Детективы и Триллеры : Триллер : Посланник The Messenger : Дэниел Силва

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  77

вы читаете книгу




Когда-то Габриэль Аллон, один из лучших сотрудников спецслужб, попытался выйти в отставку, но в итоге был вынужден вернуться к прежней работе.

И теперь о мире и покое остается только мечтать…

Разведке стало известно о покушении, которое «Аль-Каида» готовит на самого папу римского.

Габриэлю приказывают немедленно отправиться в Ватикан и любой ценой предотвратить теракт.

Он начинает охоту за преступниками – но все его усилия безуспешны.

Постепенно Аллон приходит к единственно возможному выводу: в Ватикане находится агент террористов, поставляющий им секретную информацию.

Но кто он?

Как на него выйти?

Времени до запланированного покушения все меньше, а сотрудники спецслужб все еще не могут найти предателя…

Саудовцы активно действуют на всех уровнях террора – от планирующих до финансирующих, от руководителей до солдат, от идеологов до зачинщиков. Лорент Муравич, корпорация РЭНД

Часть первая

Дверь смерти

Глава 1

Лондон

Это Али Массуди ненамеренно вывел Габриэля Аллона из его краткого и неспокойного забытья; Массуди, великий еврофил, интеллектуал и человек свободомыслящий, который в момент паники забыл, что англичане ездят по левой стороне дороги.

Его кончина произошла дождливым октябрьским вечером в Блумсбери. Шло последнее заседание первого ежегодного Форума за мир и безопасность в Палестине, Ираке и окрестных странах. Конференция открылась рано утром в атмосфере больших надежд и ликования, однако в конце дня приняла характер посредственной пьесы в исполнении заезжих артистов. Даже ораторы, приехавшие в надежде появиться в переменчивом свете прожекторов, казалось, почувствовали, что они читают все тот же устаревший текст. В десять было сожжено изображение американского президента. Премьер-министр Израиля был предан очищающему огню в одиннадцать. В перерыве на ленч среди наводнения, превратившего на короткое время Рассел-сквер в пруд, началось безумие по поводу прав женщин в Саудовской Аравии. В восемь тридцать, после того как ударом молотка была завершена последняя дискуссия, два десятка оцепеневших стоиков, пробывших до конца, двинулись к выходам. Организаторы действа почувствовали, что желания возобновлять его будущей осенью маловато.

Рабочий сцены проскользнул вперед и убрал с кафедры плакат «ГАЗА ОСВОБОЖДЕНА – ЧТО ДАЛЬШЕ?». Первый выступавший, Саид из Лондонской школы экономики, защитник самоубийц со взрывчаткой, апологет «Аль-Каиды», вскочил на ноги. Вслед за ним поднялся казначей Кембриджского университета, который говорил о Палестине и евреях так, словно они все еще были предметом треволнений министерства иностранных дел. На протяжении всей дискуссии пожилой казначей служил своего рода разделительной стеной между взрывным Саидом и несчастной женщиной из посольства Израиля по имени Рахиль, которая, как только раскрывала рот, вызывала свист и шиканье неодобрения. Казначей и сейчас попытался выступить миротворцем, когда Саид, преследуя направившуюся к дверям Рахиль, с издевкой твердил, что дни пребывания ее в качестве колонизатора сочтены.

Али Массуди, профессор, преподававший управление миром и социальную теорию в университете Бремена, встал последним. И это было едва ли удивительно, сказали бы его завистливые коллеги, ибо в кровосмесительном мире ближневосточной науки Массуди пользовался репутацией человека, который никогда добровольно не уступает место на подиуме. Палестинец от рождения, иорданец по паспорту и европеец по воспитанию и образованию, профессор Массуди казался всему миру человеком умеренным. Сияющим будущим Аравии называли его. Ликом прогресса. Было известно, что он не верит в религию вообще и в воинственный ислам – в частности. Можно не сомневаться, что в газетных передовицах, на лекциях и по телевидению он всегда будет сетовать на дисфункцию арабского мира. В том, что он не сумел должным образом обучить свой народ, он склонен винить американцев и сионистов – как и во всех своих бедах. В его последней книге содержался боевой клич к реформации ислама. Джихадисты объявили его еретиком. Умеренные приписали ему мужество Мартина Лютера. В тот день он привел Саида в смятение своим утверждением, что мяч находится теперь прочно на палестинской стороне. Пока палестинцы не откажутся от культуры террора, заявил Массуди, нечего и ждать, чтобы израильтяне уступили хоть дюйм Западного Берега. Да и не должны. Это же профанация, воскликнул Саид. Измена.

Профессор Массуди был высокий – немного выше шести футов – и чересчур красивый для мужчины, работающего с впечатлительными молодыми женщинами. У него были черные вьющиеся волосы, широкие крепкие скулы и ямочка посреди квадратного подбородка. Карие, глубоко посаженные глаза придавали его лицу чрезвычайно интеллигентный и уверенный вид. По тому, как он был одет – а на нем был кашемировый спортивный пиджак и кремовый свитер, – его можно было отнести к образцу европейского интеллигента. Он сильно потрудился, чтобы придать себе такой облик. Человек от природы неспешный, он педантично уложил свои бумаги и карандаши в видавший виды портфель, спустился по лесенке со сцены и направился по центральному проходу к выходу.

Несколько человек из аудитории болтались в холле. В стороне, этаким неспокойным островом в тихом море, стояла девушка. Она была в выцветших джинсах, кожаной куртке и клетчатой палестинской куфии на шее. Черные волосы ее блестели как вороново крыло. Глаза у нее тоже были почти черные, только блеск иной. Звали ее Хамида аль-Тари. Беженка, сказала она. Родилась в Аммане, выросла в Гамбурге, а теперь – гражданка Канады, живущая в северном Лондоне. Массуди познакомился с ней днем на приеме в союзе студентов. За кофе она пылко обвинила его в том, что он недостаточно возмущается преступлениями американцев и евреев. Массуди понравилось то, что он видел. Они договорились вечером выпить в баре рядом с театром на Слоун-сквер. Его намерения не были романтическими. Он не жаждал обладать телом Хамиды. Его заинтересовала ее пылкость и чистое лицо. Ее отличный английский и канадский паспорт.

Она бросила на него исподтишка взгляд, когда он проходил по холлу, но не пыталась с ним заговорить. «Держись на расстоянии после симпозиума, – велел он ей днем. – Человеку моего положения приходится заботиться о том, с кем его видят». Выйдя из помещения, он на мгновение приостановился под навесом, глядя на транспорт, медленно двигавшийся по мокрой улице. Почувствовав, как кто-то задел его локоть, он увидел Хамиду, молча нырнувшую в ливень. Он подождал, пока она исчезнет, затем повесил портфель на плечо и двинулся в противоположном направлении, к своему отелю на Рассел-сквер.

Тут с ним произошла перемена – это всегда случалось при переходе из одной жизни в другую. Ускорялся пульс, обострялись чувства, появлялся вдруг интерес к малейшим деталям. Как, например, интерес к лысеющему молодому мужчине, шагавшему ему навстречу под зонтом и на секунду дольше положенного задержавшему взгляд на лице Массуди. Или к продавцу газет, нахально уставившемуся Массуди в глаза, когда тот покупал «Ивнинг стандард». Или к таксисту, который секунд тридцать следил за ним, когда он, выйдя из такси, бросил эту газету в урну на Аппер-Уоберн-плейс.

Мимо проехал лондонский автобус. Ехал он медленно, и Массуди, вглядевшись в затуманенные стекла окон, увидел с дюжину усталых лиц – почти все коричневые или черные. Новые лондонцы, подумал он, и на миг профессор управления миром и социальной теории задумался о том, что это значит. Сколь многие втайне были на его стороне? Сколь многие поставят свою подпись на пунктирной линии, если он положит перед ними договор о смерти?

После автобуса на противоположном тротуаре появился одинокий прохожий – клеенчатый плащ, похожая на обрубок косичка, две прямые линии вместо бровей. Массуди тотчас узнал его. Молодой человек присутствовал на конференции – сидел в одном ряду с Хамидой, но в противоположной стороне аудитории. Он сидел на том же месте раньше утром, когда во время дискуссии по вопросу о запрете израильским ученым перебираться на европейские берега лишь один Массуди был против.

Массуди перевел взгляд вниз и продолжал идти, невольно переведя левую руку на ремень на плече, поддерживавший его портфель. За ним что – следят? Если да, то кто? Наиболее вероятное объяснение – «МИ-5». Наиболее вероятная, но не единственная организация, напомнил он себе. Возможно, германская БНД проследила за ним из Бремена до Лондона. А может быть, он находится под колпаком ЦРУ.

Но именно четвертая возможность внезапно вызвала отчаянное сердцебиение у Массуди. Что, если этот мужчина вовсе не англичанин, не немец и не американец? Что, если он работает на разведку, которая, нимало не смущаясь, ликвидирует своих противников даже на улицах иностранных столиц? Разведку, известную использованием женщин в качестве приманки. Он вспомнил, что сказала ему днем Хамида.

«Я выросла главным образом в Торонто».

«А раньше?»

«В Аммане – там я была совсем маленькой. Потом год в Гамбурге. Я палестинка, профессор. Мой дом в чемодане».

Массуди неожиданно свернул с Уоберн-плейс в клубок боковых улочек в районе Сент-Панкрас. Сделав несколько шагов, он пошел медленнее и оглянулся. Мужчина в клеенчатом плаще пересек улицу и следовал за ним.

Он ускорил шаг, сворачивая то вправо, то влево. Тут ряд домов с конюшнями, а тут многоквартирные дома, а тут пустая площадь, усыпанная опавшими листьями. Массуди ничего этого почти не видел. Он старался не терять ориентации. Он довольно хорошо знал главные улицы Лондона, а вот боковые улицы были для него тайной. Массуди плюнул на правила своей профессии и периодически оглядывался. И всякий раз тот мужчина, казалось, на шаг-два приближался к нему.

Профессор дошел до перекрестка, посмотрел налево и увидел Юстон-роуд, по которой ехал транспорт. Он знал, что на противоположной стороне станции метро «Кингс-роуд» и «Сент-Панкрас». Он свернул в этом направлении, затем две-три секунды спустя оглянулся. Мужчина завернул за угол и шел за ним.

Массуди побежал. Он никогда не был атлетом, а годы занятий наукой лишили его тело выносливости. Вес компьютера в портфеле тянул профессора вниз и при каждом шаге бил по бедру. Он прижал его локтем, а ремень взял другой рукой, но из-за этого бег его стал этаким неуклюжим галопом, еще больше замедлившим его продвижение. Он подумал было отделаться от груза, но вместо этого лишь крепче прижал его к себе. Попав не в те руки, компьютер становился кладом информации. Персоналии, фотографии наблюдения, линии связи, банковские счета…

Споткнувшись, Массуди остановился на Юстон-роуд. Бросив взгляд через плечо, он увидел, что преследователь упорно идет за ним, держа руки в карманах и опустив глаза. Профессор посмотрел налево, увидел пустой асфальт и сошел с тротуара.

Рев гудка на грузовике был последним, что услышал аль-Массуди. От удара портфель сорвался с его плеча. Он пролетел, несколько раз перевернувшись над дорогой, и с тяжелым стуком упал на асфальт. Мужчине в клеенчатом плаще даже не пришлось ускорять шаг – он просто нагнулся и поймал компьютер за ремень. Ловко перекинув его через плечо, он перешел через Юстон-роуд и вместе с пассажирами, возвращавшимися домой, вошел на станцию «Кингс-роуд».

Глава 2

Иерусалим

На заре портфель добрался до Парижа, а в одиннадцать часов его внесли в неприметное здание на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве. Там были наспех просмотрены личные вещи профессора, а на память его компьютера набросилась целая команда технических магов. В три часа дня первый пакет разведданных был отправлен в кабинет премьер-министра в Иерусалиме, а в пять большой конверт с наиболее тревожным материалом поехал в глубине бронированного лимузина «пежо» на Наркисс-стрит, тихую зеленую улицу недалеко от торгового центра имени Бена Иегуди.

Машина остановилась перед небольшим многоквартирным домом номер 16. С заднего сиденья из нее вылез Ари Шамрон, дважды бывший начальником израильской разведслужбы, а теперь являвшийся чрезвычайным советником премьер-министра по всем вопросам безопасности и разведки. Рами, черноглазый начальник его личной охраны, молча двинулся за ним по пятам. За свою долгую и бурную карьеру Шамрон приобрел множество врагов, и из-за запутанной демографии Израиля многие из них находились в опасной близости. Поэтому Шамрон даже в своей похожей на крепость вилле на Тивериадском озере всегда был окружен охраной.

Он приостановился на садовой дорожке и посмотрел вверх. Перед ним было здание из иерусалимского известняка в три этажа высотой, перед которым рос большой эвкалипт, отбрасывавший приятную тень на балконы фасада. Ветви дерева качал первый прохладный осенний ветер, а из распахнутого окна на третьем этаже шел резкий запах краски.

Войдя в вестибюль, Шамрон взглянул на почтовый ящик квартиры номер три и увидел, что на нем нет фамилии. Он стал медленно подниматься по лестнице. Был он низкорослый и одет как всегда – в брюках цвета хаки и потертой кожаной куртке с разрезом на правой груди. Его лицо было исполосовано глубокими морщинами, а седые волосы коротко острижены. Кожа на руках была тонкая и в печеночных пятнах; при этом казалось, будто он занял руки у куда более крупного мужчины. В левой он держал конверт.

Когда Шамрон дошел до площадки третьего этажа, то увидел, что дверь в квартиру приоткрыта. Он уперся в нее пальцами и осторожно толкнул. Квартира, в которую он вошел, была когда-то тщательно обставлена красивой еврейкой итальянского происхождения, обладавшей безупречным вкусом. Теперь ни мебели, ни красавицы итальянки уже не было и квартира превратилась в студию художника. Не будучи художником, Шамрон внес поправку: Габриэль Аллон был реставратором, одним из четырех наиболее престижных реставраторов в мире. Он стоял сейчас перед огромным полотном, на котором был изображен мужчина в окружении больших хищных кошек. Шамрон тихо опустился на измазанный краской табурет и какое-то время наблюдал за работой. Его всегда озадачивала способность Габриэля подражать манере старых мастеров. Шамрону это всегда казалось трюкачеством, одним из талантов Габриэля, который можно использовать, как, например, его знание языков или умение переместить «беретту» с бедра в прицельное положение за то время, какое большинству людей требуется, чтобы ударить в ладоши.

– Сейчас полотно выглядит, конечно, лучше, чем когда прибыло сюда, – сказал Шамрон, – но все равно я не могу понять того, кому захотелось бы повесить такую картину в доме.

– Она и не будет в частном доме, – сказал Габриэль, поднося кисть к полотну. – Это музейная вещь.

– Кто написал ее? – резко спросил Шамрон, словно допрашивал человека, подложившего бомбу.

– Аукционная фирма «Бонэмс» в Лондоне считала, что это был Эразмус Квеллиниус. Возможно, Квеллиниус сделал грунтовку, но мне совершенно ясно, что заканчивал Рубенс. – Он провел рукой по холсту. – Его мазки видны всюду.

– И в чем разница?

– Разница миллионов в десять фунтов. Джулиан неплохо заработает на этом.

Джулиан Ишервуд продавал в Лондоне произведения искусства и время от времени оказывал услуги израильской разведке. Длинное название конторы Ишервуда имело очень мало общего с его настоящей работой. Шамрон, Габриэль и им подобные называли это просто Конторой.

– Надеюсь, Джулиан заплатит по справедливости.

– Он заплатит мне за реставрацию плюс небольшую компенсацию с продажи.

– И сколько это будет в целом?

Габриэль ткнул кистью в палитру и возобновил работу.

– Нам надо поговорить, – сказал Шамрон.

– Так говорите.

– Я не намерен говорить с твоей спиной.

Габриэль повернулся и посмотрел на Шамрона сквозь увеличительные линзы на козырьке.

– И я не стану с тобой разговаривать, пока на тебе это оборудование. А то у тебя такой вид, будто ты возник из моего кошмарного сна.

Габриэль нехотя положил палитру на рабочий стол и снял козырек с увеличительными линзами, скрывавший глаза поразительного изумрудного цвета. Он был ниже среднего роста и поджарый, как велосипедист. У него были высокий лоб, узкий подбородок и словно вырезанный из дерева длинный острый нос. В коротко остриженных волосах пробивалась седина на висках. Это из-за Шамрона Габриэль стал реставратором, а не одним из лучших художников своего поколения – потому и на висках у него за одну ночь появилась седина, когда ему едва исполнилось двадцать. Шамрон был офицером разведки, избранным Голдой Мейр, чтобы выследить и прикончить участников массового убийства в Мюнхене в 1972 году, и многообещающий молодой студент-художник по имени Габриэль Аллон был у него главным стрелком.

Габриэль потратил несколько минут на то, чтобы вычистить свою палитру и вымыть кисти, а затем прошел на кухню. Шамрон сел там за маленький столик и, дождавшись, когда Габриэль повернется к нему спиной, поспешно закурил одну из своих пахучих турецких сигарет. Габриэль, услышав знакомый «клик-клик» старой зажигалки Шамрона, в отчаянии указал ему на Рубенса, но Шамрон лишь отмахнулся и вызывающе поднес сигарету к губам. В комнате воцарилась безмятежная тишина, пока Габриэль наливал в чайник воду из бутылки и сыпал кофе во французский кофейник. А Шамрон довольствовался тем, что слушал шум ветра в эвкалиптах в саду. Будучи человеком нерелигиозным, он отмечал течение времени не по еврейским праздникам, а по природным циклам – день начала дождей, день появления диких цветов в Галилее, день возвращения холодных ветров. Габриэль умел читать его мысли. «Снова осень, а мы по-прежнему здесь. Уговор ведь не был отменен».

– Премьер-министр хочет получить ответ. – Взгляд Шамрона был по-прежнему устремлен на заросший маленький садик. – Он человек терпеливый, но до бесконечности ждать не станет.

– Я же говорил вам, что дам ему ответ, когда закончу работу над картиной.

Шамрон посмотрел на Габриэля:

– Твоя самоуверенность что, не знает границ? Премьер-министр государства Израиль хочет, чтобы ты возглавил спецоперацию, а ты не даешь ему ответа из-за какого-то полотна пятисотлетней давности.

– Четырехсотлетней.

Габриэль поднес к столику кофейник и налил кофе в две чашки. Шамрон положил в свою чашку сахар и сильно вертанул ложкой.

– Ты же сам сказал, что картина почти закончена. Так каков же твой ответ?

– Я еще не решил.

– Могу я дать тебе небольшой полезный совет?

– А если мне не нужен ваш совет?

– Я в любом случае тебе его дам. – И Шамрон затушил окурок. – Ты должен принять предложение премьер-министра, а то он сделает его кому-то другому.

– Я буду лишь счастлив.

– В самом деле? И что же ты станешь тогда делать? – Встретив молчание, Шамрон поднажал. – Разреши нарисовать тебе картину, Габриэль. Я постараюсь сделать это как можно лучше. Правда, я не такой одаренный, как ты, и я не принадлежу к известной еврейской семье немецкого происхождения. Я всего лишь бедный польский еврей, чей отец продавал горшки с ручной тележки.

Убийственный акцент зазвучал у Шамрона сильнее. Габриэль не выдержал и улыбнулся. Он знал, что, когда Шамрон разыгрывает из себя втоптанного в грязь еврея из Львова, жди нечто интересное.

– Тебе некуда больше идти, Габриэль. Ты сам так сказал, когда мы впервые предложили тебе работу. Что ты станешь делать, когда закончишь этого твоего Рубенса? Тебя ждет другая подобная работа? – Шамрон сделал театральную паузу, так как знал, что ответом будет «нет». – Ты не можешь вернуться в Европу, пока с тебя официально не снято обвинение во взрыве на Лионском вокзале. Джулиан может прислать тебе еще одну картину на реставрацию, но рано или поздно это прекратится, потому что стоимость упаковки и пересылки будет сильно урезать его и без того тощий бюджет. Тебе понятны мои доводы, Габриэль?

– Очень даже понятны. Вы пытаетесь использовать мою неблагоприятную ситуацию, чтобы путем шантажа вынудить меня согласиться на спецоперацию.

– Путем шантажа? Нет, Габриэль. Я знаю, что такое шантаж, и Господу Богу известно, что я умел им пользоваться, когда это было мне необходимо. Но сейчас это не шантаж. Я пытаюсь помочь тебе.

– Помочь?

– Скажи мне вот что, Габриэль. Как ты намерен зарабатывать деньги?

– У меня есть деньги.

– Достаточно, чтобы жить затворником, но недостаточно, чтобы жить. – Шамрон на минуту умолк, вслушиваясь в ветер. – Тихо стало, верно? Чуть ли не мертвая тишина. Хочется думать, что так будет всегда. Но это невозможно. Мы отдали им Газу, ничего не потребовав взамен, а они отплатили нам, избрав ХАМАС своими правителями. Затем они захотят получить Западный Берег, и если мы быстро не уступим им его, начнется новый взрыв кровопролития, куда более сильный, даже страшнее второй интифады. Поверь мне, Габриэль, это скоро снова начнется. И не только здесь. Всюду. Ты что, думаешь, они сидят сложа руки? Конечно же, нет. Они планируют следующую кампанию. Они разговаривают с Осамой и его дружками. Мы теперь точно знаем, что палестинские власти пронизаны «Аль-Каидой» и ее приспешниками. Мы знаем также, что они планируют совершить в ближайшем будущем крупные атаки на Израиль и израильские объекты за границей. Контора также считает, что намечено убийство премьер-министра вместе с его главными советниками.

– Вами в том числе?

– Конечно, – сказал Шамрон. – Я ведь чрезвычайный советник премьер-министра по всем вопросам безопасности и терроризма. Моя смерть была бы для них огромной символической победой. – Он снова посмотрел в окно на ветер, трепавший деревья. – Какая ирония, верно? Это место должно было стать для нас убежищем. А теперь, как ни странно, мы здесь более уязвимы, чем когда-либо. Почти половина евреев мира живет на этой крошечной полоске земли. Малюсенького ядерного устройства достаточно, чтобы все снести. Американцы могут после такого выжить. Русские могут едва заметить, что такое произошло. А мы? Бомба, сброшенная на Тель-Авив, убьет четверть населения страны… а может быть, и больше.

– И вам нужен я, чтобы предотвратить этот апокалипсис? Я считал, что Контора сейчас находится в хороших руках.

– Теперь, когда Льву указали на дверь, дело обстоит, безусловно, лучше. Амос высоко компетентный руководитель и администратор, но мне иногда кажется, что слишком много в нем солдафонства.

– Он ведь возглавлял и «Сайерет маткаль», и «Аман». Чего же можно было от него ожидать?

– Мы знали, что нам дает Амос, но теперь премьер-министра и меня беспокоит то, что он пытается превратить бульвар Царя Саула в аванпост международной обороны. А мы хотим, чтобы Контора сохраняла свой первоначальный характер.

– Безрассудство?

– Смелость, – поправил его Шамрон. – Дерзание. Я просто хотел бы, чтобы Амос меньше выступал как боевой командир, а больше как… – Он умолк в поисках точного слова. Найдя его, он потер двумя пальцами большой палец и сказал: – Как художник. Мне нужно, чтобы рядом с ним был человек, который думает как Караваджо.

– Караваджо был безумцем.

– Вот именно.

Шамрон стал было снова закуривать, но на этот раз Габриэлю удалось взять его за руку, прежде чем он нажал на зажигалку. Шамрон посмотрел на него – глаза его были серьезны.

– Ты нужен нам сейчас, Габриэль. Два часа назад глава Спецопераций подал Амосу просьбу об отставке.

– Почему?

– Из-за Лондона. – Шамрон опустил глаза на свою руку, которую продолжал держать Габриэль. – Могу я получить ее обратно?

Габриэль разжал пальцы, выпуская его толстую кисть. Шамрон помял незакуренную сигарету между большим и указательным пальцами.

– А что произошло в Лондоне? – спросил Габриэль.

– Боюсь, вчера вечером там произошел… казус.

– Казус? Когда происходит казус, связанный с Конторой, обычно кто-то погибает.

Шамрон кивнул в знак согласия.

– Ну, по крайней мере можно счесть это последовательностью.

– Имя Али Массуди что-то говорит тебе?

– Он что-то преподает в одном из университетов Германии, – ответил Габриэль. – Любит изображать из себя бунтаря и реформатора. Я однажды встречался с ним.

Брови Шамрона от удивления взлетели вверх.

– В самом деле? Где же?

– Он приезжал в Венецию пару лет назад на большой симпозиум по Ближнему Востоку. Участникам была оплачена поездка по городу с гидом. И одна из остановок была в церкви Святого Захария, где я реставрировал алтарную икону Беллини.

Габриэль несколько лет жил и работал в Венеции под именем Марио Дельвеккио. Полгода назад он вынужден был бежать из города, после того как его раскрыл палестинский мастер-террорист по имени Халед аль-Халифа. Эта история закончилась на Лионском вокзале, после чего имя Габриэля и его тайное прошлое появилось во всей французской и европейской прессе, включая разоблачительную статью в «Санди таймс», где он был назван «израильским ангелом смерти». Парижская полиция по-прежнему требовала его для допроса, а палестинская группа борьбы за гражданские права подала на него в Лондоне в суд как на военного преступника.

– И ты действительно познакомился с Массуди? – недоверчиво спросил Шамрон. – Поздоровался с ним за руку?

– Конечно, в качестве Марио Дельвеккио.

– Я полагаю, ты не понимал, что пожимаешь руку террористу.

Шамрон сунул сигарету между губами и чиркнул зажигалкой. На этот раз Габриэль не помешал ему.

– Три месяца назад один наш друг из иорданской разведки сообщил нам, что профессор Али Массуди, великий посредник и реформатор, на самом деле талантливый разведчик «Аль-Каиды». Иорданцы считают, что он ищет добровольцев для выступлений против Израиля и еврейских объектов в Европе. Мирные конференции и антиизраильские демонстрации – излюбленные места его охоты. Это обстоятельство нас не удивило. Мы уже какое-то время знаем, что мирные конференции стали местом встреч агентов «Аль-Каиды» и европейских экстремистов как левого, так и правого крыла. И мы решили, что было бы разумно поставить под наблюдение профессора Массуди. Мы добрались до телефона на его квартире в Бремене, но это, мягко говоря, ничего не дало, что огорчительно. Он безукоризненно провел разговор по телефону. Затем месяц назад наша лондонская резидентура очень своевременно выудила одну информацию. Как выяснилось, отдел культуры лондонского посольства попросили представить кандидатуру на так называемый Стратегический форум за мир и безопасность в Палестине, Ираке и окрестных странах. Когда отдел культуры попросил дать список участников, угадай, чье там было имя?

– Профессора Али Массуди.

– Отдел культуры согласился послать на конференцию своего представителя, а Спецоперации взяли на прицел Массуди.

– И какая же намечалась операция?

– Очень простая, – сказал Шамрон. – Поймать его за руку. Скомпрометировать. Пригрозить ему. Переориентировать. Представляешь такое? Агент в кадрах «Аль-Каиды»? С помощью Массуди мы смогли бы свернуть всю их европейскую сеть.

– Так что же произошло?

– Мы подставили ему девчонку. Она назвалась Хамидой аль-Тари. Ее настоящее имя Авива, и она из Рамат-Гана, но все это не имеет значения. Она познакомилась с Массуди на приеме. Тот был заинтригован и договорился снова встретиться с ней позже вечером, чтобы не спеша побеседовать о состоянии дел в мире. Мы приглядывали за Массуди после заседания конференции, но он, видимо, заметил слежку и побежал. Пересекая Юстон-роуд, он посмотрел не в ту сторону и очутился перед грузовиком доставки.

Габриэля передернуло.

– По счастью, мы ушли с места происшествия не с пустыми руками, – сказал Шамрон. – Следивший за Массуди забрал его портфель. Среди прочего там находился его компьютер. Похоже, что профессор Али Массуди был не просто талантливым охотником за душами.

Шамрон положил перед Габриэлем папку и коротким кивком дал понять, чтобы тот ее открыл. Габриэль обнаружил внутри пачку фотографий, сделанных наблюдателем: площадь Святого Петра под десятью различными углами; фасад и внутренность собора; швейцарские гвардейцы у Колокольной арки. Было ясно, что фотографии сделаны не обычным туристом, а человеком, куда менее интересующимся визуальной эстетикой Ватикана, чем окружающей его охраной. Тут было несколько фотографий баррикад в западном конце площади и металлических детекторов вдоль колоннады Бернини, а также несколько фотографий полиции и карабинеров, патрулирующих площадь при больших скоплениях народа, и снимки крупным планом их оружия на поясных ремнях. На последних трех фотографиях папа Павел VII приветствовал народ на площади Святого Петра из своего застекленного мобиля. Аппарат был нацелен не на святого отца, а на швейцарцев в штатском, шедших рядом с машиной.

Габриэль вторично стал просматривать фотографии. Судя по качеству света и одежде на пилигримах, похоже, что фотографии были сделаны по крайней мере в трех разных случаях. Он знал, что повторные снимки одного и того же объекта указывают на то, что «Аль-Каида» готовит серьезную операцию. Габриэль закрыл папку и протянул ее обратно Шамрону, но тот не взял. Габриэль впился в лицо старика таким же напряженным взглядом, каким рассматривал фотографии. Он понял, что его ждут плохие вести.

– Техники обнаружили кое-что еще в компьютере Массуди, – сказал Шамрон. – Инструкцию по пользованию номерным банковским счетом в Цюрихе – счетом, о существовании которого мы уже какое-то время знали, так как на него регулярно поступали деньги от некоего Комитета за освобождение Аль-Кудса.

Аль-Кудсом арабы называли Иерусалим.

– И кто стоит за этим?

– Саудовская Аравия, – сказал Шамрон. – Точнее – министр внутренних дел Саудовской Аравии принц Набиль.

В Конторе Набиля именовали Принцем Тьмы за его ненависть к Израилю и Соединенным Штатам и за поддержку воинствующих исламистов всего земного шара.

– Набиль создал этот комитет в разгар второй интифады, – продолжал Шамрон. – Он сам добывает деньги и лично наблюдает за их распределением. Мы считаем, что он имеет в своем распоряжении сто миллионов долларов и снабжает деньгами наиболее дерзкие террористические группы, в том числе и части «Аль-Каиды».

– А кто дает Набилю деньги?

– Подобно другим организациям, существующим на щедроты саудовцев, Комитет за освобождение Аль-Кудса имеет очень скромную донорскую базу. Я думаю, Набиль получает деньги от кучки саудовских мультимиллионеров.

Шамрон на какое-то время уставился в свой кофе.

– Щедроты, – с презрением произнес он. – Прекрасное слово, верно? Но саудовские щедроты всегда были обоюдоостры. Всемирная исламская лига, Международная организация помощи мусульманам, Исламский фонд аль-Харамайяна, Международный фонд благотворительности – все это для Саудовской Аравии примерно то же, чем был для Советского Союза Коминтерн, – средство пропаганды своей веры, ислама. И не просто ислама любой формы. Пуританского варианта ислама, существующего в Саудовской Аравии. Ваххабизма. На их щедроты строятся мечети и исламские центры по всему миру, а также медрессе, где готовят завтрашних воинствующих ваххабитов. Саудовцы дают деньги и напрямую террористам, в том числе и нашим друзьям из ХАМАСа. Американские моторы работают на саудовской нефти, а сеть исламского терроризма, разбросанная по всему миру, существует в значительной степени на саудовские деньги.

– Благотворительность – это третья опора ислама, – сказал Габриэль. – Закат.

– И при том благородная, – сказал Шамрон, – когда закат оказывается в руках убийц.

– Вы думаете, Али Массуди связывали с саудовцами не только деньги?

– Этого мы никогда не узнаем, так как великого профессора уже нет с нами. Но тот, на кого он работал, явно нацелен на Ватикан… И кто-то должен об этом сказать.

– Я подозреваю, у вас есть для этого кто-то на уме.

– Считай это твоим первым заданием в качестве главы Спецопераций, – сказал Шамрон. – Премьер-министр хочет, чтобы ты занял пустое место. Немедленно.

– А Амос?

– У Амоса на уме другое имя, но премьер-министр и я дали ему понять, кого мы хотим видеть на этом месте.

– Моя биография скандальна, и в мире об этом нынче известно.

– История на Лионском вокзале? – Шамрон пожал плечами. – Ты был в это вовлечен умным противником. А кроме того, я всегда считал, что безупречная карьера – это вообще не карьера. Премьер-министр разделяет мою точку зрения.

– Возможно, потому что он сам был связан с несколькими скандалами. – Габриэль тяжело вздохнул и снова посмотрел на фотографии. – Рискованно посылать меня в Рим. Если французы обнаружат, что я нахожусь на итальянской земле…

– Тебе нет нужды ехать в Рим, – прервал его Шамрон. – Рим приедет к тебе.

– Донати?

Шамрон кивнул.

– Как много вы ему рассказали?

– Достаточно для того, чтобы он попросил у «Алиталии» на несколько часов самолет, – сказал Шамрон. – Он будет тут ранним утром. Покажи ему фотографии. Расскажи ему столько, сколько сочтешь нужным, чтобы он понял, что угроза реальна.

– А если он попросит о помощи?

Шамрон передернул плечами.

– Дай ему что требуется.

Глава 3

Иерусалим

Монсиньор Луиджи Донати, личный секретарь его святейшества папы Павла VII, ждал Габриэля в холле отеля «Царь Давид» на другое утро в одиннадцать часов. Был он высокий, стройный и красивый, как итальянская кинозвезда. Покрой его черного костюма и римский воротничок указывали на то, что при всей скромности он не был лишен тщеславия; на это же указывали золотые швейцарские часы на его запястье и золотое перо, торчавшее из нагрудного кармашка. В его черных глазах светилась сильная воля и бескомпромиссный ум, а упрямый подбородок указывал на то, что это опасный соперник. Ватиканская пресса называла его клириком Распутиным, силой, стоящей за папским троном. Враги Донати в римской курии часто называли его Черным папой, намекая на его иезуитское прошлое.

Прошло три года со времени их первой встречи. Габриэль расследовал убийство израильского ученого, жившего в Мюнхене, бывшего агента Конторы по имени Бенджамин Штерн. Цепь улик привела Габриэля в Ватикан, где он попал в умелые руки Донати и они вместе ликвидировали серьезную угрозу папству. Год спустя Донати помог Габриэлю найти в архиве церкви доказательство, помогшее ему установить личность и арестовать Эриха Радека, нацистского преступника, жившего в Вене. Но связь между Габриэлем и Донати не ограничилась этими двумя людьми. Властелин Донати, папа Павел VII, был ближе к Израилю, чем любой из его предшественников, и предпринял монументальные шаги для улучшения отношений между католиками и евреями. И Шамрон считал одной из своих первостепенных обязанностей следить за тем, чтобы папа был жив.

Донати, увидев Габриэля, идущего по вестибюлю, тепло улыбнулся и протянул длинную темную руку.

– Приятно вас видеть, друг мой. Хотелось бы только, чтобы мы встречались при других обстоятельствах.

– У вас уже есть номер?

Донати показал ключ.

– Пошли наверх. Вам надо кое-что посмотреть.

Они подошли к лифту и вошли в стоявшую кабину. Габриэль знал – даже прежде чем Донати протянул руку к кнопкам, – что он нажмет на шестой этаж, как знал и то, что у Донати в руке ключ от номера 616. Просторный номер, выходящий окнами на стены Старого города, постоянно резервировался Конторой. Помимо обычной роскошной обстановки, там находилась звукозаписывающая аппаратура, которую можно было включить при помощи маленького тумблера, скрытого под умывальником. Габриэль, прежде чем показывать фотографии Донати, удостоверился в том, что аппарат выключен. На лице священника не отражалось ничего, пока он рассматривал каждый снимок, но потом, когда он подошел к окну и стал смотреть на купол над Скалой, сверкавший вдали, Габриэль заметил, как у Донати заходили желваки.

– Мы уже много раз переживали такое, Габриэль: почти каждое Рождество и Пасху. Иногда предупреждения приходят к нам из итальянских служб безопасности, а иногда от наших друзей из Центрального разведывательного управления. Всякий раз мы в ответ принимаем более строгие меры безопасности, пока угроза, по нашему мнению, не спадает. Пока что ничего не произошло. Собор все еще стоит. Как – я имею удовольствие подтвердить – и святой отец.

– То, что они не сумели ничего осуществить, еще не значит, что они не будут пытаться, Луиджи. Террористы-ваххабиты «Аль-Каиды» и их приспешники считают всех, кто не относится к их ветви ислама, кафрами и мушрикунами, заслуживающими только смерти. Кафры – это неверные, а мушрикуны – политеисты. Они считают даже шиитов и суннитов мушрикунами, но самым крупным символом политеизма, с их точки зрения, являются Ватикан и святой отец.

– Все это я понимаю, но, как вы говорите на своей еврейской Пасхе, чем эта ночь отлична от всех других ночей?

– Вы спрашиваете меня, почему вы должны воспринимать данную угрозу серьезно?

– Вот именно.

– Из-за связного, – сказал Габриэль. – Того человека, на чьем компьютере мы нашли эти снимки.

– А кто он?

– Боюсь, я не могу вам сказать.

Донати медленно отвернулся от окна и устремил на Габриэля властный взгляд.

– Я открыл вам некоторые самые темные тайны Римско-католической церкви. Так что вы по крайней мере можете в ответ сказать мне, откуда у вас эти фотографии.

Габриэль помедлил.

– Вам известно такое имя – Али Массуди?

– Профессор Али Массуди? – Лицо Донати помрачнело. – Разве он не был убит в Лондоне?

– Он не был убит, – сказал Габриэль. – Несчастный случай.

– Боже милостивый, Габриэль, только не говорите мне, что это вы толкнули его под грузовик.

– Оставьте вашу жалость для кого-нибудь более достойного. Мы знаем, что Массуди вербовал террористов. И исходя из того, что мы обнаружили на его компьютере, он, видимо, также и планировал операции.

– Худо, что он мертв. Мы могли бы вздернуть его на дыбу и пытать, пока он не сказал бы нам то, что мы хотели бы услышать. – Донати опустил глаза на свои руки. – Извините меня за саркастический тон, Габриэль, но я большой поклонник этой войны с терроризмом, в которую мы ввязались. Как, кстати, и святой отец. – Донати снова посмотрел в окно на стены Старого города. – Какая ирония, верно? Это мой первый визит в ваш святой город – и по такой причине…

– Вы действительно никогда тут не были?

Донати медленно покачал головой.

– Хотели бы посмотреть, где все началось?

Донати улыбнулся:

– Именно этого я больше всего и хочу.


Они пересекли долину Хиннома и полезли вверх по холму к восточной стене Старого города. Дорожка вдоль стены была в тени. Они пошли по ней на юг, к храму Успения, затем завернули за угол и вошли в Старый город через Сионские ворота. На дороге Еврейского квартала Донати вытащил из кармана своей сутаны листок бумаги.

– Святому отцу приятно будет, если я оставлю это в Западной стене.

Они пошли следом за группой харедимов[1] по улице Тиферет Израэль. Донати в своем черном костюме вполне мог быть частью этой группы. В конце улицы они спустились по широким каменным ступеням на площадь перед стеной. Длинная очередь стояла к посту охраны. Габриэль, пробормотав что-то женщине-полицейскому, провел Донати через металлические детекторы, и они вышли на площадь.

– Неужели вы всегда ведете себя не как обычный человек?

– Идите туда, – сказал Габриэль. – А я подожду тут.

Донати повернулся и по недосмотру направился к женской половине стены. Габриэль, тихонько поцокав, направил его в сторону, отведенную для мужчин. Донати взял кипу[2] из корзинки для публики и кое-как надел на голову. С минуту он постоял у стены в молчаливой молитве, затем сунул скрученный листок бумаги в расщелину в рыжеватом камне.

– Что там было написано? – спросил Габриэль, когда Донати вернулся к нему.

– Мольба о мире.

– Вам следовало бы оставить ее там, – сказал Габриэль, указывая в направлении мечети Аль-Акса.

– А вы изменились, – сказал Донати. – Тот, с кем я познакомился три года назад, никогда такого бы не сказал.

– Мы все изменились, Луиджи. В этой стране нет больше лагеря мира, есть лагерь безопасности. Арафат не рассчитывал на это, когда выпускал своих подрывников-смертников.

– Арафата уже нет.

– Да, но потребуется по крайней мере целое поколение, чтобы вытравить то зло, какое он после себя оставил. – Он пожал плечами. – Кто знает? Возможно, раны второй интифады никогда не заживут.

– И значит, убийства будут продолжаться? Конечно же, вы не можете представить себе такого будущего.

– Очень даже можем, Луиджи. В этих местах всегда так было.

Они вышли из Еврейского квартала и направились к храму Гроба Господня. Габриэль остался ждать на дворе, а Донати, избавившись от неофициального палестинского гида, вошел в храм. Через десять минут он вернулся.

– К сожалению, там все общеизвестно.

Они вышли со двора и пошли по Скорбному Пути. Навстречу им шла группа американских пилигримов, ведомая монахом в коричневой сутане с красным воздушным шаром в руке. Донати это зрелище ошеломило.

– Вы продолжаете верить? – вдруг спросил его Габриэль.

Донати ответил не сразу.

– Я убежден, вы уже догадались, что моя вера – вещь сложная. Но я верю, что Римско-католическая церковь является силой, способной творить добро в мире, полном зла. И я верю в нашего папу.

– Значит, по сравнению с человеком глубоковеруюшим вы – неверующий.

– Хорошо выражено, – сказал Донати. – А как насчет вас? Вы по-прежнему верите? И верили ли когда-либо вообще?

Габриэль остановился.

– Канааниты, хиттиты, амалекиты, моабиты – никого из них уже нет. А мы почему-то все еще здесь. Потому что Господь четыре тысячи лет назад заключил договор с Авраамом? Кто может сказать?

– «Я, благословляя, благословлю тебя и, умножая, умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря», – процитировал Донати из Библии, двадцать второй главы Бытия.

– «И владеет семя твое городами врагов твоих», – подхватил Габриэль. – А теперь мои враги хотят вернуть себе эти города и готовы пойти на что угодно – даже пожертвовать собственными сыновьями, – лишь бы вернуть их.

Донати улыбнулся, услышав столь умную интерпретацию Библии Габриэлем.

– А мы с вами не такие уж и разные. Мы оба посвятили нашу жизнь высшим силам. В моем случае это Церковь. В вашем – ваш народ. – Он помолчал. – И ваша страна.

Они прошли дальше по Скорбному Пути в Мусульманский квартал. Когда улица погрузилась в тень, Габриэль поднял на лоб солнцезащитные очки. Торговцы-палестинцы с любопытством смотрели на него из-за своих заваленных товарами прилавков.

– Вам не страшно тут ходить?

– Все будет в порядке.

– Насколько я понимаю, вы вооружены.

Ответом Габриэля было молчание.

Донати шел, глядя вниз, на щебенку, и сосредоточенно насупясь.

– Я знаю, что Али Массуди мертв. Разумно ли считать, будто его коллеги тоже знают об этом?

– Конечно.

– А знают ли они, что в его компьютере были эти фотографии? И что компьютер попал к вам в руки?

– Возможно.

– Может это побудить их ускорить выполнение своих планов?

– Или это может заставить их отложить операцию, пока вы и итальянцы не ослабите охрану.

Они вышли через Дамасские ворота. Габриэль опустил свои очки на глаза, когда они очутились на шумном, запруженным народом рынке за стенами Старого города.

– Вам следует кое-что знать про фотографии, – сказал Донати. – Они были сняты во время всеобщей аудиенции святого отца, когда он приветствует пилигримов со всего света на площади Святого Петра.

Габриэль остановился и устремил взгляд на золотой купол храма Камня, паривший над каменными стенами.

– Всеобщая аудиенция происходит по средам, верно?

– Совершенно верно.

Габриэль посмотрел на Донати и сказал:

– А сегодня вторник.

Донати взглянул на свои часы.

– Вы могли бы отвезти меня в аэропорт? Если поспешить, то к ужину мы будем в Риме.

– Мы?

– По пути в город остановимся возле вашей квартиры, чтобы вы могли уложить сумку, – сказал Донати. – В Риме плохая погода. Не забудьте взять плащ.

Ему надо взять не только плащ, подумал Габриэль, ведя Донати по заполненному народом рынку. Ему потребуется еще и фальшивый паспорт.

Глава 4

Ватикан

Кабинет этого столь могущественного человека выглядел довольно обычно. Восточный ковер был вытертый и выцветший, а портьеры тяжелые и скучные. Когда Габриэль и Донати вошли в комнату, маленький человек в белом, сидевший за большим простым столом, внимательно смотрел на экран телевизора. Там разыгрывалась жестокая сцена: полыхал огонь и клубился дым, окровавленные люди рвали на себе волосы и рыдали над разодранными в клочья телами. Папа Павел VII, епископ Римский, главный понтифик, преемник святого Петра, нажал на кнопку дистанционного пульта, и экран погас.

– Габриэль, – произнес он. – Так приятно снова вас видеть.

Папа медленно поднялся и протянул маленькую руку – не обратив вверх кольцо рыбака, как он это делает для большинства людей, а слегка повернув ладонь. Пожатие было по-прежнему сильным, а глаза, с любовью устремленные на Габриэля, были по-прежнему ясными и полными жизни. Габриэль уже забыл, каким маленьким был Пьетро Луккези. Он вспомнил тот день, когда Луккези появился из конклава, маленький человечек, потонувший в наспех приготовленной сутане и едва видимый из-за балюстрады большой ложи собора. Комментатор итальянского телевидения обозвал его Пьетро Невероятным. Кардинал Марко Бриндизи, реакционный министр иностранных дел, считавший, что это он выйдет из конклава в белом одеянии, ядовито назвал Луккези Случайным папой Первым.

В памяти Габриэля, однако, запечатлелся другой образ Пьетро Луккези, и Габриэль всегда будет вспоминать его таким, каким он был, когда стоял на возвышении Большой римской синагоги и произносил слова, каких ни один папа до него не говорил. «В этих прегрешениях – и других, о которых скоро станет известно, – мы признаёмся и просим у вас прошения. Нет слов для описания глубины нашего огорчения. В час тяжелейших испытаний, когда солдаты нацистской Германии вытаскивали вас из ваших домов на улицы, окружающие эту синагогу, вы взывали о помощи, но ваши мольбы были встречены молчанием. И поэтому сегодня, моля о прощении, я поступлю так же. Сделаю это молча…»

Папа вернулся на свое место и посмотрел на экран телевизора, словно там еще можно было увидеть увечья.

– Я предупреждал, чтобы он этого не делал, но он не послушал меня. А теперь он хочет ехать в Европу латать заборы, которыми отгородились от него бывшие союзники. Я желаю ему добра, но шансы на успех, по-моему, у него мизерные.

Габриэль взглянул на Донати в поисках разъяснения.

– Белый дом поставил нас вчера в известность, что президент приедет к нам в начале будущего года в ходе поездки по европейским столицам. Президент надеется, что создаст более теплый, менее конфронтационный климат и немного подправит урон, нанесенный решением начать войну в Ираке.

– Я решительно выступал против этой войны, – сказал папа.

– А он будет в Ватикане? – спросил Габриэль.

– Он будет в Риме – это мы знаем. Белый дом пока не сообщил нам, захочет ли президент получить аудиенцию у святого отца. Мы ожидаем, что такая просьба вскоре поступит.

– Он и мысли не допускает, чтобы приехать в Рим и не побывать в Ватикане, – сказал папа. – Консервативные католики составляют важную часть его избирателей. Он захочет иметь фотографию и услышать несколько добрых слов от меня. Фотографию он получит. А вот насчет добрых слов… – Папа умолк. – Боюсь, ему придется ждать их от кого-то другого.

Донати жестом дал понять Габриэлю, чтобы он сел, и сам опустился на стул рядом с ним.

– Президент ценит разговор напрямую, как любят говорить наши американские друзья. Он выслушает то, что вы ему скажете, ваше святейшество.

– Ему следовало послушать меня в первый раз. Я очень ясно дал ему понять, когда он приезжал в Ватикан до войны, что, как я считаю, он ступает на гибельный путь. Я сказал ему, что война неоправданна, так как неминуемой угрозы Америке и ее союзникам не существует. Я сказал ему, что он не использовал все до последнего способы избежать конфликта и что заниматься этой проблемой должны не Соединенные Штаты, а Объединенные Нации. Но я оставил мой пыл для последнего довода против войны. Я сказал президенту, что Америка быстро одержит победу на поле боя. «Вы могущественная держава, – сказал я, – а ваш противник слаб». Но я предсказал также, что Америке в течение многих лет после войны придется иметь дело с бурными волнениями. Я предупредил его, что, пытаясь разрешить один кризис с помощью силы, он лишь создаст другой, более опасный; что мусульманский мир увидит в этой войне новый Крестовый поход белых христиан; что терроризм нельзя победить с помощью терроризма, а лишь с помощью социальной и экономической справедливости.

Окончив пастырское наставление, папа оглядел свою маленькую аудиторию, желая выяснить ее реакцию. Его глаза несколько раз перебегали с одного на другого, пока не остановились на Габриэле.

– Что-то подсказывает мне, что вы хотите оспорить кое-что из мною сказанного.

– Вы очень красноречивы, ваше святейшество.

– Вы здесь в своей семье, Габриэль. Говорите, что у вас на уме.

– Силы радикального ислама объявили войну нам – Америке, Западу, христианству, Израилю. По Божьему и человеческим законам мы имеем право – даже моральную обязанность – противостоять этому.

– Противостоять террористам, пользуясь справедливостью и удобным случаем, а не с помощью насилия и кровопролития. Когда государственные деятели прибегают к насилию, человечество от этого страдает.

– Вы как будто считаете, что проблема терроризма и радикального ислама была бы ликвидирована, если бы они были больше похожи на нас… если бы бедность, неграмотность и тирания не преобладали в мусульманском мире, молодые люди не жаждали бы жертвовать жизнью ради того, чтобы калечить и убивать других. Но они видят, как мы живем, и не хотят этого. Они видят нашу демократию и отбрасывают ее. Они рассматривают демократию как религию, противоречащую основным догматам ислама, и поэтому они противостоят ей со священной яростью. Как мы можем принести правосудие и процветание этим людям, исповедующим ислам, когда они верят только в смерть?

– Мы, конечно, не сможем навязать им это под дулом ружья белого человека.

– Согласен, ваше святейшество. Только когда ислам будет реформирован, в арабском мире наступит социальная справедливость и подлинное процветание. А до тех пор мы не можем сидеть сложа руки, в то время как джихадисты планируют наше уничтожение. Это, ваше святейшество, тоже аморально.

Папа встал из-за стола и распахнул большое окно, выходящее на площадь Святого Петра. Спустилась ночь. Рим шевелился под его ногами.

– Я был прав насчет войны, Габриэль, и я прав относительно будущего, ожидающего всех нас – мусульман, христиан и евреев, – если мы не изберем другого пути. Но кто меня послушает? Я всего лишь старик в сутане, живущий в золоченой клетке. Даже мои прихожане не слушают больше меня. В Европе мы живем так, будто Бога не существует. Нашей единственной религией теперь стал антиамериканизм. – И повернувшись, посмотрел на Габриэля. – И антисемитизм.

Габриэль молчал.

Папа произнес:

– Как сказал мне Луиджи, вы обнаружили существование заговора против моей жизни. Еще одного заговора, – добавил он с печальной улыбкой.

– Боюсь, что это так.

– Ну не ирония ли судьбы? Я старался предотвратить войну в Ираке. Я старался создать мост между христианами и мусульманами, и однако же именно меня они хотят убить. – Папа посмотрел в окно. – Возможно, я ошибался. Возможно, они вовсе не хотят никакого моста.


В большинстве случаев папа Павел VII и Донати обедали вечером вдвоем в личных апартаментах папы с одним-двумя приглашенными для компании. Донати склонен был поддерживать намеренно легкую и свободную беседу, и разговор обычно ограничивался пересудами происшествий в курии, что папа втайне любил обсуждать. Однако в этот вечер атмосфера в папской столовой решительно отличалась от обычной. Наспех подобранный список приглашенных состоял не из старых друзей, а из людей, отвечающих за охрану жизни понтифика: полковник Карл Брюннер, начальник швейцарской гвардии понтифика, генерал карабинеров Карло Маркезе и Мартино Беллано, заместитель начальника итальянской службы безопасности.

Габриэль послал по кругу фотографии и на своем итальянском с венецианским акцентом сообщил нужные сведения. Его сообщение было менее подробным, чем утреннее Донати в Иерусалиме, и имя Али Массуди не было произнесено. Тем не менее его тон оставлял очень мало сомнений в том, что израильская разведка считала угрозу реальной и что требовалось принять меры, чтобы обезопасить понтифика и территорию Святого престола. Когда он закончил свое выступление, лица отвечающих за безопасность были мрачны, но видимой паники не было. Они уже неоднократно проходили через это и вместе создали автоматически вводимые в действие процедуры, увеличивавшие, когда это было необходимо, безопасность Ватикана и святого отца. И сейчас трое мужчин перечислили эти процедуры, а Габриэль слушал их. Во время паузы он старательно откашлялся.

– Вы хотите что-то предложить? – спросил Донати.

– Быть может, было бы разумно перенести завтрашнюю церемонию в помещение – в папский зал аудиенций.

– Святой отец объявляет завтра о причислении к лику блаженных португальской монахини, – сказал Донати. – Мы ожидаем несколько тысяч португальских пилигримов – помимо остальных. Если мы перенесем церемонию в зал, многие не смогут присутствовать.

– Лучше отказать в присутствии нескольким пилигримам, чем без надобности подвергать опасности святого отца.

Папа посмотрел на Габриэля:

– У вас есть достоверные доказательства, что террористы собираются нанести удар именно завтра?

– Нет, ваше святейшество. Оперативная разведка такого рода крайне затруднена.

– Ну а если мы перенесем аудиенцию в зал и откажем добрым людям в присутствии на ней, тогда террористы победят, верно ведь?

– Иногда лучше дать противнику возможность одержать небольшую победу, чем пострадать самому от гибельного поражения.

– Ваш народ славится тем, что живет нормально, несмотря на террористические угрозы.

– Мы по-прежнему принимаем разумные меры предосторожности, – сказал Габриэль. – Например, ни в одно публичное место в нашей стране нельзя войти, пока тебя не обыщут.

– Так обыщите пилигримов и примите другие разумные меры предосторожности, – сказал папа, – но завтра днем я буду на площади Святого Петра, где и должен быть. И это уж ваша забота обеспечить, чтобы ничего не случилось.


Только что пробило десять часов, когда Донати проводил Габриэля вниз по лестнице, которая вела из Папского дворца на виа Бельведере. Спускался легкий туман. Габриэль застегнул пиджак и перекинул через плечо мешок с ночными принадлежностями. Донати же был без пальто и, казалось, не замечал непогоды. Взгляд его не отрывался от мощенного камнем тротуара, когда они шли мимо ватиканской центральной почты к воротам Святой Анны.

– Вы уверены, что я не могу вас подвезти?

– До сегодняшнего утра я считал, что мне никогда не разрешат снова сюда приехать. Так что я уж использую возможность пройтись пешком.

– Если итальянская полиция арестует вас прежде, чем вы дойдете до своей квартиры, скажите им, чтобы они позвонили мне. Его святейшество поручится за то, что вы хороший человек. – Они сделали несколько шагов молча. – Почему вы не вернетесь сюда совсем?

– В Италию? Боюсь, у Шамрона другие планы относительно меня.

– Нам не хватает вас, – сказал Донати. – И Тьеполо тоже не хватает.

Франческо Тьеполо был владельцем самой успешной реставрационной фирмы в Венеции. Габриэль реставрировал для него две самые знаменитые алтарные иконы Беллини. «Почти две», – подумал он. Тьеполо пришлось заканчивать алтарную икону Сан-Джованни Кризостомо Беллини, после того как Габриэль бежал из Венеции.

– Что-то подсказывает мне, что Тьеполо проживет и без меня.

– А Кьяра?

Габриэль мрачным молчанием дал понять, что не желает обсуждать с личным министром иностранных дел папы состояние своих запутанных любовных дел. Донати находчиво переключился на другую тему.

– Мне жаль, если вам показалось, что святой отец поставил вас в трудное положение. Боюсь, он утратил присущую ему ранее снисходительность. Это случается со всеми после нескольких лет пребывания в таком сане. Когда ты считаешь себя викарием Христа, трудно не стать в какой-то мере повелителем.

– Он все такой же мягкий человек, с каким я познакомился три года назад, Луиджи. Только стал чуть старше.

– Он не был молодым и когда получил этот пост. Кардиналы хотели иметь папу, который исполнял бы свои обязанности и занимал бы трон святого Петра, пока реформаторы и реакционеры не уладили бы свои разногласия. А мой повелитель, как вам хорошо известно, никогда не намеревался быть лишь исполняющим обязанности. Он хочет многое совершить до своей смерти – такое, что не обязательно понравится реакционерам. Я, безусловно, не хочу, чтобы его папство оборвалось.

– Как и я.

– Вот почему вы идеально подходите для того, чтобы быть завтра рядом с ним во время всеобщей аудиенции.

– Швейцарская гвардия и их помощники карабинеры вполне способны оберечь вашего повелителя.

– Они отлично справляются, но им еще ни разу не приходилось отражать атаку террористов.

– Немногим пришлось, – сказал Габриэль. – И обычно они не выживают, чтобы рассказать об этом.

Донати взглянул на Габриэля.

– А вы выжили, – сказал он. – Вы видели террористов вблизи. И вы видели глаза человека, готового нажать на кнопку детонатора.

Они остановились в нескольких ярдах от ворот Святой Анны. Слева от них была круглая, цвета масла церковь Святой Анны, приходская церковь Ватикана, а справа – вход в бараки швейцарской гвардии. Один из гвардейцев стоял на часах у ворот в простой синей ночной форме.

– Чего вы от меня хотите, Луиджи?

– Я отдаю все в ваши умелые руки. Будьте всеобщей докукой. И если обнаружите проблему – действуйте.

– От чьего имени?

– Моего, – решительно произнес Донати. Он сунул руку в карман сутаны и достал ламинированную карточку, которую протянул Габриэлю. Это было ватиканское удостоверение личности с отметками службы безопасности. – Это допуск по всему Ватикану – за исключением, конечно, секретных архивов. Боюсь, мы не можем позволить вам копаться в них.

– Я там уже копался, – сказал Габриэль, положил удостоверение в карман пиджака и вышел на улицу.

Донати постоял у ворот Святой Анны, пока Габриэль не исчез в темноте, а потом повернулся и направился назад, во дворец. И лишь позже осознал, что бормотал про себя «Славься, Мария».


Габриэль по мосту Умберто пересек Тибр. На противоположном берегу он свернул налево и направился к площади Испании. Там никого не было, и лестница в свете фонарей блестела так, словно была из полированного дерева. На двадцать восьмой ступени сидела девушка. Волосы у нее были как у Кьяры, и на мгновение Габриэль подумал, что это она. Но, поднявшись выше, он увидел, что это всего лишь Нурит, неприветливый курьер Римской резидентуры. Она дала ему ключ от конспиративной квартиры и сказала на иврите, что за банками супа в кладовке он найдет заряженную «беретту» и запасную обойму.

Он взбежал по оставшимся ступеням к церкви Тринита-деи-Монти. Многоквартирный дом находился меньше чем в пятидесяти ярдах от церкви, на виа Грегориана. В квартире было две спальни и маленькая терраса. Габриэль достал из кладовки «беретту» и прошел в большую из двух спален. Телефон, как и все аппараты в конспиративных квартирах, не звонил – на аппарате загоралась красная лампочка, оповещая о поступившем звонке. Габриэль лег на кровать, не снимая одежды, и, сняв трубку, набрал номер в Венеции. Женский голос спросил по-итальянски: «В чем дело?» Не получив ответа, женщина ругнулась и бросила трубку на рычаг с такой силой, что Габриэль отдернул свою от уха, а затем осторожно положил на рычаг.

Он снял одежду и положил голову на подушку, однако, уже засыпая, увидел, как комнату осветила вспышка молнии. Инстинктивно он стал подсчитывать, насколько близок был удар. И увидел тощего черноволосого мальчика с глазами зелеными, как изумруды, бегущего за грозой среди холмов Назарета. Удар грома раздался, прежде чем он успел досчитать до четырех. От него задрожало здание.

За ним последовали новые удары, и дождь забарабанил по окну спальни. Габриэль пытался заснуть и не мог. Он включил лампу у кровати, раскрыл папку с фотографиями из компьютера Али Массуди и стал медленно изучать их, запоминая каждый снимок. Час спустя он выключил свет и мысленно снова просмотрел снимки. Молния вспыхнула над колокольней церкви. Габриэль закрыл глаза и стал считать.

Глава 5

Ватикан

К восходу солнца дождь перестал. Габриэль рано покинул конспиративную квартиру и пошел по пустынным улицам назад в Ватикан. Когда он переходил через реку, на зонтообразных соснах лежал пыльно-розовый свет, но на площади Святого Петра еще царила тень и на колоннаде еще горели фонари. Недалеко от входа в Пресс-центр Ватикана работало кафе. Габриэль выпил за пристенным столом две чашки капуччино и прочел утренние газеты. Ни одна крупная римская ежедневная газета, похоже, не знала, что личный секретарь папы накануне совершил краткий визит в Иерусалим или что вчера вечером начальники итальянской и ватиканской служб безопасности присутствовали в папской столовой и обсуждали угрозу жизни святого отца со стороны террористов.

К восьми часам на площади Святого Петра началась подготовка к всеобщей аудиенции папы. Группы рабочих Ватикана расставляли складные стулья и временные металлические разделители на эспланаде перед собором, а сотрудники служб безопасности размещали магнитометры в колоннаде. Габриэль вышел из кафе и остановился у стальной баррикады, отделявшей территорию Святого города от итальянской земли. Он держался намеренно напряженно и взволнованно, несколько раз смотрел на часы и особенно внимательно наблюдал за установкой магнитометров. Короче, все предпринял, чтобы обратить на себя внимание карабинеров и ватиканской полиции. Прошло десять минут, прежде чем карабинер в форме подошел к нему и потребовал показать документы. Габриэль на безупречном итальянском сообщил офицеру, что он прикомандирован к ватиканской службе безопасности.

– Извините, – улыбнулся карабинер и пошел прочь.

– Стойте, – сказал Габриэль.

Карабинер остановился и повернулся.

– Вы не намерены попросить меня предъявить удостоверение личности?

Карабинер протянул руку, бросил на документ скучающий взгляд и вернул его Габриэлю.

– Никому не доверяйте, – предупредил Габриэль. – Просите предъявить удостоверение личности и, если оно покажется вам фальшивым, вызывайте свое начальство.

Габриэль повернулся и пошел к воротам Святой Анны, где группу монахинь в серых сутанах пропустили, когда они просто сказали «Аннона», что было названием супермаркета. Он применил ту же тактику и, подобно монахиням, был впущен в Ватикан. Войдя в ворота, он достал ватиканское удостоверение и на немецком языке с берлинским акцентом, приобретенным от матери, устроил суровый выговор гвардейцу-швейцарцу. Затем вернулся на улицу. Через минуту появился пожилой, совсем седой священник и сказал гвардейцу-швейцарцу, что идет в аптеку. Гвардеец продержал священника, пока тот не достал из кармана сутаны свое удостоверение личности.

Габриэль решил проверить, как соблюдается безопасность у другого главного входа в Ватикан – у Колокольной арки. Он подошел туда через пять минут, как раз когда в арку входил кардинал курии с двумя помощниками, при этом гвардеец-швейцарец, стоявший на страже возле будки, защищающей от непогоды, даже не взглянул на них. Габриэль сунул свой документ под нос гвардейцу.

– Почему вы не спросили у кардинала удостоверение личности?

– Его личность удостоверяет красная шапочка и нагрудный крест.

– Не сегодня, – сказал Габриэль. – Проверяйте удостоверение личности у каждого.

Он повернулся и пошел вдоль колоннады, размышляя о том, чему был свидетелем. Площадь Святого Петра, несмотря на свои размеры, была защищена. Но если в ватиканской броне имелась брешь, то это сравнительно большое число людей, которым разрешили передвигаться позади площади. Он вспомнил фотографии с компьютера Али Массуди и подумал, не посетила ли подобная мысль и террористов.


Габриэль пересек площадь и подошел к Бронзовым дверям. Магических слов, которые открывали бы эти двери, являвшиеся входом в Апостольский дворец, не было. Документ Габриэля был внимательно изучен снаружи гвардейцем-швейцарцем в парадной форме и вторично – в вестибюле гвардейцем в штатском. Удостоверение с пометкой «Служба безопасности» позволяло ему входить во дворец без записи в Книге разрешений, но ему пришлось сдать оружие, что он сделал с неохотой.

Мраморные ступени лестницы «Скала Реджа», возникшие перед ним, блестели в свете больших чугунных ламп. Габриэль поднялся по ним до Кортиле ди Сан-Дамасо и пересек дворик, в противоположном конце которого нашел лифт и поднялся на третий этаж. Он ненадолго приостановился, чтобы полюбоваться фреской Рафаэля, затем быстро пошел по широкому коридору к апартаментам папы. Донати в сутане с пурпурным поясом сидел за столом в своем маленьком кабинетике, примыкавшем к кабинету папы. Габриэль проскользнул в кабинетик и закрыл за собой дверь.

– Сколько народу работает в Ватикане? – повторил Донати вопрос Габриэля. – Около половины.

Габриэль насупился.

– Извините, – сказал Донати. – Это старая ватиканская шутка. Ответ: тысяча двести. В это число входят священники и прелаты, работающие в секретариате нашего государства и в различных конгрегациях и советах, а также их мирские помощники. Затем есть миряне, чьими усилиями существует наше государство: гиды, уборщики улиц, технический персонал и садовники, клерки в таких местах, как почта, аптека и супермаркет. Ну и конечно, аппарат безопасности.

Габриэль показал свое удостоверение:

– И у каждого есть это?

– Не все могут войти в Апостольский дворец, но у всех есть документ, позволяющий выйти за пределы публичных мест в Ватикане.

– Вы имеете в виду площадь и собор?

– Совершенно верно.

– А какого рода проверку они проходят?

– Я полагаю, вы не имеете в виду кардиналов, епископов, монсиньоров и священников.

– Не будем их трогать. – Габриэль насупился и добавил: – Пока.

– Работа в Ватикане считается очень завидной. Жалованье не такое уж высокое, но все служащие пользуются привилегиями в аптеке и супермаркете. Цены гораздо ниже, чем на итальянских рынках, благодаря субсидиям. То же относится и к ценам на наших бензоколонках. Помимо этого, разумные часы работы, длительные отпуска и хорошие дополнительные льготы.

– А как насчет проверки желающих получить здесь работу?

– Их много, а рабочих мест так мало, что почти всегда сюда попадают выходцы из определенных слоев общества, так что проверку они проходят весьма поверхностную.

– Этого-то я и боялся, – сказал Габриэль. – А как насчет таких, как я? С временными пропусками?

– Вы спрашиваете, сколько таких? – Донати пожал плечами. – Я бы сказал, что в любое время в Ватикане находится несколько сот людей с временными пропусками.

– Какая у вас система работы?

– Такие люди обычно прикреплены к одному из многочисленных епископальных советов или комиссий в качестве помощников или профессиональных консультантов. Префект или замминистра ручается за индивидуума, и ватиканская Служба безопасности выдает жетоны.

– А в Службе безопасности хранятся все бумаги?

– Конечно.

Габриэль снял трубку телефона и протянул ее Донати.

Прошло двадцать минут, прежде чем телефон Донати снова зазвонил. Он молча послушал, затем положил трубку на рычаг и посмотрел на Габриэля, который стоял перед выходившим на площадь окном и смотрел, как толпы стекаются на площадь.

– Они начали собирать бумаги.

– Начали?

– Для этого требуется разрешение, а начальник был на совещании. Они будут готовы к встрече с вами через четверть часа.

Габриэль взглянул на свои часы – почти половина одиннадцатого.

– Переносите аудиенцию внутрь, – сказал он.

– Святой отец и слушать об этом не станет. – Донати присоединился к стоявшему у окна Габриэлю. – Да и теперь уже поздно. Приглашенные стали прибывать.


Его устроили в крошечную комнатку с грязным окном, выходящим на двор Бельведера, и дали для обработки материалов бывшего карабинера мальчишеского вида по имени Лука Анджели. Он ограничил свои поиски мирянами. Даже Габриэль, человек безгранично подозрительный, не мог представить себе, чтобы католического священника могли завербовать для служения – ведомо или неведомо – целям «Аль-Каиды». Он вычеркнул также из своего списка швейцарских гвардейцев и сотрудников жандармерии. Ряды жандармерии заполняли главным образом бывшие карабинеры и офицеры государственной полиции. Что же до швейцарских гвардейцев, то их набирали исключительно из католических семей Швейцарии и в большинстве своем это были молодые люди из немецко- и франкоговорящих кантонов в горном сердце страны, которые едва ли можно назвать цитаделью исламского экстремизма.

Габриэль начал со светских чиновников Ватиканского государства. Решив ограничить параметры поиска, он просматривал лишь дела тех, кто был нанят в предшествующие пять лет. На это у него ушло почти тридцать минут. Окончив просмотр, он отложил для последующей оценки с полдюжины дел: клерка из ватиканской аптеки, садовника, двух складских рабочих из «Анноны», сторожа ватиканского музея и женщины, работавшей в одном из ватиканских магазинов подарков, – а остальные вернул Анджели.

Поступившая вслед за этим пачка была делами мирян, приписанных к различным конгрегациям Римской курии. Конгрегации примерно соответствовали правительственным министерствам и ведали главными проблемами церковного управления – такими как доктрина, вера, духовенство, святые, католическое образование. Каждая конгрегация возглавлялась кардиналом, и у каждого кардинала было несколько епископов и монсиньоров. Габриэль просмотрел дела клириков и вспомогательного состава каждой из девяти конгрегаций и, не обнаружив ничего представляющего интерес, вернул их Анджели.

– Что у нас осталось?

– Папские комиссии и советы, – сказал Анджели. – И прочие службы.

– Прочие службы?

– Управление церковным имуществом, Префектура по экономике…

– Понял, – сказал Габриэль. – Сколько там дел?

Анджели поднял руки, показывая, что их наберется больше фута. Габриэль взглянул на часы: 11.20…

– Неси их.


Анджели начал с папских комиссий. Габриэль отложил две папки для дальнейшего просмотра: дело консультанта Комиссии по археологии святынь и дело аргентинского ученого, приданного Папской комиссии по Латинской Америке. Остальные дела он вернул Анджели и снова посмотрел на часы – 11.45… Он обещал Донати оберегать папу на площади во время всеобщей аудиенции в полдень.

– Пропустим финансовые департаменты, – сказал Габриэль, – принеси мне папки папских советов.

Анджели через минуту вернулся с шестидюймовой пачкой папок. Габриэль просматривал дела в том порядке, как Анджели ему их подавал. Папский совет по мирянам… Папский совет по способствованию единению христиан… Папский совет по семье… Папский совет по справедливости и миру… Папский совет по пастырской заботе о переселенцах и скитальцах… Папский совет по законодательным текстам… Папский совет по диалогу между религиями…

Габриэль поднял руку. Он нашел то, что искал.

С минуту он читал дело, затем быстро поднял глаза.

– Этот человек действительно имеет доступ в Ватикан?

Анджели склонил тощее тело и заглянул Габриэлю через плечо.

– Профессор Ибрахим эль-Банна? Он тут уже больше года.

– И что он тут делает?

– Он член специальной комиссии, изучающей пути улучшения отношений между христианским и исламским мирами. В комиссии двенадцать человек – экуменическая группа из шести ученых-христиан и шести ученых-мусульман, представляющих различные исламские секты и школы исламского закона. Ибрахим эль-Банна является профессором исламской юриспруденции в каирском университете Аль-Азхар. Он также является одним из самых уважаемых в мире ученых Ханафийской школы исламского закона. Ханафийская школа преобладает среди…

– Мусульман-суннитов, – сказал Габриэль, намеренно закончив за Анджели фразу. – А тебе известно, что университет Аль-Азхар является рассадником исламской воинственности? В него глубоко проникли силы «Аль-Каиды» и Мусульманского братства.

– Это также одна из старейших и наиболее престижных в мире школ исламской теологии и закона. Профессор эль-Банна был избран Ватиканом из-за его умеренных взглядов. Он несколько раз встречался с самим папой. И дважды они встречались наедине.

– А где заседает комиссия?

– У профессора эль-Банны кабинет в здании близ площади Святой Марты, недалеко от Колокольной арки.

Габриэль взглянул на свои часы: 11.55… Переговорить с Донати нет возможности. Он теперь уже внизу с папой готовится к выходу на площадь. Габриэль вспомнил указание, какое дал ему Донати накануне вечером на виа Бельведере. «Станьте всеобщей докукой. Если возникнет проблема – действуйте». Он поднялся и посмотрел на Анджели:

– Мне бы хотелось перекинуться парой слов с имамом.

Анджели медлил.

– Подобная инициатива будет сочтена святым отцом очень важной. Если вы выдвинете обвинение против профессора эль-Банны без должного обоснования, он очень обидится и работа комиссии окажется под угрозой.

– Лучше разгневанный имам, чем мертвый папа. Как быстрее попасть на площадь Святой Марты?

– Мы сократим путь, – сказал Анджели. – Через собор.


Они прошли по проходу от «Скалы Реджа» в часовню Святого Причастия и заспешили через просторный неф. Под памятником Александру VII была дверь, ведущая на площадь Святой Марты. Они как раз вышли на яркое солнце, когда с площади Святого Петра раздался рев приветствий. Папа появился для всеобщей аудиенции. Анджели повел Габриэля через маленькую площадь к мрачному на вид служебному зданию в стиле барокко. В вестибюле за столиком неподвижно сидела монахиня. Она неодобрительно посмотрела на ворвавшихся в помещение Габриэля и Анджели.

– Ибрахим эль-Банна, – сказал безо всяких объяснений Лука Анджели.

Монахиня дважды быстро моргнула.

– Комната четыре двенадцать.

Они пошли вверх по лестнице – Анджели впереди, Габриэль следом за ним. Услышав донесшийся с площади взрыв аплодисментов, Габриэль ткнул Анджели в поясницу, и сотрудник безопасности Ватикана стал перепрыгивать через две ступеньки. Дойдя до комнаты 412, они обнаружили, что дверь закрыта. Габриэль потянулся к запору, но Анджели остановил его руку и громко, но вежливо постучал.

– Профессор эль-Банна? Профессор эль-Банна? Вы там?

Поскольку ответа не было, Габриэль оттолкнул Анджели и стал обследовать старинный замок. С помощью тонкой металлической пики, лежавшей в его бумажнике, он мог бы в несколько секунд открыть замок, но донесшийся с площади новый взрыв аплодисментов напомнил ему, что времени терять нельзя. Он обеими руками ухватился за ручку и навалился плечом на дверь. Она оказалась крепкой. Он нажал на дверь вторично, затем в третий раз. В четвертый раз Анджели присоединился к нему. Дверная стойка треснула, и они влетели в комнату.

Комната была пуста. «Не просто пуста, – подумал Габриэль. – Покинута». Не было ни книг, ни папок, ни карандашей, ни бумаг. Лишь один-единственный конверт лежал ровно на середине стола. Анджели протянул руку к выключателю, но Габриэль крикнул, чтобы он его не трогал, и затем вытолкнул итальянца в коридор. Он достал ручку из кармана пиджака и с ее помощью проверил толщину содержимого конверта. Убедившись в том, что там нет ничего, кроме бумаги, он взял конверт и осторожно приподнял уголок. Внутри был один листок бумаги, сложенный втрое. Текст был написан от руки, арабским шрифтом.

«Мы объявляем вам, крестоносцы, войну, мы разрушим ваш неверный храм многобожия и нанесем смерть вашему так называемому Верховному первосвященнику, этому человеку в белых одеждах, к которому вы относитесь как к Богу. Это будет наказанием вам за преступления в Ираке, Абу-Граибе и заливе Гуантанамо. Мы будем наносить вам удары, пока Ирак не освободился от американцев, а Палестина от евреев. Мы – Братство Аллаха. Нет Бога, кроме Аллаха, и вся хвала ему».


Габриэль бросился вниз по лестнице, Анджели – за ним.

Глава 6

Ватикан

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.[3]

Голос папы, усиленный звуковой аппаратурой Ватикана, разносился по площади Святого Петра и по всей длине виа делла Консильяционе.

Двадцать тысяч голосов раздались в ответ:

– Аминь.

Габриэль и Лука Анджели пересекли площадь Святой Марты и побежали вдоль внешней стены собора. Перед Колокольной аркой Анджели свернул направо и вошел в Бюро разрешений, основное место проверки большинства посетителей Ватикана. Если Ибрахим эль-Банна провел кого-то в Ватикан, бумага об этом должна быть тут. А Габриэль продолжал путь к Колокольной арке. Стоявший там на часах гвардеец-швейцарец, насторожившись при виде бежавшего к нему человека, опустил алебарду. А увидев поднятое Габриэлем удостоверение, снова поднял алебарду.

– Дайте мне ваше оружие, – приказал Габриэль.

– Сэр?

– Дай мне твою пушку! – крикнул гвардейцу по-немецки Габриэль.

Гвардеец сунул руку в свой разноцветный ренессансный мундир и достал очень современный девятимиллиметровый «ЗИГ-зауэр», как раз когда Лука Анджели показался из арки.

– Эль-Банна провел в половине двенадцатого в Ватикан делегацию из трех немецких священников.

– Это не священники, Лука. Это шахиды. Мученики. – Габриэль окинул взглядом толпу на площади. – И я сомневаюсь, что они все еще в Ватикане. По всей вероятности, они теперь уже на площади, вооруженные взрывчаткой и одному Богу известно чем еще.

– Почему они вошли в Ватикан через Колокольную арку?

– Чтобы забрать бомбы, конечно. – Тут была брешь в ватиканской броне. Террористы обнаружили ее путем многократного наблюдения и воспользовались ею благодаря призыву святого отца к миру. – Эль-Банна, по всей вероятности, заранее пронес бомбы внутрь и спрятал их в своем кабинете. А шахиды, пройдя через Бюро разрешений, вышли затем на площадь там, где нет металлодетекторов.

– Через собор, – сказал Анджели. – Они могли попасть туда через боковой вход и выйти из главных дверей. Мы могли пройти мимо них несколько минут назад и даже не подозревали бы об этом.

Габриэль и Анджели обогнули деревянный забор, отделявший вход в Колокольную арку от остальной площади, и поднялись на помост. Их неожиданное появление породило перешептывания среди собравшихся. Донати стоял позади папы. Габриэль тихо подошел к нему и передал бумагу, обнаруженную в кабинете эль-Банны.

– Они здесь.

Донати опустил взгляд на бумагу, увидел арабский шрифт и снова поднял глаза на Габриэля.

– Мы нашли это в кабинете Ибрахима эль-Банны. Тут сказано, что они намерены уничтожить собор. И еще, что они намерены убить святого отца. Мы должны убрать его с помоста. Немедленно, Луиджи.

Донати окинул взглядом заполненную народом площадь: пилигримы и церковники со всего света, дети в белых одеждах, группы больных и стариков, пришедших получить папское благословение. Папа сидел на малиновом парадном троне. По традиции, унаследованной от предшественников, он приветствовал пилигримов на их родном языке, быстро переходя с одного на другой.

– А как быть с пилигримами? – спросил Донати. – Как мы их защитим?

– Возможно, уже слишком поздно. По крайней мере в отношении некоторых из них. Если мы попытаемся их предупредить, начнется паника. Уведите святого отца с площади как можно быстрее и тише. А затем мы начнем убирать пилигримов.

К ним подошел командир швейцарской гвардии полковник Брюннер. Как и вся личная охрана папы, он был в темном деловом костюме и с головным телефоном. Когда Донати объяснил ситуацию, Брюннер побелел.

– Мы уведем его через собор.

– А если они заложили бомбы там? – сказал Габриэль.

Брюннер открыл было рот, чтобы ответить, но слова его унесло обжигающей взрывной волной. Звук раздался секундой позже – оглушительный грохот, усиленный эхокамерой, какой являлась площадь Святого Петра. Габриэля снесло с помоста словно бумажку ветром. Его тело полетело и по крайней мере один раз перевернулось. Затем он тяжело ударился о ступени собора и потерял сознание.

* * *

Открыв глаза, он увидел христовых апостолов, смотрящих на него вниз с карниза фасада собора. Габриэль не знал, сколько времени он пробыл без сознания – наверное, секунды две-три, не больше. Он сел – в ушах стоял звон – и огляделся. Справа от него находились прелаты курии, которые были на помосте вместе с папой. Судя по всему, они были в шоке, но, слава Богу, почти не пострадали. Слева от Габриэля лежал Донати, а рядом с ним Карл Брюннер. Глаза командира гвардейцев были закрыты, и из раны на темени лилась кровь.

Габриэль поднялся на ноги и осмотрелся.

Где же папа?

Ибрахим эль-Банна провел трех священников в Ватикан.

Габриэль подозревал, что произойдет еще два взрыва.

Он обнаружил «ЗИГ-зауэр», взятый у гвардейца, и крикнул прелатам, чтобы не вставали. А когда он взобрался снова на помост, чтобы посмотреть, где Луккези, раздался взрыв второй бомбы.

И снова обжигающая волна с ветром.

И снова грохот.

Габриэля отбросило назад. На этот раз он опустился на Донати.

Он снова поднялся, но не успел добраться до помоста, как прогремел третий взрыв.

Когда прекратился грохот, он залез на платформу и увидел опустошения. Шахиды разместились в толпе на равном расстоянии друг от друга неподалеку от передней части помоста: возле Бронзовых дверей, в центре площади и ближе к Колокольной арке. От них остались лишь три столбика черного дыма, поднимавшихся к безоблачному бледно-голубому небу. В тех местах, где стояли смертники, камни мостовой почернели от огня, были залиты кровью и усыпаны человеческими конечностями и кусками плоти. Подальше от места взрыва еще можно было представить себе, что изодранные в клочья трупы совсем недавно были людьми. Складные стулья, которые на глазах у Габриэля расставляли утром, были разбросаны, словно игральные карты, и всюду валялась обувь. Сколько же тут трупов? «Сотни», – подумал он. Но волновали его в данный момент не погибшие, а святой отец.

«Мы объявляем вам, крестоносцы, войну, мы разрушим ваш неверный храм многобожия…»

Габриэль понимал: атака еще не окончена.

Сквозь завесу черного дыма он увидел следующую ее фазу. В дальнем конце площади, как раз за баррикадой, остановился автофургон. Задние дверцы раскрылись, и из фургона выпрыгнули трое мужчин. У каждого на плече был гранатомет.

Тут Габриэль увидел трон, на котором сидел папа. Силой первого взрыва его выбросило боком, и он опустился вверх тормашками на ступени собора. Из-под него торчала маленькая рука с кольцом… и пола белой сутаны в пятнах крови.

Габриэль взглянул на Донати:

– У них ракеты, Луиджи! Гоните всех из собора!

А сам соскочил с помоста и стал поднимать трон. Глаза папы были закрыты, и из нескольких небольших ранок текла кровь. Габриэль нагнулся и стал поднимать папу на руки – в этот момент он услышал отчетливый свист РПГ-7. Он повернул голову и увидел ракету, летящую через площадь к собору. Секунду спустя боеголовка ударила в купол Микеланджело и взорвалась фонтаном огня, стекла и камня.

Габриэль прикрыл папу своим телом, затем поднял его на руки и побежал к Бронзовым дверям. Прежде чем они успели укрыться в колоннаде, через площадь пролетела вторая ракета. Она попала в фасад собора, как раз под балюстрадой Ложи Благословения.

Габриэль поскользнулся и упал на камни мостовой. Подняв голову, он увидел третью ракету. Она летела ниже других и прямо на помост. За секунду до того, как она взорвалась, Габриэль увидел кошмарную картину: Луиджи Донати, отчаянно пытавшегося увести в безопасное место кардиналов курии и прелатов. Габриэль не стал подниматься, а снова накрыл своим телом папу, спасая от обрушившегося дождя обломков.

– Это вы, Габриэль? – спросил папа, не открывая глаз.

– Да, ваше святейшество.

– Это кончилось?

Три бомбы, три ракеты – символ Святой Троицы, решил Габриэль. Рассчитанное оскорбление мушрикуна.

– Да, ваше святейшество. По-моему, кончилось.

– А где Луиджи?

Габриэль посмотрел в сторону догоравшего помоста и увидел Донати, выходившего, спотыкаясь, из дыма – на руках у него было тело мертвого кардинала.

– Он жив, ваше святейшество.

Папа закрыл глаза и прошептал:

– Слава Богу.

Габриэль почувствовал руку на своем плече и, обернувшись, увидел четырех мужчин в синих костюмах, с оружием в руках.

– Давай его! – крикнул один из мужчин. – Мы заберем его отсюда.

Габриэль посмотрел в упор на мужчину и медленно покачал головой.

– Я сам. – Он поднялся и понес папу в Апостольский дворец, окруженный гвардейцами.

* * *

Многоквартирный дом стоял в проулке, близ церкви Санта-Мария-ин-Трастевере. Он был четырехэтажным, его рыжие выцветшие стены были все в телефонных и электропроводах и имели несколько больших пятен голого кирпича. На нижнем этаже находилась маленькая мастерская по ремонту велосипедов, занимавшая и часть улицы. Справа от мастерской находилась дверь, ведущая в квартиры на верхних этажах. У Ибрахима эль-Банны в кармане лежал ключ от одной из этих квартир.

Нападение началось через пять минут после ухода эль-Банны из Ватикана. На Борго ди Санта-Спирито, воспользовавшись паникой, он старательно снял куфию и повесил на шею большой деревянный крест. Оттуда он прошел в парк Яникулюм, а из парка спустился по холму в Трастевере. На виа делла Палья расстроенная женщина попросила у эль-Банны благословения. Он дал ей благословение, использовав слова и жесты, слышанные и виденные в Ватикане, затем тотчас попросил у Аллаха прощения за святотатство.

А теперь, очутившись в безопасности многоквартирного дома, он снял оскорбительный крест и пошел вверх по слабо освещенной лестнице. Ему велел прийти сюда сауди, который задумал и спланировал нападение, – об этом сауди он знал лишь то, что его зовут Халиль. Это был первый шаг к переезду из Европы и возвращению в исламский мир. Он надеялся вернуться в свой родной Египет, но Халиль убедил его, что там он никогда не будет в безопасности. «Американский лакей Мубарак в мгновение ока выдаст тебя неверным, – сказал Халиль. – На земле есть лишь одно место, где неверным до тебя не добраться».

Этим местом была Саудовская Аравия, земля пророка, место рождения ваххабизма в исламе. Ибрахиму эль-Банне были обещаны новые документы, преподавание в престижном университете Медины и банковский счет на полмиллиона долларов. Предоставление убежища – награда от принца Набиля, министра внутренних дел Саудовской Аравии. Деньги – подарок от саудовского миллиардера, финансировавшего операцию.

Словом, клирик-мусульманин, поднимавшийся по ступеням римского многоквартирного дома, был доволен жизнью. Он только что помог осуществить один из самых важных актов джихада в длинной и славной истории ислама. А теперь он готовился к новой жизни в Саудовской Аравии, где его речи и вера могут вдохновить следующее поколение исламских воинов. Слаще могла быть лишь жизнь в раю.

Достигнув третьего этажа, он подошел к квартире ЗА. Вставляя ключ в замок, он почувствовал легкий электрический разряд в пальцах. Когда же он повернул ключ, раздался взрыв. И больше он уже не чувствовал ничего.


В этот самый момент в районе Вашингтона, известном как Мутное Дно, женщина проснулась от кошмара. Он был полон видений, какие преследовали ее каждое утро в это время: служащая аэропорта, сопровождающая пассажиров к самолету, со взрезанным горлом; красивая молодая пассажирка, говорящая по телефону в последний раз в жизни. Ад. Посмотрев на стоявшие на ночном столике часы, она взяла пульт и нажала на кнопку. «О Господи, нет, – подумала она, увидев собор в огне. – Только не снова это».

Глава 7

Рим

Габриэль всю следующую неделю провел на конспиративной квартире близ церкви Тринита-деи-Монти. Были минуты, когда ему казалось, что на самом деле ничего и не было, а затем он выходил на балкон и видел над крышами города купол собора, разбитый и почерневший от огня, словно Господь – от неодобрения или по небрежности – потянулся и уничтожил творение рук своих детей. Габриэль, реставратор, хотел бы, чтобы это была всего лишь картина – ободранное полотно, которое он мог вылечить с помощью бутылки льняного масла и красок.

Количество смертей с каждым днем увеличивалось.

К концу среды – Черной Среды, как окрестили ее римские газеты, – число погибших составляло шестьсот человек. К четвергу их было уже шестьсот пятьдесят, а к концу недели – свыше семисот. Среди них был и полковник Карл Брюннер, как и Лука Анджели, боровшийся за жизнь три дня в клинике Джемелли, прежде чем его отключили от системы жизнеобеспечения. Папа совершил похоронный обряд и был возле Анджели, пока он не умер. Римская курия понесла страшные потери. Среди погибших было четыре кардинала, восемь епископов курии и три монсиньора. Их похороны пришлось провести в соборе Святого Иоанна Крестителя, поскольку через два дня после нападения международная группа инженеров-строителей пришла к выводу, что в собор входить небезопасно. «Република», самая крупная газета Рима, сообщила об этом, поместив фотографию разрушенного купола на всю страницу под единственным словом: «ОБРЕЧЕН».

Правительство Израиля официально не участвовало в расследовании, но Габриэль благодаря своей близости к Донати и папе быстро узнал все подробности теракта. Большую часть данных он получил, сидя каждый вечер за обеденным столом у папы вместе с людьми, ведущими расследование, – генералом Маркезе от карабинеров и Мартино Беллано из итальянской службы безопасности. Они по большей части говорили свободно в присутствии Габриэля, а то, о чем умалчивали, ему по долгу дружбы сообщал потом Донати. Габриэль, в свою очередь, передавал всю информацию на бульвар Царя Саула, чем и объяснялось то, что Шамрон не спешил возвращать его из Рима.

В течение сорока восьми часов после нападения итальянцы умудрились установить личности всех, кто в нем участвовал. Шофер фургона был тунисцем по происхождению, трое стрелявших из РПГ-7 – иорданцами по национальности и ветеранами беспорядков в Ираке. Всех троих убили карабинеры, открывшие огонь через секунды после выстрелов. Что же до трех мужчин, выступивших в роли немецких священников, то лишь один из них был немцем – молодой студент инженерного факультета из Гамбурга по имени Манфред Цейглер. Второй был голландцем из Роттердама, а третий – говорящим по-фламандски бельгийцем из Антверпена. Все трое – новообращенные исламисты, и все принимали участие в антиамериканских и антиизраильских демонстрациях. Габриэль – хотя у него и не было никаких доказательств – подозревал, что их завербовал профессор Али Массуди.

С помощью видеозаписи, сделанной телекамерой, и рассказов свидетелей итальянские и ватиканские власти сумели проследить за последними моментами жизни взорвавших себя. Получив в Бюро разрешений пропуск в Ватикан, все трое отправились в кабинет Ибрахима эль-Банны близ площади Святой Марты. Каждый вышел оттуда с большим портфелем. Как подозревал Анджели, эти трое затем через боковой вход вошли в собор. На площадь Святого Петра они вышли – как и подобало – через Дверь Смерти. Эта дверь, как и остальные четыре, ведущие из собора на площадь, должна была быть заперта. Ватиканская полиция все еще не знала, кто ее отпер.

Личность Ибрахима эль-Банны была установлена через три дня после того, как его труп извлекли из-под развалин дома в Трастевере. Пока его связь со случившимся оставалась предметом домыслов. Кто такие Братья Аллаха? Были ли они ответвлением «Аль-Каиды» или это все та же «Аль-Каида» под другим названием? И кто спланировал и финансировал столь тщательно продуманную операцию? Одно было сразу ясно: нападение на родину христианства разожгло движение джихад во всем мире. Бурное ликование царило на улицах Тегерана, Каира, Бейрута и на Палестинских территориях, в то время как аналитики разведслужб от Вашингтона до Лондона и до Тель-Авива тотчас заметили резкое усиление активности сторонников терроризма и вербовки в их рядах.

В следующую среду, через неделю после нападения, Шамрон решил, что Габриэлю пора возвращаться домой. Он укладывал чемодан на конспиративной квартире, когда увидел вспыхнувший на телефоне красный огонек, указывавший на поступивший звонок. Он снял трубку и услышал голос Донати.

– Святой отец хотел бы потолковать с вами наедине.

– Когда?

– Сегодня днем, прежде чем вы отправитесь в аэропорт.

– Потолковать о чем?

– Вы член одного очень маленького клуба, Габриэль Аллон.

– Это какого же клуба?

– Клуба тех, кто осмеливается задавать подобные вопросы.

– Где и когда? – спросил Габриэль примирительным тоном.

Донати назвал адрес, и Габриэль, положив трубку на рычаг, вновь принялся за сборы.


Габриэль прошел проверку у поста карабинеров в конце колоннады и в сгущавшихся сумерках пересек площадь Святого Петра. Она была все еще закрыта для публики. Команды следователей закончили свою страшную работу, но непроницаемые барьеры, установленные вокруг трех мест взрывов, продолжали стоять. Огромный кусок белого брезента висел на фасаде собора, скрывая нанесенный ущерб. На брезенте было изображение голубя и одно-единственное слово: «МИР».

Габриэль прошел через Колокольную арку и направился вдоль левой стороны собора. Боковые входы были закрыты и забаррикадированы, и у каждого стояли жандармы. В Ватиканских садах создавалось впечатление, что ничего не произошло, – это было возможно, лишь пока вы не взглянули на разрушенный купол, освещенный сейчас дымно-рыжим закатом. Папа стоял возле домика садовника. Он тепло поздоровался с Габриэлем, и они пошли вместе в дальний угол Ватикана. С десяток гвардейцев шагали параллельно им среди пиний – их тонкие длинные тени ложились на траву.

– Мы с Луиджи просили гвардейцев сократить свои наряды, – сказал папа. – Но пока об этом не может быть и речи. Они нервничают – по понятным причинам. Со времен разграбления Рима ни один командир гвардейцев не умирал, защищая Ватикан от врагов.

С минуту они шли молча.

– Значит, такова моя судьба, Габриэль? Быть вечно окруженным людьми с оружием и радио? Как же мне общаться с моей паствой? Как я могу облегчать участь больных и страждущих, если отрезан от них фалангой охраны?

У Габриэля не было на это ответа.

– Больше уже никогда не будет по-прежнему, да, Габриэль?

– Боюсь, что не будет, ваше святейшество.

– Они собирались убить меня?

– Несомненно.

– И попытаются снова?

– Избрав цель, они обычно не останавливаются, пока не добьются своего. Но на этот раз они сумели убить семьсот пилигримов и несколько кардиналов и епископов – не говоря уж о командире гвардейцев. Они умудрились также нанести серьезный ущерб самому собору. С моей точки зрения, они сочтут свой исторический счет закрытым.

– Они не сумели убить меня, но сумели сделать пленником Ватикана. – Папа остановился и посмотрел на разрушенный купол. – Моя клетка уже не золотая. Понадобилось больше столетия, чтобы ее построить, и всего несколько секунд, чтобы уничтожить.

– Купол ведь не уничтожен, ваше святейшество. Он может быть восстановлен.

– Пока неизвестно, – с необычной мрачностью произнес папа. – Инженеры и архитекторы не так уж уверены, что это возможно. Видимо, его придется совсем спустить и заново построить. И балдахин серьезно пострадал, когда на него стали сыпаться осколки. А это не просто восстановить; впрочем вам это известно лучше, чем многим другим.

Габриэль украдкой бросил взгляд на свои часы. Скоро надо выезжать в аэропорт, иначе он пропустит свой самолет. Он не мог понять, зачем папа вызвал его. Уж конечно, не для того, чтобы обсуждать реставрацию собора. А папа повернулся и снова зашагал. Они направлялись к башне Святого Иоанна, в юго-западной части Ватикана.

– Только одним я могу объяснить, почему до сих пор жив, – сказал папа. – Это благодаря вам, Габриэль. Из-за горя и смятения, царивших всю неделю, я не смог по-настоящему поблагодарить вас. И делаю это теперь. Жалею лишь, что не могу это сделать публично.

Роль Габриэля во всем этом деле тщательно скрывалась от средств массовой информации. И до сих пор, как ни странно, оставалась тайной.

– А я жалею только, что не обнаружил раньше Ибрахима эль-Ванну, – сказал Габриэль. – Семьсот человек могли бы избежать гибели.

– Вы сделали все, что можно было сделать.

– Вероятно, ваше святейшество, но этого явно недостаточно.

Они подошли к стене Ватикана. Папа стал подниматься по каменной лестнице, Габриэль молча следовал за ним. Они остановились у парапета и стали смотреть на Рим. По всему городу загорались огни. Габриэль взглянул через плечо и увидел гвардейцев, нервно перетаптывавшихся под ними. Он постарался успокоить их жестом и взглянул на папу – тот смотрел вниз, на машины, мчавшиеся по виале Ватикано.

– Луиджи говорит мне, что в Тель-Авиве вас ждет повышение. – Ему пришлось повысить голос из-за грохота транспорта. – Вы сами о нем просили, или это дело рук Шамрона?

– Бывает, ваше святейшество, что величие навязывают.

Папа улыбнулся – впервые с приезда Габриэля в Рим.

– Могу я дать вам маленький совет?

Габриэль кивнул.

– Разумно пользуйтесь своей властью. Даже если обнаружите, что можете наказать своих врагов, используйте свою власть всякий раз для установления мира. Стремитесь к справедливости, а не к мести.

Габриэля так и подмывало напомнить папе, что он всего лишь сотрудник секретной службы государства, что решения о войне и мире принимают люди куда более могущественные, чем он. Вместо этого он заверил папу, что принимает близко к сердцу его совет.

– Станете вы искать людей, совершивших нападение на Ватикан?

– Это не наше поле сражения – во всяком случае, пока.

– Что-то говорит мне, что скоро оно таким станет.

Папа смотрел на транспорт внизу с поистине детским увлечением.

– Это была моя идея – поместить голубя мира на саван, накрывший фасад собора. Я уверен, вы считаете это сентиментальным и безнадежно наивным. Вы, наверное, и меня считаете наивным.

– Мне не хотелось бы жить в этом мире без таких людей, как вы, ваше святейшество.

Габриэль попытался незаметно посмотреть на свои часы.

– Самолет? – спросил папа.

– Да, ваше святейшество.

– Идемте. Я вас провожу.

Габриэль направился было к лестнице, но папа по-прежнему стоял у парапета.

– Франческо Тьеполо звонил мне сегодня утром из Венеции. Он шлет вам привет. – Он повернулся и посмотрел на Габриэля. – Как и Кьяра.

Габриэль молчал.

– Она сказала, что хочет увидеть вас до того, как вы отправитесь домой в Израиль. Она подумала, не могли бы вы остановиться в Венеции по пути из страны. – Папа взял Габриэля за локоть и, улыбаясь, повел его вниз по ступеням. – Я сознаю, что у меня очень мало опыта в сердечных делах, но разрешите старому человеку дать вам еще один совет?

Глава 8

Венеция

Это была маленькая глинобитная церквушка бедного прихода в округе Каннареджио. Участок земли был слишком маленьким, и на нем не могла располагаться настоящая церковная площадь, поэтому главный вход вел прямо с шумной салиццада Сан-Джованни-Кризостомо. Когда-то у Габриэля в кармане был ключ от этой церкви. Сейчас он вошел туда как обычный турист и на мгновение остановился у входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумрачному свету, и чувствуя дуновение холодного воздуха, пахнущего свечным воском и благовониями, на своей щеке. Он вспомнил, когда последний раз был в этой церкви. Это было в тот вечер, когда Шамрон приехал в Венецию, чтобы сказать ему, что он обнаружен врагами и что пора ему снова вернуться домой. «Здесь не останется и следа от тебя, – сказал тогда Шамрон. – Все будет так, точно ты никогда и не существовал».

Габриэль пересек неф часовни Святого Иеронима в правой части церкви. Алтарная икона была скрыта в глубокой тени. Габриэль опустил монету в электросчетчик, и лампы вспыхнули, осветив последнюю крупную работу Джованни Беллини. Габриэль постоял, зажав правой рукой подбородок, слегка наклонив голову набок, рассматривая полотно при наклонном свете. Франческо Тьеполо отлично поработал, заканчивая реставрацию за него.

Собственно, Габриэль почти не мог бы сказать, где он прекратил работу, а Тьеполо начал. «Ничего в этом нет удивительного, – подумал он. – Они ведь оба прошли обучение у венецианского мастера реставрации Умберто Конти».

Счетчик отключился, и свет автоматически погас, снова погрузив полотно в темноту. Габриэль вернулся на улицу и пошел через Каннареджио на запад, пока не дошел до чугунного моста, единственного в Венеции. В Средние века в центре моста была калитка, и ночью у нее стоял сторож-христианин, следя за тем, чтобы содержавшиеся в темнице на другой стороне не могли сбежать. Габриэль пересек мост и вошел в темный проход, который вывел его на широкую площадь – Кампо дель Гетто-Нуово, – центр древнего гетто Венеции. Было время, когда в гетто жили более пяти тысяч евреев. Сейчас тут жило всего двадцать из четырехсот евреев города и большинство из них – старики в «Каса ди рипосо израилитика».[4]

Габриэль пересек площадь и остановился возле номера 2899. На маленькой медной дощечке значилось: «COMUNITA EBRAICA DI VENEZIA» – «Еврейская община Венеции». Он нажал на звонок и быстро повернулся спиной к камере наблюдения над дверью. После долгого молчания знакомый женский голос прохрипел в переговорное устройство: «Повернитесь, чтобы я увидела ваше лицо».


Он стал ждать, как она велела ему, на деревянной скамейке в освещенном солнцем углу Кампо, близ памятника венецианским евреям, которых в декабре 1943 года отправили на смерть в Аушвиц. Прошло десять минут, потом еще десять. Наконец она вышла из помещения и, не спеша перейдя через площадь, остановилась в нескольких футах от него, словно боялась подойти ближе. Габриэль сдвинул солнцезащитные очки на лоб и посмотрел на нее, освещенную слепящими осенними лучами. На ней были расклешенные синие джинсы, плотно облегавшие бедра, и замшевые сапоги на высоких каблуках. Белая блузка не скрывала щедро наделенной природой фигуры под ней. Непокорные золотисто-каштановые волосы были схвачены атласной лентой шоколадного цвета, и на шее был шелковый шарф. У нее была очень темная оливковая кожа, а широко раскрытые миндалевидные глаза были цвета карамели с золотыми крапинками. Цвет их менялся в зависимости от настроения. В последний раз, когда Габриэль видел Кьяру, глаза у нее казались почти черными от гнева. Скрестив руки на груди, она осведомилась, что он делает в Венеции.

– Привет, Кьяра. До чего же ты прелестно выглядишь.

Ветер подхватил ее волосы и швырнул несколько прядей в лицо. Она отбросила их левой рукой. Бриллиантового кольца, которое Габриэль подарил ей к помолвке, не было. Теперь на ее пальцах были другие кольца и новые золотые часы на запястье. Чьи-то подарки, подумал Габриэль.

– От тебя не было ни звука, с тех пор как я уехала из Иерусалима, – произнесла Кьяра намеренно ровным тоном, каким говорила всегда, когда старалась сдержать чувства. – Прошли месяцы. А теперь ты вдруг являешься без предупреждения и рассчитываешь, что я встречу тебя с распростертыми объятиями и с улыбкой на лице?

– Без предупреждения? Я ведь здесь потому, что ты просила меня приехать.

– Я? О чем ты, черт возьми, говоришь?

Габриэль пристально посмотрел на нее и понял, что она ничего не утаивает.

– Прости меня, – сказал он. – Похоже, меня ввели в заблуждение.

Она играла концами своего шарфа, явно наслаждаясь его смущением.

– И кто же?

«Донати и Тьеполо, – подумал Габриэль. – А может, и сам папа». Он резко поднялся:

– Это не важно. Извини, Кьяра. Приятно было тебя повидать.

Он пошел прочь, но она схватила его за локоть.

– Подожди. Постой минутку.

– Это ты из вежливости?

– Вежливость – она для разведенных пар с детьми.

Габриэль снова сел, а Кьяра продолжала стоять. Из прохода появился мужчина в темных очках и рыжем блейзере. Он с восхищением посмотрел на Кьяру, затем пересек площадь и исчез на мосту, ведущем к двум старым сефардистским синагогам. Кьяра посмотрела вслед мужчине, затем повернула голову и внимательно оглядела Габриэля.

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты не просто похож на человека, который спас папу?

– Он итальянец, – сказал Габриэль. – Разве ты не читала про него в газетах?

Она пропустила его слова мимо ушей.

– Когда я увидела это по телевизору, я подумала, что галлюцинирую. Я узнала тебя. Ночью, когда все поуспокоилось, я навела справки в Риме. Шимон сказал мне, что ты был в Ватикане.

Внезапное движение на площади заставило ее повернуть голову. Она увидела мужчину с бородой, прорезанной проседью, и в мягкой шляпе, спешившего ко входу в центр общины. Это был ее отец – главный раввин Венеции. Она приподняла носок правого сапога и закачалась на каблуке. Габриэль хорошо знал эту позу. Она означала, что следует ждать вспышки раздражения.

– Зачем ты здесь, Габриэль Аллон?

– Мне сказали, что ты хочешь видеть меня.

– И ты прилетел? Вот так вот?

– Вот так вот.

Уголки ее губ приподнялись в улыбке.

– Что тут смешного?

– Бедный Габриэль. Ты все еще влюблен в меня, верно?

– Я всегда был в тебя влюблен.

– Но не настолько, чтобы жениться на мне?

– Не могли бы мы поговорить об этом в другой обстановке?

– Не сейчас. Я не могу оставить контору без присмотра. Это моя другая работа, – сказала она наигранно конспиративным тоном.

– Пожалуйста, передай мое почтение раввину Цолли.

– Я не уверена что это хорошая мысль. Раввин Цолли все еще сердит на тебя.

Она достала из кармана ключ и перебросила ему. Габриэль долго на него смотрел. Даже после многих месяцев разлуки ему трудно было представить, что Кьяра жила своей жизнью.

– На случай если у тебя возникнет вопрос, знай: я живу там одна. Это больше, чем ты имеешь право знать, но это правда. Устраивайся удобно. Отдохни. Ты выглядишь чертовски плохо.

– Надавали друг другу комплиментов, верно? – Он сунул ключ в карман. – А адрес?

– Знаешь, для разведчика ты слишком много врешь.

– О чем ты?

– Ты же знаешь мой адрес, Габриэль. Ты получил его в Оперативном отделе, как и номер моего телефона.

Она пригнулась и поцеловала его в щеку. Ее волосы упали ему на лицо – он закрыл глаза и вдохнул запах ванили.


Ее дом находился на другой стороне Большого канала, в Санта-Кроче, в маленьком дворике с одним-единственным входом и выходом. Когда Габриэль вошел в ее квартиру, у него возникло ощущение, будто он вернулся в прошлое. Гостиная, казалось, была создана для снимка в журнале. Даже старые журналы и газеты были словно разложены фанатиком, жаждущим создать идеальное впечатление. Он подошел к столику и стал рассматривать фотографии в рамках: Кьяра с родителями, Кьяра со старшим братом, жившим в Падуе, Кьяра с подругой на берегу Галилейского моря.

Во время этой поездки, когда ей как раз исполнилось двадцать пять лет, на нее обратил внимание сотрудник Службы, подыскивавший талантливых людей. Через полгода, после того как она получила допуск и прошла тренировку, ее послали назад в Европу в качестве bat leveyha – сопровождающей женщины-офицера. Фотографий Кьяры с Габриэлем не было, поскольку таких вообще не существовало.

Он подошел к окну. В тридцати футах внизу лениво текли маслянистые воды Рио-дель-Меджо. К дому напротив была протянута веревка для белья. В солнечном свете пьяно покачивались рубашки и брюки, а у другого конца веревки, возле открытого окна, сидела пожилая женщина, положив на подоконник мясистую руку. Она, казалось, удивилась, увидев Габриэля. Он показал ей ключ и сказал, что он друг Кьяры из Милана.

Он опустил жалюзи и прошел на кухню. В мойке стояла наполовину выпитая кружка кофе с молоком и валялась корка намазанного маслом хлеба. Кьяра, брезгливая во всем остальном, всегда оставляла посуду от завтрака в мойке до конца дня. Габриэль, хотя такая неряшливость и раздражала его, оставил все как есть и прошел в спальню.

Швырнув чемодан на незастланную постель и не дав воли соблазну осмотреть платяной шкаф и ящики, он зашел в ванную и включил душ. Открыв аптечный шкафчик, он посмотрел, нет ли там бритвы, или одеколона, или любого другого свидетельства присутствия мужчины. Он обнаружил всего два предмета, которых никогда раньше не видел: пузырек со снотворным и еще один – с антидепрессантом. Он поставил их точно на то место, где они стояли. Кьяра, как и Габриэль, была обучена замечать даже малейшие изменения.

Он сбросил одежду и швырнул в коридор, затем долго стоял под душем. Выйдя, он обмотал нижнюю часть тела полотенцем и прошлепал в спальню. От одеяла пахло телом Кьяры. Он как раз положил голову на ее подушку, когда колокола Санта-Кроче пробили полдень. Он закрыл глаза и погрузился в сон без сновидений.


Он проснулся ближе к вечеру от звука ключа, вставляемого в замок, а затем от стука каблуков Кьяры в прихожей. Она не потрудилась крикнуть, что пришла. Она знала, что он просыпается от малейшего звука или движения. Она вошла в спальню, напевая себе под нос дурацкую итальянскую песенку, которую – она знала – он терпеть не мог.

Кьяра села на край кровати, достаточно близко, так что ее бедро упиралось ему в бок. Он открыл глаза и увидел, как она сбросила сапоги и стала стягивать джинсы. Она положила ладонь ему на грудь. Он дернул за ленточку в ее волосах, и золотисто-каштановые кудри затопили ее лицо и плечи. Она повторила вопрос, который задала ему в гетто:

– Зачем ты здесь, Габриэль Аллон?

– Я подумал, не попытаться ли нам снова.

– Мне нет нужды пытаться. Я уже предприняла однажды такую попытку, и мне это очень понравилось.

Он снял шелковый шарф с ее шеи и медленно стал расстегивать пуговицы на ее блузке. Кьяра нагнулась и поцеловала его в губы. У него было такое чувство, словно его поцеловала рафаэлевская Мадонна Альба.

– Если ты снова причинишь мне боль, я тебя возненавижу навсегда.

– Я не причиню тебе боли.

– Я не переставала мечтать о тебе.

– И мечты были хорошие?

– Нет. Я мечтала, чтоб ты умер.


Единственным, что напоминало о Габриэле в этой квартире, был его старый альбом для зарисовок. Он открыл его на чистой странице и с профессиональным беспристрастием посмотрел на Кьяру. Она сидела, закутанная в шелковую простыню, подобрав под себя длинные ноги. Лицо ее было обращено к окну и освещено заходящим солнцем. Габриэль обрадовался, увидев первые морщинки у глаз Кьяры. Он всегда боялся, что она слишком молода для него и, когда он состарится, уйдет к другому. Он дернул за простыню, обнажая грудь Кьяры. Она на секунду встретилась с ним взглядом, затем закрыла глаза.

– Тебе повезло, что я тут, – сказала она. – Я ведь могла быть на задании.

Она была разговорчивая. Габриэль уже давно знал, что бесполезно просить ее сидеть молча, когда она позирует ему.

– Ты же не работала с того задания в Швейцарии.

– Откуда ты знаешь об этой операции?

Габриэль бросил на нее непроницаемый взгляд поверх альбома и напомнил, чтобы она не шевелилась.

– Вот как соблюдается принцип необходимости все знать. Похоже, ты можешь в любое время явиться в Отдел операций и узнать, чем я занимаюсь. – Она повернула было голову, но Габриэль цыкнул на нее. – Впрочем, мне не следует удивляться. Ты уже стал директором?

– Директором чего? – спросил Габриэль, намеренно притворившись тупицей.

– Спецопераций.

Габриэль признался, что этот пост был предложен ему и принят.

– Значит, ты теперь мое начальство, – уточнила она. – Я полагаю, мы только что нарушили с полдюжины разных постановлений Службы, запрещающих братание между старшими офицерами и сотрудниками.

– По меньшей мере, но мое назначение еще официально не оформлено.

– Ох, слава Богу. Я бы не хотела, чтобы великий Габриэль попал в беду из-за секса. Сколько еще нам дозволено опустошать наши тела, прежде чем попадем в немилость к Отделу кадров?

– Столько, сколько захотим. Просто в какой-то момент придется им об этом объявить.

– А как, Габриэль, насчет Господа Бога? Объявишь ли ты об этом на сей раз и Господу? – Последовало молчание – лишь слышно было, как уголь царапает по бумаге. Она переменила тему: – Насколько ты осведомлен о том, что я делала в Швейцарии?

– Я знаю, что ты поехала в Церматт соблазнять швейцарского торговца оружием, который собирался совершить сделку с человеком, не слишком заботящимся о наших интересах. На бульваре Царя Саула хотели знать, когда отплывает товар и куда.

После долгого молчания он спросил ее, спала ли она со швейцарцем.

– Это была операция совсем другого рода. Я работала вместе с другим агентом. Я просто занимала торговца оружием в баре, а другой агент прошел в его номер и украл содержимое его компьютера. Кроме того, тебе известно, что bat leveyha не используют для секса. Для такого рода заданий мы нанимаем профессионалок.

– Не всегда.

– Я никогда не смогла бы использовать так свое тело. Я ведь девушка верующая. – Она лукаво улыбнулась ему. – Кстати, мы своего добились. Корабль по непонятной причине потерпел крушение у берегов Крита. Оружие теперь лежит на дне моря.

– Я знаю, – сказал Габриэль. – Закрой снова глаза.

– Создавай меня, – сказала она и, улыбнувшись, сделала, как он хотел. – Ты не намерен спросить, жила ли я с кем-либо, пока мы были врозь?

– Это не мое дело.

– Но тебе же должно быть любопытно. Могу лишь представить себе, что ты делал в моей квартире, когда вошел в дверь.

– Если ты намекаешь на то, что я ее обыскал, так я этого не делал.

– Ох, прошу тебя.

– Почему ты перестала спать?

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответила?

Он промолчал.

– У меня никого не было, Габриэль, ты ведь знаешь, верно? Как мог быть кто-то другой? – Она изобразила кисло-сладкую улыбку. – Тебе никогда этого не говорят, когда предлагают вступить в их эксклюзивный клуб. Тебе не говорят, как будет нагромождаться ложь или что ты никогда не будешь уютно себя чувствовать с людьми, которые не являются членами этого клуба. В этом ли причина того, что ты полюбил меня, Габриэль? Потому что я принадлежу к Службе?

– Мне понравились твои феттучини и грибы. Ты лучше всех в Венеции готовишь феттучини с грибами.

– А что ты скажешь про себя? У тебя были другие женщины, пока я отсутствовала?

– Я провел все время с одним очень большим полотном.

– Ах да. Я и забыла о твоем недостатке. Ты не можешь заниматься любовью с женщиной, если ей неизвестно, что ты убивал людей ради своей страны. Уверена, ты мог бы найти кого-нибудь подходящего на бульваре Царя Саула, если бы задумал такое. Да каждая женщина в нашей Службе жаждет заполучить тебя.

– Ты слишком много разговариваешь. Я никогда не закончу рисунок, если не перестанешь болтать.

– Я проголодалась. Не следовало тебе упоминать о еде. Кстати, как там Лея?

Габриэль перестал рисовать и, подняв от альбома взгляд, возмущенно посмотрел на Кьяру, словно хотел сказать ей, что ему совсем не нравится такая развязная манера упоминать о его жене в разговоре о еде.

– Прошу прощения, – сказала Кьяра. – Как она?

Габриэль услышал, как произнес, что Лея чувствует себя хорошо, что он два-три дня в неделю ездит в психиатрическую больницу на горе Херцль, чтобы побыть с ней несколько минут. Он произносил эти слова, а в мозгу вновь возник образ маленькой венской улочки недалеко от Юденплатц, где от заложенной в машину бомбы погиб его сын и возник ад, разрушивший тело Леи и укравший ее память. Тринадцать лет она молчала при нем, да и теперь говорила очень коротко. Недавно в больничном саду она задала ему тот же вопрос, что и Кьяра минуту назад. Были ли у него другие женщины, пока она отсутствовала? Он сказал ей правду.

«Ты любил эту девушку, Габриэль?»

«Любил, но расстался с ней из-за тебя».

«Зачем, любовь моя? Посмотри на меня. От меня ничего не осталось. Ничего, кроме воспоминаний».

Кьяра погрузилась в молчание. Свет, падающий на ее лицо, из кораллово-красного стал серым. Толстуха появилась в окне напротив и стала быстро снимать белье. Кьяра натянула простыню до горла.

– Зачем ты это?

– Я не хочу, чтобы синьора Лоренцетто видела меня голой.

Габриэль сдернул простыню до прежнего положения и чиркнул углем по ее груди.

– Наверное, мне следует вернуться в Иерусалим, – сказала она. – Если, конечно, ты не собираешься сказать Шамрону, что не можешь взять на себя Спецоперации, так как возвращаешься в Венецию.

– Это соблазнительно, – сказал Габриэль.

– Собл


Содержание:
 0  вы читаете: Посланник The Messenger : Дэниел Силва  1  Глава 1 Лондон : Дэниел Силва
 2  Глава 2 Иерусалим : Дэниел Силва  4  Глава 4 Ватикан : Дэниел Силва
 6  Глава 6 Ватикан : Дэниел Силва  8  Глава 8 Венеция : Дэниел Силва
 10  Часть вторая Дочь доктора Гэчета : Дэниел Силва  12  Глава 12 Тель-Мегидо, Израиль : Дэниел Силва
 14  Глава 14 Марэ, Париж : Дэниел Силва  16  Глава 16 Маклин, Виргиния : Дэниел Силва
 18  Глава 18 Лондон : Дэниел Силва  20  Глава 20 Лондон : Дэниел Силва
 22  Глава 10 Айн-керем, Иерусалим : Дэниел Силва  24  Глава 12 Тель-Мегидо, Израиль : Дэниел Силва
 26  Глава 14 Марэ, Париж : Дэниел Силва  28  Глава 16 Маклин, Виргиния : Дэниел Силва
 30  Глава 18 Лондон : Дэниел Силва  32  Глава 20 Лондон : Дэниел Силва
 34  Часть третья Ночной рейс : Дэниел Силва  36  Глава 24 Густавия Остров Сен-Бартельми : Дэниел Силва
 38  Глава 26 Мыс Мангэн Остров Сен-Бартельми : Дэниел Силва  40  Глава 28 Штаб-квартира ЦРУ : Дэниел Силва
 42  Глава 30 Сен-Мартен : Дэниел Силва  44  Глава 32 Цюрих : Дэниел Силва
 46  Глава 34 Кантон Ури, Швейцария : Дэниел Силва  48  Глава 36 Цуг, Швейцария : Дэниел Силва
 50  Глава 38 Рим : Дэниел Силва  52  Глава 23 Расставшись с Багамами : Дэниел Силва
 54  Глава 25 Густавия Остров Сен-Бартельми : Дэниел Силва  56  Глава 27 Гавань Густавии Остров Сен-Бартельми : Дэниел Силва
 58  Глава 29 Возле Сен-Мартена : Дэниел Силва  60  Глава 31 Клотен, Швейцария : Дэниел Силва
 62  Глава 33 Цуг, Швейцария : Дэниел Силва  64  Глава 35 Кантон Ури, Швейцария : Дэниел Силва
 66  Глава 37 Ватикан : Дэниел Силва  68  Часть четвертая Свидетель : Дэниел Силва
 70  Глава 41 Париж Август : Дэниел Силва  72  Глава 39 Вашингтон : Дэниел Силва
 74  Глава 41 Париж Август : Дэниел Силва  76  От автора : Дэниел Силва
 77  Использовалась литература : Посланник The Messenger    



 




sitemap