых сгибах многочисленные следы уколов.

Медленно раскрылись огромные фиалковые глаза.

— Олюшка, сестрёнка,  — прошептал Алексей.

Ольга икнула, хихикнула вдруг и сказала:

— Не бей меня, дяденька, я тебе минет сделаю… — По подбородку ее стекла тягучая капелька слюны.

— Сережа, нам пора уходить.

Гром обернулся. Стоящая у двери Светлана протягивала ему грязное одеяло. Завернув в него обнаженную Ольгу, Гром поднялся в гостиную. Там он застал Олега, что есть силы лупившего по щекам потерявшего сознание Кастрата. Ждан так был увлечен этим занятием, что даже не сразу заметил Алексея.

— Олежек, бери Светку, Олю и на улицу. Да брось ты его! — прикрикнул Гром, видя, что Олег продолжает бить Кастрата.

Пнув ещё пару раз бесчувственное тело, Ждан взял из рук Грома завернутую в одеяло Ольгу и направился к выходу. Он и бровью не повел при виде ее изможденного, бледного лица. Это неприятно поразило Грома. В эту минуту на полу тяжело заворочался пришедший в себя Кастрат. Его опухшее от побоев лицо выражало смертельную ненависть. Гром бросил ему зажигалку, и бандит механически поймал ее связанными руками.

— Поджигай, Паша, — спокойно, почти ласково сказал Гром.

— Чего поджигать? — тупо спросил Кастрат.

— Всё поджигай, Паша, — повторил Алексей. — Чтобы камня на камне…

— Ну, все, вилы тебе, козел, пидор верчёный. Я же тебя, урода, на куски порву… развяжи меня, сука, и давай один на один, по-мужски… это, ну… — Кастрат запнулся, вспоминая заковыристое слово. — По-жентльменски.

— А с сестрой с моей вы как, по-мужски, по-джентльменски, а, Паша? — тихо спросил Алексей и вскинул автомат.

Увидев сведенное нервным тиком лицо Грома, его побелевший на спусковом крючке палец, Кастрат суетливо, бочком, двинулся к тяжелой портьере и поднес к ней трепетный огонек. Затем, когда она занялась, перешел к другой.

— Ай бравушки, Паша, — сказал Гром, закуривая. На секунду он отвлекся и не заметил, как грузный Кастрат неожиданно, по-змеиному извернулся, рванул из-под крышки карточного столика спрятанный там пистолет.

— Сережа, берегись! — рванул уши Грома истошный женский крик.

Падая, Алексей прошил длинной очередью жирную тушу. Затем он вскочил на ноги и вырвал из волосатой лапы маленький «вальтер». Кастрат что-то хотел сказать, улыбнулся, но хлынувшая горлом кровь заставила его умолкнуть навсегда.

— Ты чего, мать, так орёшь-то? — улыбнулся Гром, оглянувшись.

Смертельно бледная Светка стояла за его спиной, прижав к груди дрожащие руки.

— Мамочки, как же я испугалась, — прошептала она и, медленно съехав спиной по стене, села на пол.

— Ты чего это расселась, мадам? Уходить надо, однако! — засмеялся Алексей.

— Сейчас иду, мой герой. Сейчас! — Света как-то странно закопошилась на полу. Пытаясь подняться, она отняла от груди судорожно сжатые руки, и Гром с ужасом увидел, что они в крови. Видимо, грохот автоматной очереди заглушил тихий, одиночный хлопок Кастратова «вальтера». Маленькая,  наполненная кровью дырочка, точно красная родинка, алела на левой груди Светы.

Гром уже видел такие ранения раньше и поэтому никуда не торопился. Он сел посреди комнаты, в пылающем аду занявшегося пожара, и положил себе на колени голову девушки. Он гладил тяжелые светлые пряди, в беспорядке рассыпавшиеся по полу, смотрел в тускнеющие синие глаза.

— Я умираю, да? — спросила Света.

— Ну что ты, дурочка, — через силу улыбнулся Алексей, чувствуя, как рыдания сдавливают горло.

— Я всю жизнь ждала тебя, Сережа. Думала, мы будем жить долго и счастливо. Видно, не судьба…

— Не волнуйся, девочка моя, не волнуйся. Сейчас приедет «Скорая», и тебя обязательно вылечат. У меня много денег. Мы все поедем на Канары — Олежка с Олей и мы с тобой. Мы целыми днями будем купаться в океане и трескать бананы.

Гром говорил и говорил, заговаривал в себе рвущуюся наружу боль, когда неожиданно понял, что сжимает в объятиях труп. Он нежно поцеловал соленые от крови и слез губы Светланы, и пришла к нему черная усталость. Едкий дым заполз в легкие, туманя сознание.

Гром очнулся и увидел над собой одинокую звезду в облачной полынье. Отравленные, обожженные легкие саднило при каждом вдохе. Олег растирал ему грудь и лицо мокрым снегом и кричал что-то на ухо.

— Не ори, — строго сказал ему Алексей и, с трудом поднимаясь на подгибающиеся ноги, спросил: — Ты, что ли, меня вытащил?

Покрытый копотью, чумазый, как черт в аду, Олег радостно кивнул.

— Понятно. — Гром ещё некоторое время бессмысленно таращился по сторонам, оглядывая пылающий особняк, затем, выйдя из ступора, резко повернулся к Олегу: — Где Ольга?!

— Да не волнуйся ты, дядь Лёш, всё в порядке.

— Ага. Ладно. — Виски огненными обручами сжимала боль. Гром попытался сосредоточиться и обернулся к сбившимся в испуганную стайку, кое-как одетым девушкам: — Значит, так, дамы. Лавочка закрыта, все свободны. Бывшим хозяевам и клиентам передайте привет от Грома. Скажите им, что я приду за всеми по очереди.

Сидя на заднем сиденье Олеговой «копейки», резво уносящей их от пылающих руин «Красного фонаря», Алексей баюкал в своих объятиях лежащую рядом Олю, чей обморок перешел в беспокойный сон. Вывернув шею, смотрел через заднее стекло на багровое зарево и думал о том, что началась последняя, самая главная в его жизни война.

Глава 4

Борису Израилевичу Кацману уже третью ночь подряд снилась церемония вручения Нобелевской премии. Будто идет он, Борис Израилевич, по белому подиуму, под рукоплескания многочисленных коллег, восхищенно взирающих на него снизу вверх. И будто подходит Борис Израилевич, освещаемый вспышками блицев, к высоченной трибуне, вершина которой теряется в облаках, и трубный глас вещает: «За неоценимый вклад в развитие медицины…», — а дальше вдруг страшный грохот. И сразу истаяли, пропали и подиум, и восхищенная толпа. Борис Израилевич проснулся в своей спальне, сел в кровати и помотал седой головой, отгоняя последние отблески чудного виденья.

Старый доктор неспешно надел халат, стараясь не шаркать тапочками, спустился по узкой лесенке со второго этажа своего нового дома. Вновь послышался неясный шум, и теперь Кацман испугался. Не за себя, он был уже стар, а за свой новый дом. Он всю жизнь мечтал иметь свой дом. Белый, двухэтажный, с балконом-галерейкой.

В этот городок он приехал в начале шестидесятых, по распределению, с дипломом детского врача, на котором еще не высохла типографская краска, стареньким фибровым чемоданчиком и БОЛЬШОЙ МЕЧТОЙ. Однако социалистическая действительность словно смеялась над Борисом Израилевичем. Мизерная зарплата врача не позволяла отложить хоть сколько-нибудь на строительство, а брать неофициальные гонорары Кацману не позволяла врожденная порядочность. Да в те времена не очень-то и давали.

Однако малыши болели, и до безумия любивший детей доктор самозабвенно лечил их, смешливых и удивлённоглазых, практически бесплатно, бегая по вызовам, до темноты засиживаясь в опустевшей поликлинике. Дети вырастали и приводили в заваленный игрушками кабинет дяди Бори своих детей.

Шли годы. Менялись правители, законы, отношения между людьми. А Борис Израилевич так и состарился на своём рабочем месте, не обзаведясь, ввиду недостатка времени и средств, своей семьей. Новая администрация поликлиники выперла «старого жида» на пенсию, и белая мечта Бориса Израилевича, как и положено всякой уважающей себя мечте, постепенно угасла.

Так бы все и закончилось, но тут неожиданно выяснилось, что выросшее под неусыпным надзором Кацмана поколение «новых русских» упорно не желает лечить своих чад ни у кого другого, кроме дяди Бори. Кабинет детского врача в поликлинике пустовал, а под окнами кацмановской «хрущобы» день-деньской загораживали проезд шикарные «мерсы» и «вольвы».

Кацман пытался объяснить этим подросшим и увешанным золотом и мобильниками Андрюшкам, Танькам и Петькам, что частная практика запрещена законом, но их дети болели и плакали, а Борис Израилевич снова и снова нарушал закон.

А потом еще вдруг выяснилось, что толстый плакса Андрюшка, оказывается, — президент Ассоциации частных предпринимателей, маленькая капризуля Танька — хозяйка строительной фирмы, а тихий, застенчивый Петенька — и вовсе главный архитектор города.

И пока старый доктор делал то единственное, что умел в своей жизни, — лечил детей, его маленькая квартирка, превратилась в кабинет, уставленный дорогим импортным оборудованием, а на пустыре, словно сам собой, вырос уютный особнячок — точь-в-точь такой, как снился Борису Израилевичу.

Начальник милиции Виктор Михеевич Рулев, чью дочку Кацман вылечил от бронхита, даже помог ему оборудовать в доме маленькую потайную комнату «для хранения денег и наркосодержащих лекарств», хотя ни того, ни другого у Кацмана сроду не водилось.

И жизнь старого детского врача Бориса Израилевича Кацмана стала прекрасной и удивительной. И была таковой до двух часов двадцати трех минут пополуночи пятнадцатого ноября, когда на кухне своего дома доктор увидел разбитое окно и страшного седого мужика, покрытого гарью и кровью, и хрупкую девушку-девочку у него на руках, завернутую в грязное тряпье…

«Ну вот и всё», — подумалось неизвестно почему Борису Израилевичу. Он печально посмотрел на страшного человека своими чудными еврейскими глазами и строго сказал:

— Алеша Громов, немедленно умойся и вымой руки. — И добавил: — Положи Оленьку на диван, мне нужно её осмотреть.

* * *

С одой стороны, конечно, «бык» из Коли Гусева, гордо носившего оригинальное погоняло Гусь, был никакой, так как очень уж он был тщедушен, трусоват и тонок в кости. Тем не менее кротовский бригадир Ваня Хлыст охотно держал его в своей команде и даже выделял среди прочих боевиков за беспримерную наглость, полное отсутствие моральных устоев и особую, утонченную жестокость. В Гусе умирал великий актёр, и в тех ситуациях, когда бандитам нужен был интеллигентный очкарик, молодой бизнесмен или самоуверенный чиновник, Коля был незаменим. Ему даже не приходилось особо напрягаться. Он чувствовал себя в этих амплуа, как рыба в воде.

И поэтому, когда на следующее утро после описанных выше событий Софья Эрастовна, открыв на звонок входную дверь, увидела на пороге вежливого молодого человека, представившегося инспектором налоговой службы, у нее не возникло даже тени сомнения. Узнав, что ее постоялец оказался злостным неплательщиком, старушка искренне расстроилась и охотно поведала вежливому инспектору о том, что приняла постояльца по просьбе своей старой подруги.

Внимательно выслушав старушку, испив чаю с вареньем и записав адрес подруги, инспектор ловко набросил на морщинистую шею Софьи Эрастовны удавку, сделанную из рояльной струны, и медленно задушил. Достав из портсигара «беломорину», плотно забитую чуйской пыльцой, до которой он был великий охотник, Коля закурил и, когда немного унялась сладостная дрожь в руках, одним махом сорвал с мертвой старушки чёрную юбку и ветхое нижнее бельё.

* * *

Двое улыбчивых молодых людей встретили Клару Павловну, вышедшую в булочную, у подъезда. Представились сослуживцами Алексея Громова. Узнав о том, что семья его погибла, а сам Алексей пропал, усиленно интересовались, не знает ли она, где его найти, и предложили подвезти до магазина. Больше Клару Павловну никто не видел, а обезображенный пытками женский труп, выловленный спустя два дня из протекающей через город речушки, идентифицировать так и не смогли.

* * *

Фёдор Петрович Кротов любил поблажить, поорать, нагнать страху на подчиненных, но только для вида, В критических ситуациях речь его становилась плавной и размеренной. Когда он узнал о разгроме «Красного фонаря», то сразу же позвонил Тихомирову и задумчиво так произнес в трубку:

— Даю тебе два дня. Через два дня ты принесёшь мне или его голову, или свою.

* * *

— Вот такие вот дела, Борис Израилевич, — невесело усмехнулся Гром и отхлебнул из фарфоровой чашки давно остывший кофе.

В окно заглядывало хмурое утро, в соседней комнате беспокойно металась во сне Ольга. У ее кровати, сидя в кресле, дремал вполглаза уставший Олег.

Сидевший напротив Грома Кацман задумчиво покатал пальцем хлебную крошку по полированной поверхности кухонного стола…

— Бог им судья, Алёша… и тебе бог судья. Речь сейчас не о них и не о тебе. У Оли в любой момент может начаться ломка, она сильно истощена, ее сердце может не выдержать, а нужных препаратов у меня нет. Я выпишу рецепт, с ним нужно идти в аптеку. Насколько я понимаю ситуацию, показываться в городе ни тебе, ни Олегу нельзя. А я не могу оставить Олю без присмотра.

— А давайте бомжа пошлём, — раздался из другой комнаты голос Олега, и в проёме двери появился он сам, одетый в потрёпанное, плохо сидевшее на нем пальтецо, коротковатые брюки и драную лыжную шапку. Нижнюю часть лица он прикрыл старым шарфом…

— Извините, Борис Израилевич, я там, у вас в чулане, немного порылся, — продолжил он, улыбаясь.

Гром и Кацман посмотрели на него и дружно рассмеялись

— Опасно всё же, ты сильно рискуешь, Олежек, — с сомнением покачал головой Борис Израилевич.

— Другого выхода, я так понимаю, всё равно нет, так что и говорить не о чем. Вот только денег у меня… — Олег замялся.

Гром вытащил из кармана рубашки толстую пачку долларов и отделил от нее сотенную купюру.

— Этого хватит, Борис Израилевич? — спросил он.

Когда Олег ушёл, Гром достал мобильник.

— Дамирыч, привет, это я. Тут такое дело, наша сестренка приехала, заболела в дороге, а я, понимаешь, занят по горло… А, ты уже в курсе? Присмотреть мне за ней некогда, может, пусть у тебя погостит с недельку? Да?! Ну вот и ладушки, записывай адрес.

Издалека следивший в бинокль за домом Кацмана Али вылез из уютного нутра серебристого «Ниссана» и, потянувшись, достал из кармана маленький, не больше спичечного коробка, серебристый «Сименс».

— Это Али… Ночь прошла спокойно. Крестник и его сестра по-прежнему в доме. Молодой переоделся бомжем и вышел десять минут назад. Забрать сестру? Вывезти на дачу? Но у меня мало людей, нежелательно распылять силы… Понял. Выполняю.

Илья Черенок сидел, зевая, за рулем не приметной «девятки». Он проводил взглядом Олега Жданова, посмотрел на тёмные окна дома и толкнул локтем сладко посапывающего на соседнем сиденье брата. Вадим приоткрыл один глаз, достал сотовый телефон и набрал номер.

— Близнецы — Скорпиону. Объект в доме. Переодетый Жданов куда-то вышел. Всё тихо. Продолжаю наблюдение.

Скорпион ещё никогда не чувствовал себя таким старым, больным и беспомощным. Он прошёлся по кабинету, постоял у окна и…  поколебавшись,  нерешительно снял телефонную трубку…

— Доброе утро, Борис Израилевич, это Рулев беспокоит. Мне бы Лешу. Откуда знаю? Ну, на то я и милиция, чтобы всё знать. Привет, Гром, ты соображаешь, вообще, что делаешь? Соображаешь, да? Вот молодец! Я сейчас еду в райцентр, на ковер к генералу. Там я должен буду доложить про твои художества. Генерал пришлёт маски-шоу, они оцепят город, и все — конец, Лёшенька. Они, генерал то есть, сильно гневаются, потому как очень любили гостевать в том теремке, который ты, мудак, вчера спалил. Как фамилия генерала? Званцев, а что? У тебя кино интересное про него есть?! Да ты что-о-о?! Слушай, Лёша, сдайся по-тихому, а? С такой фильмотекой, как у тебя, генерала успокоить — раз плюнуть. А мы тебе побег… Об Оле я позабочусь. Не хочешь? Ну, смотри сам.

— Вот говно какое! — с досадой сказал Гром. И, едва он положил трубку, телефон зазвонил снова…

— Дядя Лёша, это я, Олег. Они меня взяли… Я им ничего не сказал, но они и так знают, где ты. Они говорят, чтобы ты пришёл с деньгами, которые взял в «Бриге», сюда. Адрес… Они говорят, что отпустят Ольгу, что она им не нужна, но что-то я им не верю. Беги, дядь Лёш… А-а-а, больно… отпусти, сука…

— Борис Израилевич, мне нужно уйти, вы не могли бы на некоторое время приютить Ольгу? — Алексей, вывалив россыпью патроны на кухонный стол, быстро, на ощупь защелкивал их в рожки автомата и пистолетные обоймы.

— Конечно, Алёша, разумеется… но девочке нужна помощь…

— Скоро за ней приедут. Не открывайте дверь никому, пока не передадут поклон от Исы. Так и скажут: Иса, мол, кланяться велел. Им и отдадите Олю. — Гром побросал «стволы» в спортивную сумку и направился через кухню к двери, выходящей в маленький садик за домом, залитый в этот ранний час белесым туманом. — Да, вот ещё что… — Остановившись на пороге, Гром протянул что-то Кацману, и старый доктор почувствовал в своей руке тяжесть оружия. — Если что, просто наведите на цель и нажмите курок.

— Алексей, это совершенно ни к чему, я не умею этим пользоваться… я никогда в жизни… — бормотал Борис Израилевич, опасливо-близоруко щурясь, разглядывал, поднеся к самым глазам вороненый «Макаров». С удивлением Кацман почувствовал, как увесистый холодок опасной штуковины словно бы перетек в его руку, отчего она сразу же перестала дрожать. Расправил плечи и сказал: — Ты можешь рассчитывать на меня, Алеша. Иди… и поскорей возвращайся.

— Я постараюсь, Борис Израилевич, — тепло улыбнулся Гром и неслышно, смутной тенью растаял в молочной пелене. Вот только что был, а потом раз — и не стало его. Даже следов на снегу не осталось.

Не заметил Кацман, как и куда ушел Гром. Да что Кацман, опытный боевик Али не заметил. Братья Черенки, сидевшие в машине у дома доктора, и те не заметили.

* * *

И Ольга не заметила, как ушел ее брат. Она вообще плохо понимала, где находится. То огонь слепил ее. То смутно виделся ей доктор дядя Боря, и казалось Оле, что она маленькая девочка, что она заболела и мама привела ее на прием в поликлинику. Маленькой Оле больно, огонь жжет ее тело, хрустят и ломаются суставы.

Она пытается объяснить маме, что ей нужен совсем другой доктор. Не дядя Боря. Другой. Чернявый, невысокий, с одутловатым, желтым лицом. Он приходит ночью. Он наполняет шприц нектаром. Он приносит на кончике иглы райское наслаждение и блаженный покой нирваны. Он широко раздвигает Олины ноги и больно входит в нее, слюняво мусоля губами ее грудь и шею. Но даже эта боль приятна Оле после волшебного касания иглы.

Все это она пытается рассказать маме. Но мама не понимает и уродливо усмехается снесенной выстрелом челюстью. Говорить она не может, только грозит строго окровавленным пальцем…

Старый доктор сует Оле в рот какие-то таблетки, но разве погасят они огонь, пожирающий ее тело. Девушка выплёвывает полураскисшие, горькие кругляши и зовёт, зовёт там, в своём бреду, черного, желтолицего доктора с вялым членом и волшебной иглой.

* * *

Разбитая губа онемела и сильно кровоточила. Олег пошевелил связанными за спиной затекшими руками, слизнул стекающую по подбородку соленую кровь. В углу маленькой комнаты двое играли в карты, матерились вполголоса, поглядывали на Олега вполглаза. Ждан не чувствовал страха, только нетерпеливое возбуждение. Он ждал…

* * *

Из серого зимнего тумана вынырнула серая же «БМВ» и затормозила рядом с машиной Али. Трое сидящих в ней, словно братья, походили друг на друга смуглостью, молодостью, хмурой сосредоточенностью.

Али был немногословен:

— Подойдёте к дому, передадите Крестнику поклон от Исы. Заберёте девушку, отвезёте на третий объект. По дороге нигде не останавливайтесь.

Трое одинаково поправили что-то под левыми подмышками, пошли неторопливо, вразвалочку.

— Султан! — негромко окликнул Али. — Умри, но довези!

Один из троих, не оборачиваясь, кивнул.

* * *

Константин Павлович, бывший инженер, а ныне бомж по социальному статусу, известный в определенных кругах как Копалыч или Сопля, плохо спал этой ночью, так же, впрочем, как и прошлой. Его мучили вши и холод. Снилось ему, что лежит он голый на снегу, желтом и кусачем, как стекловата. С неба падает желтый снег и лезет в глаза, в рот. А тут еще вперся в сон коротко стриженный, седой незнакомец и принялся безжалостно трясти Копалыча.

Бомж горестно закряхтел, заворочался и проснулся. Болел желудок, с трудом переваривая выпитые накануне вечером «паленую» водку и тройной одеколон. Ноющим, мокротным комом засел где-то в легких начинающийся грипп.

Копалыч с трудом разлепил заспанные глаза, обвел мутным взором загаженный подъезд, приютивший его прошлой ночью, и, к великой досаде своей, убедился в том, что седой хмырь из сна никуда не делся, а вот он, сидит рядом на корточках и протягивает ему десятидолларовую бумажку.

Бомж потихоньку ущипнул себя за руку, убедился, что не спит, и сильно обиделся на седого.

«Издевается гад», — подумал Копалыч, а вслух произнес:

— Чего тебе надо?

Вернее, хотел произнести. «Чего» — у него получилось хорошо, уверенным басом, «тебе» — вышло похуже, как-то пискляво, а «надо» — не получилось совсем.

Мужик понимающе покачал головой и спросил:

— Скажи, старче, заработать хочешь?

Константин Павлович живо представил себе запотевшую бутылку пива,  громко сглотнул и часто, торопливо закивал.

Ваня Хлыст уже в пятый раз подряд выигрывал в «очко». Почти все деньги, бывшие в игре, сейчас приятно оттягивали Ванин карман. Его напарник по игре и первый зам в «бригаде», туповатый, но исполнительный качок Фрол, обиженно кривил толстые, вывернутые, как у негра, губы.

— Слышь, Ваня, ты, бля, на хер, это… передёргиваешь, точняк!

— Фильтруй базар, Фролушка, — ответишь, — улыбнулся Хлыст.

Он не рассердился на напарника. Плавающий в его крови героин расцветил мир фантастическими красками и превратил уродливую, покрытую шрамами морду Фрола в подобие человеческого лица. На душе у Вани Хлыста было легко и светло. Причин тому было несколько: во-первых, они с Фролом третьего дня завезли в лес и «в два смычка» отымели во все дыры одну строптивую козу, имевшую наглость в течение нескольких месяцев отвергать пылкие притязания Хлыста.

Во-вторых, пахан подогнал ему вчера децал улётного ширева, которое в настоящий момент приятно щекотало изнутри Хлыстовы вены.

И в-третьих… нет, пожалуй, ЭТО — во-первых, главное, а все остальное — во-вторых и в-третьих. Так вот: во-первых, сам Крот вызвал Хлыста к себе в кабинет и поручил взять того козла, что спалил «Красный фонарь». Для облегчения задачи Крот выделил Хлысту какого-то закошмаренно-го кренделя, а когда он, Хлыст, погнал типа того, что они с Фролом и вдвоем отлично управятся, Крот сказал, чтобы он, Хлыст, не умничал, что тот козел обязательно за кренделем явится, потому что крендель этот тому козлу, как родной. Вот что сказал Крот. А еще он сказал: «Гром этот, говорят, очень крут, так что ты, Иван, поосторожнее. Если возьмешь его, я тебя в свою «личку» определю».

А его, Хлыста, хер ли учить? Не хер его учить! Не видал он крутых!

Закончив свои размышления, Хлыст усмехнулся. Посмотрев на привязанного к стулу Олега Жданова, бандит неторопливо подошел к нему и вдруг быстро, справа-слева ударил его по лицу.

Трехэтажный дом был старый, заброшенный, уж лет пять как выселенный для капитального ремонта. Гуляли сквозняки в его пустых коридорах, хлопали на ветру оконные рамы с выбитыми стеклами и хищно щерилась дранка из-под облупившейся штукатурки. Гром проводил взглядом вошедшего в подъезд бомжа, затем обошел дом с другой стороны, постоял, примериваясь, потом ловко, как кошка, полез по жалобно скрипящим балконам.

Копалычу и так было худо, а тут поплохело совсем. С трудом поднявшись на третий этаж по хлипкой лестнице, он остановился и, согнувшись, уперев руки в колени, долго кашлял, сипел прокуренными легкими, пытаясь отдышаться. Сердце неистово стучало где-то у самого горла и норовило выскочить из груди.

Помимо одышки, старого бомжа мучили дурные предчувствия. Хотя седой сказал, что работа плевая и пообещал, что с Копалычем ничего не случится, старик все равно боялся. Он не первый день жил на белом свете и понимал, что десять баксов за просто так никто не даст. Философски подумав о том, что бояться надо было раньше, Копалыч тяжело вздохнул и нерешительно постучал в обитую драным дерматином дверь, на которой кто-то белой краской намалевал цифру «17».

За дверью закопошились, послышались осторожные шаги, и хриплый бас поинтересовался, какого хрена ему надо.

— Я, это, записку вам принёс… — таинственным шёпотом произнёс Копалыч.

— Какую записку? Пошёл на хер отсю-дова! — Дверь приоткрылась на сантиметр, и на бомжа уставился чей-то налитый кровью глаз.

— Дык, это… от Грома записку. Вы же его ждёте? — Спросив это, Константин Павлович тотчас пожалел о своем вопросе. А также пожалел о том, что позарился на десять баксов, и о том, что вообще родился на белый свет.

Дверь широко открылась, и на пороге появился ужасный амбал, с глазами, как у дохлой рыбы, наголо бритый, с лицом, изуродованным лиловыми шрамами. Монстр протянул огромную лапищу, ухватил Копалыча за шиворот и одним рывком втащил в темную прихожую.

Там старик увидел ещё одного — длинного, худого, одетого в чёрное, с такими же мёртвыми глазами, как у амбала, но увидел только краем глаза, потому что все внимание бомжа сосредоточилось на пистолете, который худой небрежно сжимал в руке и ствол которого был направлен Копалычу прямо в лоб. Амбал волоком, словно мешок, протащил старика в комнату. У стены, бессильно свесив голову на грудь, привязанный к стулу, сидел молодой парень.

— Ну, чё, старый, давай записку, — нехорошо усмехнулся длинный, взял из дрожащих рук Копалыча клочок бумаги, развернул и тяжело, в упор посмотрел на старика.

— Что-то ты плохо шутишь, дед! — глухо проговорил бандит. Он повертел перед лицом бомжа листком записной книжки. Листок был девственно чист.

Копалыч заглянул в белесые, словно подернутые пленкой, глаза длинного и вдруг понял, что вот сейчас, сию минуту, его, Копалыча, будут убивать.

«Надо было брать двадцать баксов… да кто ж знал!» — с неожиданным равнодушием подумал он.

А дальше началось непонятное. Жуткие глаза бандита, в которые завороженно смотрел бомж, неожиданно словно взорвались изнутри. Голова лопнула, точно гнилой арбуз, и в лицо Копалычу плеснуло густо, сочно. Машинально старик вытер лицо и с ужасом уставился на свою руку, сплошь покрытую кровью и мягкими сероватыми комочками.

Стоящий у стены амбал замер, выкатив глаза и широко открыв рот. Прямо в зловонное дупло его рта скользнул просверком, вошел с хрустом, по рукоятку, тяжелый десантный нож. Волосатые лапы бессильно опали, судорожно задёргались и подогнулись ноги бандита, но он не упал, повиснув на пробившем его затылок и ушедшем глубоко в стену лезвии, точно пришпиленный к обоям жук.

Из проёма балконной двери скользнула размытая тень и склонилась над связанным молодым парнем.

Но этого Копалыч уже не видел. Выскочив из квартиры, он кубарем скатился с лестницы и побежал по безлюдной в этот час улице, тихо подвывая от ужаса. Остановился старик только у круглосуточно работавшей палатки. Заспанная молоденькая продавщица, с опаской глядя на покрытого с ног до головы кровью и мозгами бомжа, тем не менее с немалой выгодой для себя разменяла ему десять баксов и продала пять бутылок водки, две из которых он выпил тут же, у палатки, прямо из горлышка, а три оставшиеся унёс с собой в утренний туман.

* * *

Хмурое утро нехотя, лениво перетекало в начало хмурого дня. Уполз с улиц туман, но не растаял совсем, а затаился рваными клочьями в темных переулках и подворотнях.

Сеня Бес тупо смотрел на мелькавшие за тонированными стёклами улочки родного города. Он ненавидел серые стены домов с ржавыми водяными потеками, ненавидел раздолбанную дорогу, бесчисленные ямы и рытвины которой сочились желчным гноем глины. «Девятку» тряхнуло на крутом ухабе так, что она застонала, как живая.

Сеня, люто мучившийся похмельем, вполголоса матюкнулся и рыгнул. Салон наполнился густым запахом перегара.

— Смотри, куда рулишь, козлина! — буркнул он.

— Сам ты козлина! — нехотя откликнулся водитель. — Тут, блин, куда ни рули, один хер, в яму влетишь.

Остальные трое пассажиров, как по команде, уставились на Сеню, задумчиво посмотрели на водителя, оценивающе — на дорогу и вновь отрешенно замерли, передавая друг другу плотно забитый косяк.

Машина, неуклюже вильнув к обочине, замерла у дома Кацмана.

— Вроде приехали, — покосился в окно Бес. — Ну чё, двинули? — Он открыл дверцу и, зябко поежившись, полез наружу.

— Повторяю для особо тупых: тёлку не трогать!

— А с жидом что делать? — спросил долговязый водитель. Никто не знал, как его зовут. Он пришел в банду недавно, рекомендованный кем-то из авторитетов, которому приходился родственником, и к нему сразу же, намертво прилипло погоняло Брат. В нем еще не угасла малая искорка человечности. Он еще помнил, как мама приводила его, маленького, в поликлинику и как он играл с плюшевым мишкой, пока дядя Боря ощупывал его опухшие гланды длинными, чуткими пальцами.

— Крот ясно сказал, свидетелей не оставлять, — отрезал Бес и злобно покосился на водителя. Не нравился ему этот козёл, ох не нравился. Но Брат был братом авторитета, а Сеня — всего лишь командиром пятёрки. Поэтому он ничего не сказал, сунул руки в карманы, нащупав в правом рифлёную рукоять «Макарова», и решительно направился к высокой деревянной калитке, покрытой коричневым лаком.

От мощного толчка Сени хрупкая защелка отлетела, калитка распахнулась, с треском ударившись о забор, и бандит увидел трех молодых кавказцев, стоящих на крыльце дома.

Нельзя сказать, что Сеня Бес был абсолютно туп. Если бы это было так, то он никогда не выбился бы из рядовых «быков» в пусть мелкое, но начальство. Скорее он был умственно и эмоционально ограничен. Но недостаток ума у него компенсировался поистине собачьим чутьём, а эмоциональная ограниченность и вовсе была скорее подмогой, чем помехой в нелегкой Сениной профессии.

Поэтому, увидев перед собой незнакомцев, чей вид не сулил ничего хорошего, Бес не удивился и не испугался, так как был эмоционально ограничен, а чутье подсказало Сене, что перед ним враги.

— Здорово, мужики, — сказал он, не вынимая из кармана пистолет. Затем несколько раз выстрелил прямо через куртку и, спрыгнув с тропинки в снег, бросился к углу дома. Сгрудившиеся за его спиной «быки» выхватили оружие и принялись беспорядочно палить в стоящих на крыльце дагестанцев. Последние в долгу не остались и немедленно открыли ответный шквальный огонь.

Это только в крутых боевиках положительные и отрицательные герои лихо прыгают и кувыркаются, уворачиваясь от пуль, чуть ли не ловя их руками и зубами. В жизни же, для того чтобы преодолеть в себе состояние ступора, в которое приводит человека вид направленного на него оружия, нужны годы специальной подготовки.

У четверых Сениных подчинённых никакой такой подготовки не было. По этой самой причине они замерли испуганно на открытой, заснеженной тропинке. Все их жизненные силы сконцентрировались в побелевших указательных пальцах, судорожно нажимавших на спусковые крючки.

Боевики Али были тренированы гораздо лучше, но узкое пространство между перилами крыльца, на котором они стояли, лишало их возможности маневра. Тот, которого Али назвал Русланом, упал первым, получив пули в грудь и в плечо. Но, упав, он продолжал стрелять и перед тем, как его захлестнула темная волна небытия, успел увидеть, как осел в снег один из бандитов, сраженный его пулей.

Братья Черенки, услышав выстрелы, выскочили из машины и рванулись к калитке. Они не знали, что Грома нет в доме, и, следуя приказу Рулева, в свою очередь, принялись палить в бандитов и дагестанцев.

Вадима застрелили почти сразу же. Случайная пуля попала ему в глаз. Взвыв от ярости, Илья бросился к стоящим на тропинке бандитам и, прежде чем погибнуть самому, в упор расстрелял двоих. Последнему из пятерки Беса повезло больше. Не целясь, навскидку, двумя выстрелами он добил уже раненных дагестанцев, однако обрадоваться своей удаче не успел. Пуля подоспевшего Али клюнула его в затылок и вышла между глаз, вырвав кусок лица размером с чайное блюдце. Хладнокровно осмотрев место побоища, Али направился к дому, осторожно переступая через изуродованные трупы.

Бес скорчился в сугробе у задней стены дома. Он был ранен в плечо, но почти не чувствовал боли. Скорее неудобство. После того как затихли выстрелы, он поднялся на ноги и осторожно заглянул в дом через застекленную дверь чёрного хода.

Надев на левую руку перчатку, Бес выдавил стекло и, просунув в дыру руку, нащупал задвижку.

Войдя внутрь, он оказался на просторной и чистой кухне. Сеня огляделся и, оставляя на белом кафельном полу грязные следы, направился к двери, ведущей внутрь дома.

Борис Израилевич не беспокоился за Олю. Она была в безопасности, чего нельзя было сказать о самом Борисе Израилевиче. Старый доктор укрылся в сто


Содержание:
 0  вы читаете: Бандитский век короток : Борис Шпилев  1  Глава 1 : Борис Шпилев
 2  Глава 2 : Борис Шпилев  3  Глава 3 : Борис Шпилев
 4  Глава 4 : Борис Шпилев  5  Глава 5 : Борис Шпилев
 6  Глава 6 : Борис Шпилев  7  Глава 7 : Борис Шпилев
 8  Глава 8 : Борис Шпилев  9  Глава 9 : Борис Шпилев
 10  Глава 10 : Борис Шпилев  11  Глава 11 : Борис Шпилев
 12  Глава 12 : Борис Шпилев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap