Детективы и Триллеры : Триллер : Завещание Сталина : Эдуард Скобелев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63  64

вы читаете книгу

Эта книга известного белорусского писателя, поэта, прозаика, публициста, члена Союза писателей, государственного и общественного деятеля — главного редактора «Информационного вестника Администрации Президента Республики Беларусь» Эдуарда Скобелева стала суперпопулярной ещё задолго до выхода в свет. Автор через художественные формы романа о величайшем Лидере XX века доносит до читателя важнейшие проблемы современного человечества.

Для читателей-патриотов Великой России

СКОБЕЛЕВ Э.М.

Завещание Сталина

От автора

Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет сомнений в правдивости основных фактов, которые уважаемый читатель найдёт в этой книге. Всё отвечает реалиям бытия, всё психологически верно. А потому «неча пенять на зеркало, коли рожа крива».

Думаю, я был и некоторое время оставался на гребне сущностных знаний своей эпохи. Правда, мои знания были всё равно ничтожными, противоречивыми и фрагментарными, но вся трагедия заключалась в том, что наши предводители (на этапе относительной свободы своих действий) никогда не владели даже этими знаниями, отчего народы копошились в дерьме суеверий. Пошехонь была и, увы, остается нашей главной купелью.

Современный мир может преодолеть навязанные ему противоречия и сохранить от надвигающейся гибели народы только при одном условии: если люди, ободрённые примерами героизма предшественников, решительно, не боясь никаких последствий, встанут на борьбу за свои права — каждая страна, каждый город, каждый индивид…

Мир обретёт утраченную устойчивость, едва будет покончено со всеми заговорщицкими доктринами, с тайной агрессией одних этносов против других, из-за которой всё сильнее страдают все. Но пока люди будут считать правдой лишь защиту своего личного интереса, общая Правда останется лишь химерическим призраком, и Глобализму, этому новому «Интернационалу», удастся возвести новую тюрьму для всего человечества.

На земле нет плохих народов, есть разные стадии их исторического бытия, есть скверные цели, которые навязывают народам, есть ложные иконы, в которые заставляют верить людей, страдающих от неполноценности жизни.

Исходя из этого, я говорю в книге и о еврействе, поскольку оно обладает реальными возможностями осуществлять свою националистическую линию. Если мы не разберёмся тут, завтра аналогичные, а, может, ещё более сложные вопросы возникнут с албанцами, турками и так далее, и так далее. Терроризм в мире всегда существовал и существует, только некоторые ищут его не в том направлении, и сами «ищущие» всё более нагло прибегают к методам тотального террора.

Разговор об этнической агрессии давно превратился в разговор об обеспечении реального равноправия всех народов мира, об исключении политического, финансового, идеологического и психологического давления на них. Фарисейские вопли об антисемитизме здесь неуместны, потому что завтра — в случае ненормального развития событий — придётся уже поднимать разговор о жизненных правах немцев, французов, англичан и американцев…

Кто настойчивей всех ставил и ставит вопрос об «интернационализме», должен быть первым обследован на истинную приверженность общим интересам народов, — это логично и оправдано.

Мы хотим уберечь все народы от крайностей фанатизма, в том числе и евреев. Если мы допустим разгром одних и победу других, всё равно им придётся биться с третьими.

Увы, увы, не каждая нация и не на каждом отрезке своей истории способна к умиротворению: есть состояние нации, когда она не созидает, но разрушает и может выполнять лишь функции надзирателя, надсмотрщика и палача, как то мы воочию видим в текущей истории.

Между тем окровавленная ныне Россия всё ещё способна в перспективе удержать содружество народов в равновесном состоянии. Сколько это продлится, нам не известно. Может быть, завтра и она потеряет эти силы.

Вот почему я, белорус, выступаю против растерзания России и против безнаказанности бредового нацизма.

Есть всякие русские и всякие евреи. В романе — в соответствии с опытом моей жизни — показаны и симпатичные, и не самые симпатичные люди — те, о которых обычно умалчивают.

Думаю, никто из нормальных читателей не станет типизировать и обвинять за преступные выходки моих персонажей еврейский или русский народ, как не станет и восхвалять иные народы.

Моя задача — уравновесить потерявшие ныне баланс события. И это значит, прежде всего, — восстановить пока ещё доступную нам правду о Сталине. Ибо завтра и она исчезнет под лавиной стремительно умножающейся лжи и преподлейших мифов, как, допустим, исчезла правда о римском императоре Тиберии, при котором якобы и был умерщвлён в Иудее некий «неформал» под тайным, известным лишь посвященным именем Иисус Христос из колена Давидова.

«Еврейский вопрос» непрерывно разрастался в России и во всём мире, особенно с конца XIX века, так что и занял сегодня, может быть, определяющее положение, совмещаясь с вопросом о национальной независимости и духовной свободе всех остальных народов.

Многие писатели, политики, историки посвящали и посвящают свои работы этому вопросу. А.Солженицын выступил даже с двухтомным компендиумом.

Мой роман не касается «еврейского вопроса» как такового. Как реалистический роман он воспроизводит лишь некоторые типические фигуры, но смысл его не в этих фигурах, не в выяснении даже их мелкомасштабности и подчинённом смысле в сравнении с фигурой Иосифа Сталина, его смысл — в исторических перспективах русского народа и всех народов Европы, поскольку речь идёт о нереализованных замыслах крупнейшего политика XX века, — он всерьёз готовился разрешить все «проклятые вопросы» современности.

Некоторые скажут, что образ Сталина в романе односторонний и даже фантастический. Они ошибутся: да, односторонний, но не фантастический — время и события всё более обнажают тот пласт положительного знания, который тщательно скрывался «заинтересованными» и при жизни Сталина, и после его смерти. Он скрывается от взоров общественности особенно сегодня.

Как обе «революции» 1917 года явились террористическими актами в условиях «намагниченной среды», так и события «перестройки» были террористическим действом в обстановке психического ошеломления и прицельного оболванивания народов, имеющих международные корни и международный размах.

Вполне понятно, что суть нынешних событий, когда миру грозит новая террористическая диктатура в виде глобалистского «мирового правительства», может быть внятно истолкована только при наложении их на образ, ставший символом грандиозной исторической эпохи, которая всё ещё не завершена.

В какой-то степени я использовал в романе новый для себя подход: его герои связаны тут не столько сюжетом, сколько общей исторической идеей.

По существу, то же самое происходит в реальности, где нет сплошного сюжета, где он только подразумевается. И главное прозрение, составляющее содержание, смысл и итог нашей жизни, возникает чаще всего под воздействием совершенно незнакомых нам людей, в результате мимолётных контактов, увиденного, услышанного, испытанного личной бедой…

Э.М.Скобелев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Картинки памяти

Встреча с Вождём

Сталин говорил: «Чтобы достойно управлять таким великим государством, как СССР, составленным из многих народов, я обязан был знать больше румынских бояр и болгарского царя, больше ростовщиков Америки и милитаристов Англии. Я видел, что мир, как всегда, не в силах выбраться из невежества, и понимал, что марксизм — это очередной жёлтый фонарь, подвешенный очередным брадобреем над своей доходной палаткой.

Не надо хвататься за всякое очередное учение и вопить, что все истины уже найдены и открыты. Все истины, — и слава Богу, — никогда не будут найдены и открыты, но всё же в этом жестоком, империалистическом мире возможно уцелеть только при одном условии: если знать и понимать гораздо больше того, что знают и понимают все наши противники.

А для этого необходимо черпать самое сокровенное и у тех великих мудрецов, которые жили прежде и которые понимали подчас главные законы мира гораздо глубже нас, потому что наблюдали мир во времена его драматических перевоплощений, тогда как мы можем его наблюдать только во времена трагических столкновений или политически однообразной спячки.

В конце 30-х годов, когда я впервые почувствовал себя в некоторой личной безопасности, сокрушив фактически правящую банду, состоявшую из псевдореволюционеров, я смог позволить себе обратиться к знаниям ушедших эпох.

Среди груд хлама было почти невозможно обнаружить хрустальные крупицы подлинных прозрений, но я был упорен и не торопился. И был, в конце концов, вознаграждён.

Я узнал, что уже наступали в истории времена, когда — по разным причинам — стремительно слабела общая культура и народы уже не могли на прежних основаниях поддерживать свои отношения. Тогда единственным спасением от крови и бестолковых с первого взгляда брожений с разных сторон было это — разойтись по домам. Может, даже не всегда разделиться, освободившись от даней в пользу более сильных, но отделиться и обособиться, чтобы в спокойствии исцелиться от духовного гниения.

Это наступает в эпоху смут, когда все требуют свободы, утратив её в своих сердцах, все претендуют на богатства, не желая созидать их собственными руками. Именно тогда карающей власти бога требуют все безбожники, об искоренении бандитизма громче всех кричат предводители бандитских шаек, о правах толкуют беззаконники и судят о людских делах наглецы и пройдохи, искусство врачевания присваивают себе закоренелые убийцы и о любви распространяются тайные пожиратели человеческих тел.

В это страшное время всеобщей смуты гибли цивилизации, ценности которых, возможно, превосходили наши. И смерть и муки могли продолжаться столетиями, пока не уничтожались все правящие династии, пока не сжигались все долговые книги, пока не упразднялись все договоры, пока народы не передвигались на новые места, а те, которые не могли передвигаться, парализованные многоголосием и вавилонской перемешанностью, не получали новых имён, новых пророков и новых богов.

Исследуя причины, вызывавшие эти страшные мировые потрясения, я открыл, что общее горе обрушивалось тогда, когда ростовщики одного какого-то племени начинали брать лихву со всех живущих, навязывая им свои представления о нужном и бесполезном, о славном и недостойном, когда уже начинали осуществляться сумасбродные и болезненные, но реальные планы установления всемирной власти.

Именно такое время подступает к нашему порогу. Две мировые войны освободили силы заговора, и сегодня мир опутывает долговая кабала из одного центра.

Что сможем противопоставить мы штурму наших крепостей, когда белорусы выйдут в поле пахать, а вайнахи будут гулять свадьбы, когда украинские шахтёры спустятся в угольные копи, а незримые «гегемоны революции» возьмут в свои руки нашу финансовую систему и станут похищать три четверти наших богатств? И каждый будет порицать власть за то, что она не может установить порядок и дать полную свободу произволу?..

Положим, я знаю, как восстановить порядок, как соблюсти высшие интересы народов и наций.

Но будут ли это знать после меня? Захотят ли знать? Не сделаются ли вновь рабами желудка и инструментами ничтожных похотей?

Да, нам угрожает бюрократия, перерождение, мелкобуржуазная стихия… Но прежде всего нам угрожает невежество управляющей верхушки. Если нас когда-либо сокрушат, то только потому, что партия превратится в кодло придурков и хищников…»

К сожалению, я не делал последовательных записей по горячим следам. Когда же спохватился, мой архив оказался разграбленным. Я знаю, что это были за грабители, — жаловаться на них бесполезно.

Моя встреча с Иосифом Виссарионовичем Сталиным относится к концу ноября 1952 года, когда общественность ещё ничего не знала о грандиозном заговоре, целью которого было физическое устранение верных соратников Сталина, попадавших в палаты Кремлёвской больницы. К тому времени в Кремле действовала сеть агентуры, формально служившей англо-американской разведке, а фактически — руководству мирового государства, созидаемого чужими руками с помощью масонских домов всего мира.

Советским людям стали известны лишь самые незначительные факты, как и тогда, когда шли процессы в связи с разоблачением политических заговоров 1936–1938 гг.: осторожный Сталин прекрасно понимал, что в многонациональном СССР заговору опасно придавать характер национальных противоречий, чего яростно добивались троцкисты, заявляя в провокационных целях, что «новое, антиленинское руководство» повсюду теснит прежде всего евреев, пользовавшихся у Ленина репутацией «прирождённых революционеров» и истинных создателей пролетарского государства. Сталин давно раскусил эту дешёвую шельмовскую тактику и выбил оружие хитрости из рук противников, осудив их за политические прегрешения.

«Дело врачей» побудило многое переосмыслить советского вождя. Он понял, что все его победы над противниками после 1924 года носили условный и временный характер, — они лишь изменили свою тактику, пользуясь тем, что всегда действовали по всем спектрам политики (считаясь с возможностью перемен).

Да, Сталин пользовался ГУЛАГом, но не он его создавал, не он вырабатывал способы перманентного террора над инакомыслящими. Да, Сталин сослал в лагеря многих очевидных врагов из числа евреев, но вынужден был (вот в чём хитрость распределения сил по всем борющимся направлениям!) возвышать тех евреев, которые якобы «не дрогнули, защищая верный партийный курс».

«Дело врачей» раскрыло ему глаза на бездну политической мимикрии и вероломства. Он чувствовал, что враг подобрался совсем близко, шурует уже среди «соратников», но у старого ветерана уже не было прежней молниеносной реакции, не оставалось прежних духовных и физических сил, — сказались нечеловеческие нагрузки и лишения…

Мне назначили время и пункт сбора (приёмная Президиума Верховного Совета СССР), предупредив, чтобы я ни с кем не вступал в контакты, пока не появится «старший».

И в самом деле, пока я ожидал в вестибюле, промелькнуло два знакомых человека. Оба были руководителями крупнейших военных предприятий страны. Разумеется, я и виду не подал, что узнал этих людей.

Потом появился «старший». В чёрной каракулевой шапке и длинном пальто, он обошёл приглашённых (их было четверо), пожав всем руки, и сделал жест — выйти на улицу. Там уже стоял автобус с зашторенными окнами. Мотор был включён — нас ожидали.

Мы молча заняли места и поехали, не задавая вопросов и не пытаясь открыть шторы и сориентироваться. Никаких мрачных предчувствий у меня не было, я понимал, что предстоит важный разговор, к которому допущены лишь самые доверенные лица.

Ехали мы долго, гораздо больше часа. Остановились у шлагбаума, где стояли два солдата в полушубках с винтовками. Из караульного помещения за густым ельником вышел стройный офицер, вежливо попросил документы прибывших, сверил фамилии с какою-то бумагой, и мы также молча, оставив машину, пошли по расчищенной от снега асфальтовой дороге — через лес.

Не скрою, я волновался, догадываясь, с кем состоится встреча (так и не сказали прямо), но не представляя себе ясно, что от меня потребуется.

Вскоре за поворотом показались массивные железные ворота, выкрашенные в тусклый зелёный цвет, по обе стороны от них тянулся высокий деревянный забор тоже зелёного цвета, — такие заборы тогда нередко окружали территории пионерских лагерей и домов отдыха.

За воротами оказалось помещение пропускного пункта, там наши документы проверили ещё раз.

— Ну, вот, — сказал «старший», когда мы оказались уже по другую сторону ворот, — сейчас мы увидим товарища Сталина. Программа специально не обозначена, я и сам теряюсь в догадках. Что потребуется, то и представим. Так, товарищи?

Ему никто не ответил, а я подумал, что из четырёх гостей двое мне совершенно незнакомы.

А тут и дом открылся нашим взорам — двухэтажное каменное строение, кажется, желтоватого цвета.

Дежурный офицер, худощавый и остроглазый, приветливо козырнул и отворил двери. Мы вошли, поочерёдно тщательно обтерев ноги о подстилку.

Разделись в темноватой прихожей, где по правую сторону от лестницы на второй этаж была длинная вешалка с массивными крючками и полкой для головных уборов. Там же, в глубине, помещалась туалетная комната и сверкающий белизной умывальник. Перед ним и сбоку помещалось большое зеркало. На специальной подставочке висели свежие вафельные полотенца.

Мы сгрудились растерянной кучкой у лестницы. Я запомнил два высоких окна и фикус в бочке.

Поражал какой-то особый запах, запах жилого, но всё же казённого дома, может быть, дерева, может быть, дезинфицирующих средств, ё по Москве ходил грипп.

— Поднимайтесь, товарищи, — к нам по скрипучей лестнице спустился средних лет человек, видимо, один из помощников Сталина. Голос уверенный, доброжелательный, но официальный.

Поднялись на второй этаж, вошли в указанный зал. Прямо два окна, три окна справа.

Ближе к другой, глухой стене, где кафельные плиты обозначали печь и висели две картины, стоял массивный, покрытый скатертью стол. Простые стулья с гнутыми спинками.

С потолка свисали лёгкие хрустальные люстры.

Мы ещё стояли в нерешительности подле самого входа, когда в ту же дверь вошёл, сутулясь, Сталин в тёмном кителе, приветствовав нас едва поднятой рукой.

За свою жизнь я видел немало значительных людей, тех, которые навсегда вошли в историю, но чувство лицезрения этого человека нельзя было сравнить ни с чем, — мудрый вождь великого государства, пролагающего впервые в истории путь к счастью и свободе для всех трудящихся, для всех угнетённых! Я видел его вблизи во второй раз, но волновался так же, как и в первый. Скажу честно, если бы он приказал мне войти в огонь, я бы, не промедлив, исполнил его волю.

Никакого значения не имело уже всё остальное — Сталин.

Все мы невольно напряглись и задержали дыхание, а он прошёл, добродушной улыбкой вселяя радость и уверенность.

— Садитесь, друзья, — пригласил он, — голос мягкий, негромкий, с почти неуловимым акцентом — и показал рукой на сервированный уже стол. — Угостимся обедом и поговорим. Может, это ранний обед или поздний завтрак, но я хотел бы, чтобы все мы забыли за столом, что есть начальники и подчинённые, старшие и младшие по званию. Все мы смертные люди, все дети своей земли, сыновья одного Отечества. Посвятим ему свои думы, как посвящаем каждодневные труды.

Сталин сел спиной к картинам, и все мы осторожно расположились напротив. Каждый — перед своим прибором. Напряжённость оставалась.

— Сохранили президиум, — всё так же негромко и неторопливо сказал Сталин, усмехаясь. — Что-то я немного простудился. Хотел шерстяной свитер надеть — нет свитера. А я помню, мне присылали колхозницы из-под Тамбова — десять свитеров. Спрашиваю: «Где?» — «Вы же велели отправить свитера на Северный флот!» Да, было такое. Просил командующего передать свитера лучшему экипажу подводной лодки, — от его, конечно, имени…

Тут появились две средних лет женщины в одинаковых блузках и белых передниках и стали бесшумно и быстро ставить закуски. Всем налили красного вина.

— Мы одержали не одну трудную победу, — сказал Сталин. — Но главные победы ещё впереди. Как и поражения… Не стесняйтесь, я всех вас давно знаю и высоко ценю. За ваше здоровье, за вашу верность стране и народу, за вашу волю — никогда не смущаться перед врагом, под какой бы личиной он ни выступал!..

Я считал, что на обедах у Сталина всегда присутствуют высокие особы, но, видимо, постаревший вождь тяготился множеством гостей, каждый из которых ревниво требовал внимания.

Тихо постукивая ложками, съели овощной суп, на второе — фаршированные морковью и луком перцы, к которым подали тонкие охотничьи сосиски. Постепенно все мы смелели, осваиваясь с новой обстановкой.

А потом обслуга, ещё раз налив вина, как-то сразу исчезла.

— То, что я хочу сегодня сказать вам, — заговорил Сталин, поглядывая за окно и поглаживая рукой скатерть, — руководителям важнейших направлений в развитии нашей будущей оборонительной мощи, я хотел бы сказать всем гражданам. Но, увы, реальность такова, что далеко не всё, что осознаёт высшее руководство, можно сразу же доверить простым людям. У них слишком много других проблем, и новые, которые мы положим на их плечи, если даже и объясним всё толково, согнут и погубят их. Но замалчивание проблем согнёт и погубит нас самих. Общество — очень слабое, когда люди не знают всей правды своего положения. И мы сегодня слабы. Нужны совсем иные основы для управления обществом, в котором людям было бы ведомо неведомое ныне… Многие из вас считают, что товарищ Сталин располагает величайшей властью. Это так. Но и не так. Ещё до начала войны с Германией я пытался несколько раз лично встретиться с Гитлером. Гитлер был согласен на встречу, и если бы она состоялась, она бы, полагаю, многое изменила. Но потому эта встреча и не состоялась. Её не позволили осуществить ни Гитлеру, ни Сталину… Уже в ходе войны мы трижды устанавливали связь, и нам трижды обрывали её: кому-то очень была нужна война Германии и Советского Союза… Да, мы сражались, но — как выясняется — больше за чужие, чем за свои интересы. Война принесла перемены. И ещё принесёт. Но будут ли эти перемены только в пользу народов, я не убеждён. Тем более не убеждён, когда смотрю на нынешнее политическое руководство. Не только в западных странах, но и у нас. Страшная чума поразила наш организм, скоро мы объявим о ней. Но объявим лишь частично, потому что враг провоцирует нас на поспешные и необдуманные шаги. По части политических махинаций у него опыт несравненно больший, тут с ним не потягаешься…»

Недели через три, когда советскую общественность всколыхнуло заявление ТАСС от 13 января 1953 года, поведавшее миру о «заговоре еврейских врачей», я понял, что, скорее всего, имел в виду недуживший вождь. И только тогда мне сделались ясными намёки: Сталину казалось элементарным то, о чём он говорил, но все мы, приученные закрывать глаза на «интернационализм», позволявший паразитировать одним, «избранным», за счёт других, «неизбранных», вряд ли по достоинству истолковали услышанные слова. Правда, я знал о «заварушке» в Чехословакии в октябре-ноябре (рассказал давний приятель, словак, привозивший в Москву кое-какую немецкую документацию), знал и о том, что группа Р.Сланского, прорвавшаяся к руководству, замышляла целиком овладеть страной и использовать её потенциал для укрепления Израиля, созданного в 1948 году при самой активной поддержке СССР, точнее, проеврейского лобби, имевшего влияние даже на Сталина. Группа Сланского передала Израилю в сто раз больше материальных средств, чем фиксировалось официальным решением; фактически страна была ограблена, и разоблачивший грабителей К.Готвальд был отравлен в Москве через неделю после смерти Иосифа Виссарионовича. Советские люди так и не узнали, что израильтяне одержали победу над арабами, используя пленных немецких танкистов и артиллеристов, а также отборные чехословацкие части…

Повторяю, тогда, слушая Сталина, я не мог себе даже представить, что речь идёт о еврейской угрозе, — масштабы угрозы совершенно ошеломляли…

— Да, мы победили, — медленно говорил Сталин, и по его напряжённому лицу было видно, что он тщательно выбирает слова. — Но главный враг, тенью сопровождающий нас со времён революции, только усилился, его власть сделалась мировой. Увы, мы тоже содействовали этому. И субъективно, и объективно. Будущее страны, товарищи, зависит теперь, главным образом, от успехов ваших разработок. Между тем, ситуация может перемениться. Ваша задача: настолько засекретить главные работы, чтобы даже работники госбезопасности, остановившись перед стальной дверью, какое-то время не могли сказать ничего определённого. Параллельные темы, ложные направления. Ваши главные специалисты должны быть в состоянии продолжать работу на оборону страны в любых условиях. Даже при перемене власти. Даже при оккупации…

Мы невольно переглянулись: есть стереотипы сознания, которые не мог в те минуты поколебать и Сталин.

— Я не оговорился, — хрипло повторил Сталин, и я вдруг увидел перед собой усталого и одинокого человека, искавшего поддержки. — Если советский народ не осознает новую ситуацию, о которой и я не знал в нужной степени, он не поймёт того, о чём ему скажет даже товарищ Сталин. И вы ведь вздрогнули и встрепенулись, не совсем верно понимая меня, потому что я не могу сказать вам сегодня больше того, что могу сказать… Пришла пора поменять всю теорию марксизма, которая порочна в своей основе. Это первый слой просвещения, самый простой и самый примитивный. Но поменять — этого не сделаешь одним махом. Наш противник внушает всем, что он пользовался поддержкой Ленина, и противопоставление Ленина и Сталина способно вызывать в стране раскол. У меня нет сегодня таких сил и средств, чтобы умиротворить десятки миллионов граждан, испытывающих в послевоенной стране огромные лишения. Плюс внешняя пропаганда и внутренние диверсии, которые с каждым днём усиливаются. Нужна постепенность, нужно время, нужны новые люди. Вопрос не одного дня и даже не одного года. Мы оказались заложниками собственной доверчивости. Легко изменить движение автомобиля или самолёта. Но инерцию движения великого народа не переменить в течение нескольких недель… Теперь я хотел бы знать, что вы усвоили из моих слов и должен ли я продолжить объяснения?

Все мы, руководители крупнейших оборонных предприятий, молчали. Видимо, никто из нас не имел той ясности, которая была нужна в этом разговоре.

Заговорил «старший», и с первых его слов я понял, что и он ориентируется ничуть не лучше. Хотя это был опытнейший волк оборонной сферы.

— Было бы недопустимым упрощением, товарищ Сталин, если бы я сказал, что мы прояснили себе наше положение и положение страны. Ясно, по крайней мере, что Вы имеете какие-то новые сведения и приняли решение действовать на основе этих сведений. Наша задача — заблаговременно и секретно подготовиться к продолжению работ по всей номенклатуре запланированных изделий… При этом я хотел бы заверить: мы выполним любое Ваше указание, в этом нет сомнений. Однако перемены, о которых Вы предупреждаете, могут быть и такими, которые лишат нас материальных средств и закупок необходимой техники…

Сталин пригладил усы и долго молчал. Он не был растерян, это ясно, но и он, видимо, цепенел перед значительностью слов, которые должен был произнести.

— В целом Вы меня правильно поняли. Хорошо уже, что никто не списывает сказанного на мой солидный возраст. Всё потом свалят на Сталина, когда его похоронят… Но я не хочу уйти, оставив страну неподготовленной к борьбе с главным её противником, с самого начала исказившим все цели революции… Ваш ответ доказывает, какая нелёгкая задача — повернуть убеждения миллионов… Тут нельзя спешить. Необходимо подготовить вначале когорту тех, кто прекрасно разбирался бы в новом положении… Что же касается трудностей, о которых вы говорите, в том числе и финансового порядка, я вижу только один выход: накапливайте средства, накапливайте ресурсы и материалы, создавайте складские запасы. Вам сейчас это позволено — действуйте. Главное — ни при каких обстоятельствах не потерять головы, не поддаться на демагогию противников, которые выступят под личиной самых искренних «друзей народа»… О, сколько лжи и клеветы они обрушат на души наших людей, — больше, чем бомб и снарядов обрушили немцы на наши города!.. Мы обязаны устоять, оставаясь верными главному: наше общество должно быть свободным от эксплуататоров, оно должно быть равным во всех своих проявлениях. Это должно быть трудовое и самое культурное общество. Завоевания последних десятилетий не должны быть поставлены под вопрос. Вот основа нашего патриотизма и основа нашей политики…

По дороге к Москве все молчали. Я думал о том, что Сталин не доверяет своему окружению и готовится к большим перестановкам.

Так бы оно и произошло. Но противники опередили его: Сталин был убит в начале марта своим окружением, которому Берия и Каганович (видимо, они) сумели внушить, что большинство членов Политбюро находится уже на волосок от расстрела в бетонированных камерах. Трусость пересилила — провокация удалась…

В ожидании последнего штурма

Он переходил от одной амбразуры к другой, вглядывался вдаль, пытаясь определить, с какой стороны грозит атака. Болели ноги, хотелось лечь, как-либо освободиться от всего этого напряжения

Час назад они внезапно атаковали с двух сторон. Он даже растерялся. Если бы не поддержка, он был бы уже в лапах «доброжелателей».

Он и его товарищ дали несколько автоматных очередей, и подступавшие вначале залегли, а потом развернулись и побежали.

Понятно, они хотят взять его живьём. Но это, конечно, не означает, что они не будут вновь штурмовать его последнего прибежища… Всё было решено давно. Но тревоги не оставляли. Кажется, ни на что уже не оставалось сил, но по-прежнему давили обиды…

Люди Алексея Михайловича действовали в правительстве, в отдельных дивизиях и частях, которые должны были сорвать государственный переворот, — он совершался открыто под демагогические крики трусливой верхушки, отсекавшей массу народа от участия в событиях. Тем, кто консультировал все основные шаги переворота, это казалось особенно страшным: участие людских масс сразу сделало бы непредсказуемой всю их затею, все их многосложные калькуляции.

При постоянных «сенсационных разоблачениях» люди теряют способность предвидеть. Стало быть, «сенсации» должны были лупить по башке обывателя непрерывно — изо дня в день. Так оно и делалось — до психоза, до обалдения: «Долой привилегии начальства! Компартию — под народный контроль!..» И рекою — вымыслы о кровавых «сталинских» репрессиях, организаторами и исполнителями которых были отцы и деды как раз этих самых диссидентов, создававших «сенсации»…

Он упустил нити влияния на события в решающий час! И как было не упустить? В тот день, утром, когда войска генерал-полковника Альберта Макашова могли, как ожидалось, сбить лайнер с основными закопёрщиками переворота, у него внезапно умерла жена Нина, его верный помощник и надёжный друг, безропотно и точно выполнявший множество важнейших поручений.

Вышла за хлебом — магазин через дорогу. Упала в обморок. Пока люди соображали, что делать, остановилось сердце.

Её смерть была настолько ошеломляющей, что два дня, пока не похоронили, Алексей Михайлович пребывал чуть ли не в прострации. Конечно, и звонил, и принимал нужных людей. Вычухался, но главной задачи своей не выполнил: то ли из-за трусости, то ли из-за разгильдяйства, веками выпестованного в нашем человеке, механизм не сработал, горстка решительных людей была бесследно рассеяна, и преступный замысел покатил дальше.

Так было у него. Так было, вероятно, и у других, «уполномоченных» присмотреть за наследием вождя, — ничего нигде не получилось. Все инициативы встречались в штыкл озверевшими бандами профессиональных лжецов, за которыми шли толпы…

Он понимал, что это подготовленное противодействие врага, опытного, отмобилизованного, обкатавшего свои кадры, отлично знавшего все сильные и слабые стороны разрушаемой им государственной машины.

Когда закрепился Ельцин и стало ясно, что успехи «левой оппозиции» — блеф, она используется только как декорация для парализации общества, Алексей Михайлович впал даже в депрессию, хотя понимал, что не имеет права на слабость и отступление.

— Крантыль, Михалыч, — докладывал ему очередной эмиссар из Москвы. — Люди гибнут и пропадают пачками, и в основном те, кто мог бы решиться на открытую драку. Тюрьмы и следственные изоляторы забиты арестованными. Об этом не пишут, но люди вешаются, вскрывают себе вены. Многих расстреляли без суда и следствия…

Оказывается, сволота держала картотеку на лучших, на тех, кто не побоялся бы риска: КГБ последние годы обслуживал потребности государственного переворота, даже не догадываясь об этом… Коротичи, поповы, собчаки и новодворские сумели оболванить массы, внушить им, что «революция» уже победила, всюду власть взяли «демократы», хотя ещё никакой реальной власти они не имели и дали бы дёру при первой же решительной контратаке…

В те томительные и тревожные дни, когда психопаты и извращенцы одерживали верх и самым наглейшим образом гнали отовсюду ветеранов за то, что те знали иную правду, Алексей Михайлович занялся разборкой писем своей жены. Их было немного, и он перечитывал их, удивляясь, как быстро пролетело время и как призрачны все минуты счастья.

Одно письмо, — недописанное, последнее, — привлекло его внимание: «Дорогая Лорочка, — писала Нина сестре в Белгород. — Заходила твоя дочь Тоня, буквально на час. Я её впервые увидела, попросила примерить мою новую шубу и два новых костюма, — всё подошло, не требует даже подгонки. Я предложила ей в подарок, но она почему-то отказалась. И Алексея Михайловича не стала дожидаться, как увидела его на фото. Он ей показался важным, как гусь. Уж я хохотала от души. Скажите ей, если она и на следующий год надумает приехать к подруге, пусть непременно зайдёт ко мне. Она мне очень понравилась, и я хотела бы сделать ей приятное. Все вещи неношеные. Купила серебряное колечко с бирюзой, которое ей приглянулось…»

На похоронах Нины не было почти никого из её родственников, всё прошло второпях, в отупении и ознобе. Тут великую страну хоронили, какое существенное значение имели другие смерти, даже если это были смерти самых близких людей?

Сознавая какую-то свою вину, Алексей Михайлович разыскал адрес и телефон Ларисы. Позвонил, рассказал о горе. И сам чуть было не разрыдался в трубку. Под конец взял себя в руки и вспомнил о неоконченном письме.

— Приезжайте со своей Тоней!..

Приехала одна Тоня. Худощавая женщина тридцати двух лет. Давняя вдова. Её муж, военный моряк из Калининграда, сразу же после свадьбы ушёл в море. И не вернулся. На подводной лодке случился пожар. Он оказался в эпицентре и погиб от ожогов и отравления.

Алексей Михайлович, которому в ту пору было уже за шестьдесят, отнёсся к родственнице покровительственно и без церемоний:

— И что же ты, симпатичная, можно сказать, женщина, больше и не пыталась устроить свою судьбу?

— Нет, не пыталась.

— Любовь была большая?

— Жалко было человека… Несправедливость. И мать его так убивалась, — единственный сын… — Коварная судьба. Ни с чем не считается.

— Коварство судьбы — это коварство людей… Теперь наш народ кругом понесёт гигантские потери.

— Я это чувствую, — просто ответила Тоня. — Люди сразу стали ненужными другим людям. И любая семья сегодня — трагедия. Что сделали!

— Нация не должна умереть, — возразил Алексей Михайлович. — Пока жив, я с такой перспективой не соглашусь!..

Тогда он ещё не догадывался, что будет Чечня, и его сын погибнет по вине бездарных командиров и политических махинаторов. Тяжёлый камень судьбы ударит так, что он уже не оправится, не восстановит своей былой уверенности и энергии… Он распахнул шкаф с гардеробом Нины:

— Она тоже жертва несправедливости. Была здорова, а сердце — остановилось… Бери, ты ей очень понравилась! Зарубежные тряпки! Теперь это всё в моде!

Тоня заупрямилась:

— Забирать — грех… Если вы не против, я, пожалуй, пока останусь у вас. Вы заняты важным делом, а тыла нет. Вы не привыкли к быту одинокого волка и долго не вытянете…

Он растерялся. А она — вот характер! — тихо закончила, глядя в упор большими серыми глазами:

— Меня не интересует, что скажут другие и как всё окончится. Едва вы окунётесь в нищету, которая припасена на всех, чтобы всех разъединить и перессорить, пропадут последние перспективы… Пошлю письмо — уволюсь с работы. Согласны?

— Согласен, — он предощущал какую-то новую радость, но одновременно тяготился этим поворотом: «Что сказала бы Нина?..»

Что тут скрывать, мужские чувства ещё не вполне угомонились в нём, он подумал о близости и сразу же осудил себя: «Пенсионер, бобыль, о чём ты, о чём, замшелый пень?..»

Тоня быстро приноровилась к его бытовому ритму, потакая всем его пристрастиям и склонностям, без которых не бывает живого человека. Утром вставала так же рано, как и он, и, пока он ходил за газетами, подавала завтрак — кашу, творог, иногда блинчики с луком, яйцо под майонезом.

Уволенный с должности Алексей Михайлович очень страдал без своего предприятия, без тысяч привычных забот, ежедневно отмечавших общее продвижение к цели. Его ближайшие соратники, уволенные вместе с ним «ввиду предстоящей реструктуризации военного производства», некоторое время держались вместе, перезванивались и встречались, на что-то надеялись, но постепенно тяготы быта пережёвывали и их решимость, и их нервы.

Нужды разъединяли, и потерь было не перечесть. Кавалер двух орденов «Славы», замечательный конструктор Петровичев застрелился, вычитав в какой-то московской газетёнке, что все понесённые в войне жертвы были напрасны, — судьбы войны решались не в России, а в единоборстве западных разведок, орудовавших оккультными понятиями. Кузинский, начальник цеха, спился, оставил семью и уехал к брату на Алтай. К бомжам скатились приятели-физики Ворошнин и Соколовский. Доктор наук Бутяков соблазнился на хорошие деньги и мотанул в США — из Польши, куда выбрался в составе группы «челноков»…

Тоня оказалась превосходной собеседницей и помогала Алексею Михайловичу вести досье текущих событий. Вначале они завели сорок папок для газетных вырезок, но дорожающие газеты и тающие доходы очень скоро втрое сократили сферы постоянных интересов Алексея Михайловича.

Он быстро привязался к уютной и сговорчивой помощнице, даже полюбил её какой-то особой любовью — полной ревнивых страхов потерять и этого человека.

Весной, в грозу, она сама пришла к нему, и оба признались друг другу в том, что об их неизбежной встрече давно уже решили небеса.

Боже, боже, это было подарком пророчицы-Нины!

Но счастье было недолгим. Летом их квартиру обворовали. Забрали и телевизор, и холодильник, и всю одежду, пока они работали на даче, — всё подчистую.

А через день ударило новое увольнение. И Тоня, и он практически в один день оказались даже без той вшивенькой работы, которую имели.

Всё вышло очень некстати — перечеркнуло все планы и ожидания. И именно тогда, когда Алексею Михайловичу удалось собрать десятка полтора надёжных людей, правда, самых разных направлений, и убедить их в том, что левое движение в России должно делаться новыми руками, — без прежнего партийного начальства, плывшего в важнейшем — национальном — вопросе в русле космополитов, и без провокаторов-либералов, на корню обрубавших мысль о социальном равноправии. За каждым из его новых сотоварищей стояли тысячи инженеров и рабочих по стране, намечаемая конференция могла дать новую политическую альтернативу. Нужны были деньги, они были обещаны. Но — последовало внезапное увольнение, и он — впервые в жизни! — опоздал на встречу, инициатором которой был. Не появился и человек, который должен был оплатить зал, охрану и всё остальное: разочарованные представители, прокантовавшись в ожиданиях три часа, разошлись и разъехались, проклиная «всегдашнее российское ротозейство и всегдашнюю российскую обещаловку».

Кто-то ему сказал, что это всё не случайно, где-то рядом, вероятно, действует враг, хорошо осведомлённый о планах Алексея Михайловича, но мысль показалась ему неправдоподобной, хотя потом — в разных вариациях — он возвращался к ней: да, его инициативы всюду автоматически натыкались на странные преграды. Его «пасли», и это день от дня подкреплялось всё новыми фактами…

Поначалу ничего не могло испугать, поскольку и Алексей Михайлович, и Тоня были ещё относительно здоровы: есть крыша над головой — и довольно: на хлеб и на обувь заработаем.

Но оказалось, что заработать даже на хлеб в ограбленной России не так просто. Идти просителем по знакомым, кое-где сохранившимся ещё в разных структурах, он не хотел, боясь, как ожогов, расспросов и выражений сочувствия. А торговать мошенническими препаратами, вызывающими похудение, но одновременно и разлад всех функций организма, не согласился бы при любых обстоятельствах.

Однажды Тоня сказала:

— Давай теперь просто жить, оставив великие помыслы. Это удел тех, кому более всего достаётся при переворотах. Будем жить друг для друга, любоваться природой, бесстрастно следить за течением времени… Что нам нужно? Минимум.

Алексей Михайлович огорчился. Поднял брови:

— Голубушка, такой жизнью могут наслаждаться только паразиты. Порядочные люди не вынесут более недели такой жизни. Всё, буквально всё должно быть продолжением нашей борьбы за счастливый и справедливый мир для всех. В противном случае — какая радость от высоких речей о понимании одной душою движений другой души? Нельзя стоять в стороне, когда пожар и когда кричат несчастные!

— Прости, — вздохнула она, — ты прав. Человек живёт, пока жива его совесть. Мы уже навсегда понесём на себе следы более высокой культуры и никогда, даже умышленно, не согласимся на примитив. Понуждать себя к философии постороннего — это, действительно, бесчестно.

— Человек сам по себе никогда не пойдёт по нисходящей! Но у нас попытаются отнять и это право!

— Я хочу быть тебе самым верным и преданным другом, — Тоня взяла его за руку. — Изменить обесчещенным и обокраденным, простить то, что творит мировая банда, — нет, никогда! Я пойду с тобой до конца, чем бы это ни кончилось!

— Обгажен и угроблен важнейший исторический опыт. Людей обдурили — это ясно. Но прежде всего обдурили народы всего мира, десятилетиями приносившие своей мечте в жертву все радости жизни…

В доме кончились запасы еды. «Шаром покати», — повторяла Тоня, разводя руками. Это был призыв предпринять какие-то действия. Но Алексей Михайлович медлил, хотя и страдал от полуголодного существования.

Однажды утром, когда он не вышел даже за газетой, Тоня протянул ему пёстрый листок:

— Вот, бросили в почтовый ящик… Это предложение. Давай отзовёмся…

Это было обычное обращение от частной фирмы, скорее всего липовой, рассчитанной на дуралеев.

Но Алексей Михайлович даже обрадовался: по крайней мере, никого не придётся просить.

Рекламная бумажка была составлена в самых туманных выражениях. Фирма искала замужнюю пару, которая могла бы представить её интересы в Болгарии или Греции. Это сейчас понятно, что обычной фирме плевать, кто именно представит её интересы. Но тогда показалось правдоподобным: ищут солидных партнёров. Слабость поневоле доверчива, а нужда тянет в капкан.

— Предлагают пройти индивидуальное собеседование. Что скажешь?

Тоня на мгновение как бы споткнулась. Он точно помнит. Нахмурилась, по высокому чистому лбу пробежали две морщинки. Но потом улыбнулась. Светло и обворожительно:

— Что мы теряем? Ну, поболтаем… Послушаем, что предложат. Честно говоря, я бы охотно поменяла сейчас обстановку. Хоть на год, хоть на полгода…

— А могила Нины? — вырвалось у него.

— Всё равно нам не на что поставить памятник. Даже самый скромный, тот, который не утащат бомжи…

Он позвонил по телефону. И в разговоре с какой-то женщиной, секретаршей или оператором, договорился о визите. Все его подозрения отпали, когда женщина спокойно и деловито объяснила, что на ближайшую неделю все часы уже забиты, остался только вторник — 10 утра и четверг — 18.00. Он выбрал вторник.

Они пришли по указанному адресу. Он волновался, хотя старался не показать вида.

Их встретил мелкий, но упитанный лысый человечек совершенно непримечательной наружности, назвавший себя Семёном Семёновичем.

Это была трёхкомнатная квартира, предназначенная, вероятно, для сдачи внаём. «Евроремонт», как тогда говорили, лучшая мебель, но всё малогабаритное и сугубо функциональное.

Семён Семёнович пригласил за стол.

— Кофе? Чай?

— Может, после, когда ознакомимся с диспозицией? — мягко возразил Алексей Михайлович.

— Если мы и не поладим, я в проигрыше не останусь, — со смешком сказал Семён Семёнович, уставившись наглыми, навыкате глазами. — Фирма на каждую пару клиентов ассигнует 10 долларов. Для меня главное — чтобы вы заполнили формуляр. А сойдемся мы или не сойдёмся, это уже второстепенный вопрос.

Грузная женщина средних лет молча подала три чашечки растворимого кофе.

Заполнили формуляры. Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Гражданство. Адрес, телефоны. Образование. Опыт работы (сфера).

Выяснилось, что речь идёт уже только о Болгарии, для Греции персонал уже найден.

— А что в Болгарии конкретно?

— Отбор товара, упаковка и отправка грузов. Табак, розовое масло. Возможно, вино. Фирма оплачивает все расходы, зарплата — 2 тыс. долларов в месяц. Вы сами нанимаете жильё. И сами оплачиваете свои транспортные расходы… Судя по опыту наших коллег, в месяц вы будете откладывать 500–600 долларов… Проезд туда и обратно оплачивает фирма.

— Какой город? — спросила Тоня.

— София.

— А сколько, примерно, будет этих грузов? — поинтересовался Алексей Михайлович.

— Пустяки. 200–300 килограммов в неделю. Работа — не бей лежачего.

— Так зачем эти церемонии?

— Это моя часть бизнеса… Я должен представить хозяину пять-шесть кандидатур. Он выбирает двух и ведёт с ними беседу…

По дороге домой Тоня размечталась: «Если бы нам повезло, мы бы не посчитались ни с какими трудностями. Через год мы могли бы наладить свой быт…»

Алексей Михайлович, для которого все эти заботы были непривычны и крайне обременительны, высказал подозрение:

— Всё это — какая-то голая импровизация. И Семён Семёнович — криминальный тип.

— Теперь все типы криминальные.

— И почему, кстати, не было вопроса о знании иностранных языков?.. Да и полагалось бы попросить фотографии, если ещё будет беседа…

На беседу их вызвали дней через десять, как и обещали. Позвонила женщина и от имени Семёна Семёновича назначила встречу на автобусной остановке — ранним утром.

Алексей Михайлович возмутился и чуть было не сорвал всё предприятие, но Тоня настояла.

Они подошли к остановке, и через минуту там объявился Семён Семёнович.

— Поздравляю, — сказал он. — И рассчитываю в будущем на хороший презент. Шеф уже ждёт, прислал свою машину. Кстати, шофёр — месяц, как из Болгарии…

Возле них притормозила шикарная иномарка с тёмными стёклами.

Уже в машине Алексей Михайлович осудил себя за наивность и доверчивость и пожалел, что не захватил с собой хотя бы газового пистолета, подаренного последним из служебных охранников.

Развязный Семён Семёнович втравил Тоню в разговор с шофёром, костлявым громилой с водяными глазами и приплюснутым носом, выдававшим порочную наследственность.

Тоня слушала шофёра, Семён Семёнович непрерывно атаковал своими вопросами Алексея Михайловича, так что тот вскоре потерял ориентир, догадываясь, впрочем, что едут они по району, где ещё при советской власти были выделены участки для коттеджных застроек.

Стояла последняя неделя октября, и время суток было такое, когда работающие уже разъехались, а прочий люд ещё не выбрался по своим делам, — улицы были пустынны.

Не задерживаясь, машина свернула в открывшиеся ворота, и через минуту Алексей Михайлович и Тоня вслед за Семёном Семёновичем вошли в дом через какое-то подсобное помещение.

Их ожидал вместительный, хорошо прибранный зал и накрытый на четыре персоны стол. Тихо играла музыка.

Алексей Михайлович уже почти не сомневался, что это западня, но остановить событий не мог. С чувством обречённости вспоминал, как не раз призывал своих сотрудников к постоянной бдительности. Но тогда существовали ещё какие-то правила игры, ощущался фронт, — теперь не было ни чёткого фронта, ни фиксированных позиций противостоящих сторон.

«Ничего не есть и не пить. Скажу, что мы только что позавтракали, — переживал Алексей Михайлович, сознавая, сколь жалкой была возможная линия его обороны. — Влипли. Пожалуй, влипли…»

Семён Семёнович, используя замешательство Алексея Михайловича, отвёл Тоню в сторону и, наклонившись, что-то тихо внушал ей. Она кивала согласно.

— Господа, господа! — возгласил Семён Семёнович, хлопая в ладоши, как массовик-затейник. — Освежитесь в прекрасном европейском туалете и садитесь за стол! Впереди у нас — официальное собеседование!..

Настроение было испорчено. Алексей Михайлович сказал, сознавая полную нелепость своих слов:

— Я только что завтракал. Ни пить, ни есть не хочу!

Семён Семёнович пошёл показать Тоне туалетную комнату.

Они отсутствовали семь минут — Алексей Михайлович засёк это по часам.

В душе шевельнулась настороженная ревность: каждый мужчина оберегает свою женщину, тем более постаревший, тем более потерпевший в судьбе сокрушительное поражение.

Тоня вошла в зал совершенно другим человеком, — Алексей Михайлович сразу почувствовал это. У него мелькнула даже нелепая мысль о том, что она в давнем сговоре с Семёном Семёновичем.

— Посмотрим, чем здесь угощают, — фальшиво весёлым голосом сказала Тоня и развязной, не свойственной ей прежде походкой прошла к столу и села, сразу взяв в руки вилку и нож.

«Как после наркотического укола…»

Появился и хозяин фирмы — квадратный, пузатый, с узким лбом и огромными жвалами, переходившими на уровне шеи в багровые щёки.

Семён Семёнович представил Алексея Михайловича и указал на Тоню, которая приветствовала босса пустым фужером.

— Хорошо, хорошо, — хмуро и невнятно сказал босс, хлопая подтяжками у себя на плечах, — он был без пиджака, но при красном галстуке, повязанном коротко и криво. — Люблю обсуждать вопросы за едой. Когда течёт слюна, текут и мысли.

— А когда течёт сперма? — перебил, угодливо скособочась, Семён Семёнович.

— Когда она течёт, конец удовольствию, — сказал босс, заняв стул подле Тони. — Все вопросы разрешаются хорошо, когда есть хорошее финансирование, — он посмотрел на Тоню.

«Боже, куда я залез?» — подумал Алексей Михайлович.

Открыли шампанское. Тоня намазала себе бутерброд с чёрной икрой, достав её ложечкой из хрустальной розетки с серебряным ободком и серебряной крышкой — роскошь давно ушедшей эпохи.

— А почему Вы не пьёте и не налегаете на дармовую закусь, как полагается всякому из населенней этой страны? — спросил босс, ловко отрезая себе кус розовой севрюжатины горячего копчения. — Понимаю: боитесь, что Вас отравят. Бывший генеральный директор важнейшего оборонного объединения. Но какой же мне смысл травить Вас за этим столом? Вы же поедете в Болгарию, где Вас примут в свои объятья офицеры ЦРУ. Вы, небось, ещё располагаете важнейшими секретами? А у американцев по этой части — запор-с. Если мы им ничего не подкинем, так они ни с чем и останутся. А мы им предложим выдающегося советского разработчика…

«Изгаляется. А ведь прав, зараза, возможен и такой вариант…» И вдруг похолодел: «Я ведь не имею права покидать пределы страны, — как же я упустил это из вида?.. Подписку давал…»

— Так вы не передумали насчёт Болгарии? — продолжал рассуждать, не переставая жевать, сизощёкий босс.

— Не передумали, — громко ответила Тоня. — Мы даём согласие. И если передумаете вы через неделю или через две, вам придётся заплатить неустойку!

— Если бы я всем платил неустойки, мадам, я бы давно разорился и пил на утро вчерашний чай. Но, как видите, я и вас могу угостить, потому что весь процесс финансируется. Едим мы, а списываем на клиентов.

Они согласны, — подтвердил Семён Семёнович. — Что им тут делать, когда именно в них кидают все шишки? Это ведь они не уберегли «великий, могучий». А что они могли сделать? Против лома нет приёма.

— Не омрачайте себе мгновения, — заключил босс. — Опасно жить — да, верно, опасно. Но будет ещё опасней, когда в стране введут институт семейных врачей. Договориться с эскулапом — плёвое дело. За сто долларов он кого угодно отправит на тотсвет. Без шума и пыли. Семейный врач — семейный убийца…Так уже было. Но прежде всех интересовало наследство. А теперь — политика… Но это тоже деньги…

Семён Семёнович, безостановочно глотавший спиртное, шумно выбрался из-за стола, покопался у музыкального центра, стоявшего у зеркала на всю высоту стены, и врубил довольно громко танцевальные ритмы.

Алексей Михайлович подумал, что важный шеф тотчас же остановит эту затею, ибо шум мешал разговору, но тот, блеснув белками глаз, заорал:

— Танцы-шманцы! Вызываются все оборванцы!

Он выкрикнул не «оборванцы», а другое, похабное слово из неисчерпаемых кладезей русского мата, сочинённого, правда, в основном беспечными иноземцами, кочующими по русской земле, и это так шокировало Алексея Михайловича, что он и не знал вовсе, как отреагировать, понял только, что это всё подставка и будет, пожалуй, непросто унести ноги.

Покорная жестам Семёна Семёновича, из-за стола выпорхнула Тоня, и они вдвоём стали импровизировать африканскую пляску у костра, тогда как шеф нелепо подпрыгивал на месте и пробовал присесть, но у него это не получалось: он едва-едва сгибался в пояснице.

— У меня здесь отличная турецкая баня, — объявил вдруг босс, вытирая вспотевшее лицо руками. — Приглашаю всех в баню! Всех — в баню!

— Прямо сейчас? — переспросила со смехом Тоня.

— Сейчас! А потом допьём и доедим то, что осталось. После бани у меня поднимается аппетит. К сожалению, только аппетит!..

И оба представителя компании, обнимая хохочущую Тоню, вышли из зала.

Всё произошло столь стремительно, что некоторое время проигнорированный Алексей Михайлович сидел в полной ошеломлённости. Он хотел есть, но ненавидел в эти минуты и икру, и лосося на голубом фарфоровом блюде, и стол, и весь дом и себя в нём ненавидел: дать такого маху!

Он, конечно, понимал, что никогда бы не купился на дешёвку, если бы не такой сокрушительный удар в его судьбе, причём, одновременно на всех направлениях. Из яркого и динамичного представителя директоров-оборонщиков с могучим коллективом, за разработками которого не поспевали американцы, отставая на 10–12 лет, он превратился в жалкого, кругом обобранного пенсионера. И кому предъявишь претензии? Все виновные — неподсудны. Ухвати Горбачёва или Гайдара, или всё это бесчисленное диссидентское жульё?

Первое, что он сделал, уяснив обстановку, — сунул в карман большую, неуклюжую вилку. Она показалась ему более подходящей, нежели нож, ни разу не подвергавшийся заточке. Потом встал и выключил магнитофон.

«Тоня, Тоня!» — больно ударила досада. Ревностью это не могло быть, потому что он ни на миг не допускал, что она может всерьёз флиртовать с этими примитивными делягами.

Однако прошло двадцать минут, потом сорок, потом час, и он не на шутку встревожился: люди, заманившие их сюда и державшие неизвестно что на уме, могли пойти на любое насилие.

Решившись, он рванул ручку нужной двери. За нею тотчас наткнулся на широкоплечего увальня, только подтвердившего его подозрения.

— Куда?

— В баню!

— Ха, растопырился! Сеанс уже начался, ты опоздал!

— Какой сеанс?

Отодвинув плечом охранника, он пошёл по коридору, но охранник догнал его и грубым рывком за полу пиджака остановил.

— Туда нельзя!

— Это Вы мне?

— Кому же ещё, блин?

— И не боитесь, оскорбляя меня?

— Не лохмать бабушку, — одёрнул охранник. — За столом были одни протоколы, здесь — совсем другие!

— Там — моя жена!

— Ну, и что? Сегодня твоя, завтра — чужая. Всякому Ваньке хочется баньки, а всякой Вареньке — хочется баиньки. — Он нехорошо усмехнулся. — Да и не нужны Вы жене со своим вмешательством. Можете проверить. Прямо, направо и ещё раз направо!..

Ярость ударила в голову. Уже не контролируя ситуацию в целом, Алексей Михайлович быстро прошёл по коридору, и открылся ему предбанник с низким столом посередине, уставленным бутылками и банками с пивом, просторными бельевыми шкафами у стен и мягкими креслами для отдыха с комплектами приготовленных простыней и мохнатых полотенец. Прямо перед ним, напротив высоких, но слепых окон, был вход в парилку. Голубой пластиковый мат поблёскивал перед дверью.

Пахло деревом, углём и паром. Равнодушно повизгивая, крутились лопасти вентилятора.

Он рванул ручку, тогда как охранник попытался оттащить его от двери. Да и не один: на помощь ему поднялся сонного вида амбал, листавший замызганный порнографический журнал.

Всё это заметил и всё это в доли секунды верно оценил директорский ум, словно встрепенувшийся для последнего боя.

— Тоня! — позвал он срывающимся голосом.

В эту минуту, дохнув облаком пара, из парилки вышел разопревший от жара, мокрый Семён Семёнович, прикрывая рукою пах. Мелькнули жёлтые ягодицы с тёмными кругами — сидюшниками. Покатые печи и горбатую спину покрывала кучерявая щетина.

— Пива! — Прохрипел он, глядя без удивления красными глазами.

Один из охранников, холуйски склонившись, ногтем сорвал с бутылки колпачок.

Пукнув, как пивная бутылка, вновь приотворилась дверь, — выглянула голая Тоня.

Крикнула без стыда, убирая со лба прядь мокрых волос.

— Уходи, уходи, я скоро! Уходи!

И глаза — дикие глаза, будто женщину накачали наркотиками.

— Что тут происходит?..

— Потом, потом — уходи!..

Дверь захлопнулась. «Что значит «уходи»?..» Сотни мыслей проскакивали в доли секунды. «Или она уже всё поняла и предупреждает?..»

— Видишь, блин, ты третий лишний! — сказал тот, что привёл его.

Такого унижения Алексей Михайлович вынести не мог. «Домой, домой, немедленно домой!» И следом: «А как же Тоня? Что бы ни случилось, я не вправе бросить её на произвол судьбы!..»

Семён Семёнович оторвался от пива, хукнул и сказал, адресуясь к охранникам:

— Зовите подмогу и отведите человека куда положено. Видите, он в невменяемом состоянии!

И вернулся в парилку.

— Пройдём! — приказал первый из охранников.

Увидев, что второй звонит по телефону, Алексей Михайлович решительно сказал:

— Никуда отсюда не уйду!

— Мы не обсуждаем приказы старших!

— Вы же русские люди!

— Мы просто люди. Пока не станем кучей обыкновенного дерьма.

Алексей Михайлович растерялся: ход событий стал ему совершенно непонятен: «Что замышляет эта сволочь?..»

Подошли ещё двое. Руки — что брёвна. Бычьи шеи. Рыбьи глаза.

— Пойдём, мужик!.. Покантуешься в вестибюле. Здесь — не положено.

— Как «не положено»? Здесь моя жена!..

— Не знаем, чья жена… Не положено, и всё. Не пойдёшь, потащим, как чемодан!..

И он пошёл, не представляя себе, как защититься от унижения и обозначившейся угрозы. «А может, я только фантазирую? Может, всё идёт, как надо? Может, зря подозреваю?..»

В бетонированном переходе, следуя за охранником, он вдруг услыхал металлический звук. Будто передёрнули затвор.

Инстинктивно обернулся. В метре от него зияло дуло пистолета.

Реакции на этот счёт Алексей Михайлович отрабатывал ещё в молодые годы. Охранник не успел охнуть, как в горло ему вонзилась вилка. Но выстрелы всё же последовали, оглушительные в замкнутом пространстве.

Алексей Михайлович помнит два выстрела…

Его обнаружили военные в ельнике — метрах в тридцати от дороги. Так, случайно притормозили и вошли в лес, чтобы «слить водичку», как это у нас принято, и напоролись на выброшенное тело, второпях прикрытое охапкой папоротника и вывороченной с корнем берёзкой.

Человек, залитый кровью, был без сознания и вовсе не подавал признаков жизни. Что, вероятно, и спасло его от контрольных выстрелов.

Врачи боролись за жизнь Алексея Михайловича почти целый месяц. В первый же день личность его была установлена и потому нашлись влиятельные покровители. Усердствовали особенно те, что первыми драпанули с фронта, который пытался организовать Алексей Михайлович…

Когда он пришёл в себя и шаг за шагом восстановил в памяти события рокового дня, первым вопросом, с которым он обратился к врачам, был вопрос о Тоне…

Было возбуждено уголовное дело. Но Тоню не нашли. Не нашли и того рокового особняка. А квартира, в которой принимал их Семён Семёнович, оказывается, была давно уже продана человеку, твердившему одно: какие-то мошенники подобрали ключи и устроили в его квартире загон для легковерных, пока он ездил к дядьке в Геленджик.

Алексей Михайлович звонил матери Тони в Белгород, — там тоже ничего не знали. А милиция разводила руками: «По стране ежедневно пропадают тысячи людей, ждите, может быть, объявится след. Случается, что убивают, но бывает, что и продают, на Кавказ или в Среднюю Азию. Что же плакать, что убиваться? Мир сейчас уже совсем не тот, который был прежде…»

Что же ты выжужжал?

Две комнатные мухи, жужжа, попытались совокупиться прямо на его носу, но у него не было сил согнать паразитов. И в их нахальстве почудился какой-то скрытый намёк на всю его жизнь: вот точно так же и он суетился и жужжал, а что выжужжал?..

Кружили воспоминания — беспорядочно, как льдины перед затором. Он впадал временами в забытьё, мысли возникали и рассыпались, и это значило, что их уже не подпирает более или менее устойчивый «фюзис», — клепки изношенного организма сыпались, из всех щелей выходил последний пар.

Ему было страшно, но слабость была такой, что он ничему уже не противился. Только чувствовал, что мёрзнет.

Он думал о себе, что он золотозубый Фима Пенкель, сосед по даче вскоре после войны. Фима считал себя талантливым писателем и сочинял роман «Приключения блохи в паху бездомной собаки», но очень боялся, что власти разоблачат его антисоветское нутро и уличат в буржуазном декадансе.

Фима хотел бежать за границу. Он и роман писал для того, чтобы поскандалить с властью, а после попросить политического убежища. Но было не очень понятно, зачем Фима хотел основать в Пидерации конспиративную компанию по торговле янтарём.

Зачем ему Пенкель? Как лысому — гребень, как петуху — милицейский свисток…

Этот Пенкель, с которым он позднее работал в одной конторе, называвшейся «Промбурвод», спровоцировал кровавую драку, в драке участвовали две деревни. Тогда могли запросто прибить и его самого, устроившего Пенксля на должность старшего инженера, хотя тот нигде и никогда не учился.

Деньги везде капают, нужно лишь точно знать, куда прилипнуть губой…

Они обслуживали колхоз в Псковской области. Нищее дурачьё верило липовым нарядам. Но кормили их плохо. Главный бурильщик Мотуня, которого они наняли в Витебске прямо на железнодорожном вокзале, называл колхозные обеды «нисчемными». И подучил Пенкеля, по дешёвке покупавшего кур у хозяйки, где они жили, а потом рассорившегося с нею из-за цены, погубить свинью этой самой женщины.

— Ужасно ты жадный, Пенкель, — сказал Мотуня. — Если хочешь, я тебя научу, как за бесценок приобрести много мяса. За бутылочку белой выдам полный секретец.

— Считай, что бутылка у тебя в кармане, жлоб. Выкладывай секрет.

— Сходи в магазин, купи пшена. Граммов двести. И насыпь в ухо свинье. Сначала в одно, потом в другое. Она как с ума сойдёт через сутки. Я скажу бабке, что у зверюги чума. И она уступит тебе свинью за пятёрку.

Фима всё так и сделал. И когда свинья взбесилась, откупил-таки её за восемь рублей у безутешной старухи.

Но преступление раскрылось — по случайности, и грубое деревенское мужичьё крепко побило Фиму, а заодно и Мотуню. Если бы не заступничество другой деревни, может, и прибили бы до смерти. Но в суд подать не додумались — по своей русской лени. И то хорошо…

Борух Давидович попытался вспомнить, что за лицо было у Фимы. Но вспомнился совсем другой человек — Яша Малкин из местечка, в котором Борух Давидович провёл своё детство.

О люди! Это теперь ясно, что мерзкая порода двуногих ничего не стоит, пока над ними не крутят кнутами те, кто именем единственного истинного на земле Бога призван осуществлять функции пастырей и судей.

Гои всю жизнь озабочены только тем, чтобы сокрыть от чужих глаз свою никчёмность и неполноценность. И когда эти шмендрики из российцев внушают ему, что традиции — способ сохранить культуру народа, он смеётся им прямо в глаза: «Какая культура, а? Какой народ, а? Вообще нет никакого народа и никакой культуры! Есть вечная философия левитов, которая придаст хаосу человеческой возни какой-то смысл. Свору собак надо держать на псарне и постоянно гонять, чтобы использовать для успешной охоты. Собака никогда сама по себе ничего полезного делать не станет, она сожрёт и дичь, причитающуюся хозяину, если не будет помнить, что за это получит по хребту и по морде!..»

Яша Малкин держал шинок и лавку, и шинок приносил хороший доход, как и скобяная лавка, где продавались и разные «колониальные», как тогда выражались, товары.

Любил пофилософствовать этот Яша. Но всё об одном и том же: «Народ в России пошёл мелкий и слабый, сразу спивается. Раньше мужики, которых освободили от помещика, по литру в день могли выдуть и десять лет не спивались, — большой барыш гарантировали. А сейчас? Год-два, и с копыт. То, глядишь, сам подох, то руки на себя наложил, то на краже попался, то в драке колом убили… У него выпить не на что. Чтобы не разориться, я ему в долг даю, и он меня за то как пророка почитает и превозносит. Говорю: «Ты что, Гаврила, в Америку убежишь? Нет, конечно. Пей-гуляй от пуза, а осенью возместишь овсом или житом. Или сырой овчиной. Работу какую сделаешь в моём хозяйстве. Землю перепашешь, навоз разнесёшь…» Для всех этих мужиков я — первый благодетель…»

В лавке у него жена частенько сиживала — Фира. О, задница! Таких задниц он с тех пор ни у кого не видывал, — сложи двух кобылиц, и та выйдет уже. И захаживал к ней Беня, он кузню держал, трое работников у него было. Никто без дела не сидел.

Один подковы ляпает, другой гвозди рубит, третий уголь таскает или сбрую шьёт. Не любил бездельников Беня, хотя сам любой заботой тяготился: «Кто ж вам, пропойцы, чарку даром нальёт? Никто. А вы ко мне в карман лезете!..»

Беня захаживал к Фире в лавку. И крутили они промеж собою известные амуры.

Ой, люди жили! Все были себе полные хозяева. Решал, конечно, кагал, а не царь-дурачок, у которого и понятия не было никакого о подлинностях в его необозримом царстве. Что слепец видит? Что глухой слышит? Что безумец мастерит?..

Беня зайдёт — то ему дратвы дай, то дюжину свечек, то замок с хитроумным ключом. И к Фире: «Хочу пощупать: не унесли ли воры?» Она смеётся: «Шо ты мацаешь, шо ты мацаешь, ушкуйник? Это же тебе не банная шайка!..»

И однажды у них испуг получился. Короче, застрял этот Беня, — ни взад, ни вперёд. А старый Малкин уже идёт. Фира шубой накрылась. А лето, жара.

Малкин подслеповатый, очки на шпагате.

— Фира, и что ты кутаешься в совсем новую шубу? Тут же кругом моли — прорва!

— Ой, у меня что-то крестец ломит. Ты бы сходил за аптекарем, вся дрожу.

— Я Ваньку пошлю, чего мне ноги-то бить?

— Ты сам сходи и аптекаря приведи, не то он Ваньке натирку из керосина даст да рубль возьмёт. Не знаешь, кому он что продаёт?

Ну, тот и потопал…

Ой, как люди жили! Любой товар — почти даром. Можно было бы без всех этих революций обойтись, хотя и попёр он, русский антисемитизм, особенно после японской войны: «Жиды япошкам деньги заплатили, чтобы Россию вконец извести!..» А, какова дурь? Пронюхали, да не то. Доказательств нет, одно надругательство.

Ну, этим, на верхотуре, им виднее, у них все карты на руках. Они, конечно, держали под контролем все партии. И большевиков, и меньшевиков. Но держали головку, взять тех же эсеров, а в глубинке, на периферии, на задрипанных этих окраинах русский мужик уже о своей национальной власти стал как-то очень уж дерзко помышлять, — нужно было зубы ему вон повыдёргивать. Мало мировой войны, нате ещё и гражданскую и лупите друг друга, пока не освободится для порядочных людей эта Россия…

Нет, он лично никого не убил. Вот его отец посылал на смерть безмозглый пролетариат — было. И дядья посылали. А он лично — никого. Даже лозунгов не сочинял…

Он вспомнил, как получил первое задание в отношении Прохорова, бывшего генерального директора крупнейшего оборонного объединения. Он сначала не вникал в подробности, хотя по ходу освоил кое-какие необходимые детали. Этот Прохоров — дважды лауреат, закоренелый сталинист, стало быть, антисемит, противник демократии. Один из тех, кто начал распространять в обществе фальшивку о «завещании Сталина», в котором тиран, якобы, предвидел все будущие зигзаги истории.

Прохорова пытались устранить. Но что-то уж очень деликатничали: ничего не получалось. Или передумали: зачем устранять человека, который несёт ахинею? Дешевле превратить его в идиота, — пусть российцы сами посмеются над сумасбродом. В России это хорошо получается — затоптать того, кто выше других. Лишили собственности, лишили жены — устоял. И не только оклемался, как говорят, а ещё и женился на молодой родственнице, чтобы ей квартирку отписать.

Конечно, его можно было выманить за рубеж и там прижать к липучке, инсценировать убийство, грабёж, кражу, изнасилование — там повсюду наши, которые за хорошие деньги устроят всё, что хочешь. Нет, решили разыграть местную пьеску. На ней, конечно, тоже погрели руки. Гриша Белокопытов придумал хороший сценарий. Он как раз хотел купить квартирку зятю, и ему нужен был хороший куш.

Короче, фиктивный русский филиал фиктивной болгарской фирмы взял этого Прохорова на крючок.

Наглец! Как все они, из прежнего мира. В башке ещё тухлый ветер «социализма» и «всенародной власти». Не сознаёт ни реальности, ни своей обречённости, на что-то надеется. Как увидел его, поразился, что так долго с ним возятся: «Червячок ты, глиста, крантыль тебе полный. И скрежет зубовный ещё будет, и стенания за железными решётками!..» У него сын потом в Чечню загремел, это наши постарались, их там клали ротами, нагоняя страх на тех, кто ещё рассчитывал потрепыхаться. Красно-коричневые ещё помышляли о реванше и считали своей Россию, — так что она может, ваша Россия, если даже в Чечне ей морду мылят?…

Сам Прохоров осторожничал, долго дистанцию держал. А вот его мадама — та сразу влезла в свинячью кучу. Обеими ножками: «Вы, говорит, видите, в каком он сомнамбулическом состоянии? А это великий человек, академик, герой, его заслуги перед Родиной в медалях не измерить. Не крутите, скажите точно, можете сделать поездку или не можете?»

Ха-ха-ха, конечно, но я ей говорю:

— Всё можем, дуся. Только у меня ещё босс имеется, ему понравиться нужно. Сходишь с ним в баньку, мы это дело так обштопаем, что будь здоров… Я, в случае чего, неустойку с него сниму — 3 тысячи баксов, если ты мне две тотчас же отпишешь. За труды. И за заботы.

— Отдам, отдам, не сомневайтесь!.. А что он, ваш босс, на что рассчитывает?

— Ни на что не рассчитывает. Ему покрутиться охота возле голой бабы, от которой сливками пахнет. Он уже и не мужик вовсе, как и я, а так — нечто среднее. Это я про Гришу Белокопытова.

— Тогда я готова.

— А вдруг Прохоров за твою решимость тебя кредита лишит? Он с норовом субъект.

— Моё дело. Если вы три тысячи зелёных гарантируете, то и я гарантирую: пусть сливки руками потрогает…

Я даже удивился: совковская обшарпанка, а какой порыв! Какой пафос! Она помочь Прохорову хотела. Думала, что от «босса» со вставной челюстью хоть что-то зависит. А что от Гриши зависело, если всё было запланированной операцией и мы её только осуществляли? Деньги шли прямиком из Госдепа. Поганые америкашки платили по всем нашим счетам, позволяя себе при этом недопустимую англосаксонскую спесь.

Конечно, они бы дали не три тысячи, а три миллиона, если бы можно было заставить Прохорова работать на Пентагон. Но в том-то и дело, что прожжённый сталинист не выдал бы ни единого военного секрета даже под пыткой, — проверенное дело. Америкашки сами тогда говорили: «Не таскайте к нам больше такого хлама. Они нам только кадры своим фанатизмом портят!..»

Прохоров знал о «завещании». Тогда ещё все говорили, что это фальшивка. Но если, мол, и не фальшивка, всё равно никому ненужный документ. «Хуже крематория, — так выражался Бублик, мой шеф: — Если он попадёт на страницы открытой печати, сталинский бред, нашим голубым мечтам, кругом будет полный абзац!.. На чём основаны наши победы? На спайке и смычке? На деньгах? На влиянии? На умении поднять на любую акцию наш международный актив? На способности нашей высшей власти организовать наши усилия? Без организации нет стратегии, а без стратегии немыслима победа… «Завещание» свидетельствует о полной паранойе «отца народов», о его демонстративном отказе от марксизма и всех прочих убеждений. Он рассчитывал выйти из-под контроля, сгруппировав антисемитские силы… Видать, «дело врачей», которое инспирировал Берия, совершенно изменило личину этого грязного грузинишки!.. Запомни, мы можем быть спокойны только тогда, когда все будут подозревать всех и никакое согласие между нашими врагами станет невозможно. Вот цель, ради которой все средства хороши!..»

Когда мы сели за стол, не зная ещё в точности, как потекут события, я не удержался:

— А вам не приходилось, маэстро Прохоров, встречаться лично со Сталиным? У вас такие награды…

Он взглянул с подозрением:

— Нет, не приходилось.

И я решил поддеть его за живое, это всегда их бесит:

— А жаль… Мы бы сейчас послушали… Всякое мелют про Ёську… Говорят, он был грузинским евреем, как и Берия.

— Многое говорится из чистой пропаганды, — спокойно оспорил Прохоров. И даже зевнул, хотя я видел, что он еле-еле сдерживается. — Нет, евреем Сталин не был… Иначе зачем было евреям выступать против него? Он ведь спас еврейский народ. И поселил этот народ на землях Палестины. За что и получил от него пылкую благодарность…

Гриша покосился на меня и неодобрительно пробурчал:

— Кончай трепаться! Политика исключает бизнес!

— Политика и есть самый большой бизнес, — мрачно заметил на это Прохоров. — К великому сожалению.

Суровый мужик: так и не притронулся к пище. Даже коньяком погребовал, а на столе был настоящий коньяк, которого и при демократии нигде не сыскать, — разве что по ценам, которые и нас кусают.

С этой его «пассией» я быстро станцевался. Дуреха поверила, что ей обломится тысяча долларов и попёрлась в снятую напрокат душегубку, где мы расслаблялись, обкатывая сценарий.

Мы, собственно, никакой своей игры тогда ещё не вели — получили заказ от одной московской конторы. Но поскольку мы были «в доле», старались выбирать своё полностью. Как говаривал мой дядя, работавший ещё при царе в Государственной Думе: «Грех, если ты оставляешь рыба на блюде, даже не ковырнув его вилкой!»

Но тут «рыб» попался скользкий и глупый. Она не приняла наркотического питья, которое ей пытался впендюрить Гриша, умевший косить под простачка, и только когда дело дошло до кульминации, сообразила, что её обманывают. Изящная и будто бы беззащитная куколка с пушистой гривкой ниже пупа тотчас преобразилась. Вся её показушная русская интеллигентность пропала сразу, когда Гриша пошёл на абордаж. Она ударила его в пах коленом, а я получил хук в челюсть, от которого почти оглох.

— Сволочи, сволочи, — орала она в замкнутом пространстве парилки. — Знайте, это вам с рук не сойдёт!..

Гриша обмяк и качался со стоном по полу, а я вызвал охрану.

Любая из русских девах, — это подтверждает мой многолетний опыт, — согласна на любые домогательства, лишь бы уберечь свою жизнь, но эта оказалась такой же сталинской лярвой, как и Прохоров.

Мы держали двух амбалов, правда, склонных к некоторому садизму: они пытали наших врагов.

Едва эта баба увидела их, она бросилась головой на глухую бетонную стену. Фанатичка, как эти палестинцы: раскроила себе череп и тут же скончалась.

Мы даже слегка обалдели. А она сползла на пол, заливая его кровью. В том, что она мертва, не могло быть уже никаких сомнений.

— Тут всё ясно, — сказал один из амбалов, потрясённо, сука, сказал, и они оба вышли.

Гришу, державшегося за синюю мошонку, бил озноб:

— Обоих засранцев надо теперь убрать, они колебнулись, они больше нам не нужны!..

Я знал, что это означает, но не имел права на приказ такого рода. И я отреагировал старой хохмой:

— Главное — ты уцелел. Хейб рейт милори куш хараре, каксказали бы наши люди на планете ХУ-017 через три тысячелетия: зачем слова камню, если никто не хочет убрать его с обочины?..

Я, конечно, хорохорился, но в тот день понял: мы не удержим власти среди людей, которые выставляют свои права и готовы умереть за них…

Картинки чужой памяти

Ради чего живёт человек? Ради счастья, которое всегда с червоточиной? Ради семьи, которая трагически распадается? Ради детей, которые до срока и неблагодарно покидают родителей? Ради мечты, которая так и остаётся далёкой? Ради бренного тела?.. Да, тело нуждается в постоянном притоке калорий и отправлении естественных функций, — без этого оно деградирует, а при деградации уже не способно наполнить до краев сокровищами духовную память.

Но и самая светлая духовная память — слабое утешение при дряхлом теле, в котором угасают уже последние силы. Которое добито тревогами, потерями, оскорблениями и бесконечными страданиями. Нет, память не стареет, но из неё вываливаются, как камни из пирамиды, необходимые блоки… Вспоминается порой то, что не имеет отношения к личному опыту, — это чужое, но давно усвоенное почему-то как своё.

Вот он, Алексей Михайлович, если разобраться, вовсе не Прохоров, а Печко. Отец его, в силу вынужденных обстоятельств, взял чужую фамилию и чужие документы и, может, только потому и уцелел. У него были родные братья, с которыми он так ни разу и не встретился, — боялся навлечь на них беду.

Необыкновенная история отца, человека смелого и честного, вернувшегося с войны с двумя орденами, но без ноги, главную тайну которого он услыхал только в годы «перестроечного» развала, вспоминается всё чаще как своя собственная — удивительно. Но ведь, по сути, всё в жизни удивительно. Даже то, что человек ходит, ест, пьёт, различает цвета неба и земли, что-то ещё соображает и что-то планирует, отстаивает личную честь, даже не задумываясь о том, что это достояние всей нации, всего народа, — тут даже боги мелки и ничтожны…

Со взгорка отворялась панорама на широкое поле, далеко-далеко упиравшееся в чернолесье. Слева за холмом блестел край серой реки, и вдаль уходил просёлок, которым веками пользовались и солдаты, и купцы со своими обозами, и богомольцы со своими торбами. По фиолетовой на фоне изумрудной травы дороге бежала тень — от облака. Тень бежала быстро. И потом вдруг пропала — то небо отворило свой колодец для солнечного света. Какая тишина, какая умиротворённость!..

Где-то здесь, на взгорке, верно, было прежде крепкое поселение, потому что заливисто, оттеняя тишину, кокотала курица-несушка — лениво и вольно. Кургузый скворец, взгромоздясь на кол, к которому, может быть, привязывали бычка или козу, деловито отряхивался — где-то искупался — собираясь выпаривать на солнце кожного паразита.

Ржала кобыла — далеко-далеко уносился звук в безлюдном, но живом пространстве…

И второе воспоминание так же задевало и корежило душу невысказанным, от которого было не освободиться: что же затеяли люди на земле и как же бог, если он существует, допустил до этой кутерьмы, несправедливой, бессмысленной и жестокой?..

Белые отступали. Отбив в течение двух дней четыре атаки свежей дивизии, погоняемой истеричными комиссарами, стойко державшийся пехотный полк внезапно дрогнул и надломился, когда поползли слухи о том, что красные окружают и вот-вот прорвутся к единственному мосту через Каму, тогда никому будет не спастись.

Роты снимались без приказа. Командиры делали вид, что разделяют этот стихийный порыв, хотя прекрасно понимали, что в войсках могли действовать и, конечно, действовали лазутчики и ловкие говоруны-провокаторы Совдепии.

Хотя войска снимались скрытно, всё же красные заметили отход и стали лупить по единственной стеснённой холмами дороге, уходившей на восток; обстрел позволял если не рассеять войска, то дезорганизовать их отход.

Внезапно пошёл сильный дождь, в котором человек теряет привычную ориентацию. Один из снарядов угодил в повозку полевого лазарета. Лошади были убиты, два санитара суетились вокруг раненых, в стороне что-то горело розовым пламенем, и дыма не было, его сбивал дождь, и сумерки уже сгустились.

Солдаты шли, увязая в грязи, чёрными птицами скользили офицеры на конях, где-то впереди застряла пушка, и никто не хотел помочь артиллеристам, пока не вмешался кто-то из офицеров, громкой бранью усовестив торопившихся к ночлегу солдат. Но добрый призыв только усугубил дело: едва продолжилось движение, снаряд угодил в самую середину колонны, — ослеплённые и раненые стонали и кричали в кромешной тьме, полагая, что товарищи уже позабыли о них…

В ноябре 1918 года молодой матрос из Виленской губернии волею случая попал в окружение Александра Васильевича Колчака и прислуживал ему в качестве денщика, а временами и повара до второго января 1920 года. Служил ревностно и верно, почитая Верховного Правителя Всероссийского правительства в Омске за образец бескорыстия и честности.

Колчак заметил искренность, доброту, желание поддержать и помочь и, сам нередко недуживший, не раз расспрашивал денщика о здоровье, настроении, тяготах службы, старался облегчить его судьбу.

Второго января адмирал встал, как всегда, очень рано. Стараясь не разбудить жену, накинул полушубок и вышел из вагона.

Караульный офицер и часовые знали привычки «верховного» и старались не тревожить его дум: ни докладов, ни разговоров.

Заложив руки за спину, Колчак прошёлся вдоль заснеженных путей. Запрокинув голову, смотрел на ночные звёзды, отворявшие бесконечность просторов и тем самым уже как бы укорявшие человека за мелочность и ограниченность всех его замыслов.

Денщик не сразу заметил, что адмирал вышел на мороз без шапки, а, спохватившись, выскочил следом:

— Ваше превосходительство!..

Адмирал не шелохнулся — стоял, глядя в небо, словно там искал ответа на мучавшие его вопросы.

Денщик пробежал по скрипучему снегу, подал в руки папаху.

— Не уходи, — тихо сказал адмирал. — Близится время, когда события потекут вопреки моей воле. Тогда будет поздно разбираться. Уже теперь поздно…

Наблюдательный и умный денщик сразу смекнул, что слышит важное, небывалое и это надобно сохранить для поколений. Время, может быть, сгладило колорит слов, причесало их, как волны причесывают песчаный берег, но суть их осталась тою же, что и была, — в них проступала тревога вселенского масштаба.

— Виновата царская власть перед нами, ох, виновата!.. Вот я кое-что соображаю и вести на смерть и к победе вроде бы научился, но как был слепцом, так и остался. Да и они были сплошь слепцами, потворствовали чужим, губительным замыслам… Бог — только надежда, а не подсказчик. Хоть миллион поклонов бей перед образами, а коли не знаешь, как крепится ствол орудия к лафету, не прояснится. — Он вздохнул. — Доверчивые, открытые и благородные русские люди, чем кончат ныне?.. Важен кусок хлеба, важна свобода, но всего важнее на свете правда жизни. И всякий режим ничтожен и лжив, если не пытается открыть людям глаза, прорвать пелену лжи… Россия-то ведь уже давно в мареве сплошной лжи. И все эти партии, все эти затрибунные горлопаны — бутафория для дураков, а суть действа — иная… Обнаружилось, что и мы кровушку тут проливаем за чужие интересы — людей губим, которые ещё понадобятся, чтобы защитить наши дома, да их уже не будет, — вольготно станет ворам да насильникам… Как получается, что те — среди красных, а эти — среди белых, и интерес у них общий?.. Продана Россия, как давно продана и Англия, и Америка, и трясутся наши вороги только о том, чтобы не упустить свою добычу… Нам отступать уже некуда, попали мы в ловушку в собственной стране, и всемирный Иуда пригвоздит нас к кресту нашей христианской любви и нашего мирского невежества… Сегодня утром, служивый, выпишут тебе нужные бумаги и исполнишь мою последнюю волю, а там уже — Бог тебе судья!..

Мог ли яснее выразиться Колчак, который в самый критический момент обнаружил заговор и среди своих офицеров, и среди своего правительства, и среди чешских легионеров, и среди представителей держав Антанты — заговор, который полностью соответствовал целям иноземной камарильи в Москве и Петрограде, дурачившей и своих сторонников, и весь народ социализмом и грядущим процветанием «вселенского братства пролетариата»?..

На рассвете того же дня переодетый под сибирского мужика денщик отправился в Москву с письмом к какому-то личному другу адмирала, а самого Верховного Правителя, вовлечённого в вихрь заговора, через две недели верхушка чехословацкого корпуса сдала «эсеро-меньшивистскому Политцентру» в Иркутске вместе с 29 вагонами российского государственного золотого запаса за пропуск эшелонов к Владивостоку.

Сколько трагедии скрывает эта преподлейшая сделка, главное в которой никогда не было обнародовано!

А 7 февраля адмирала Колчака, именитого учёного, исследователя Заполярья, организатора борьбы против насильственного революционного переворота, расстреляли без суда и следствия.

Подло и трусливо, что выражало главную суть распространявшейся власти заговорщиков и их невежественных и нетерпимых к инакомыслию пособников из обманутого простолюдья.

В последние минуты жизни адмирал сумел проявить то же бесстрашие, с которым прошёл свою короткую жизнь — он умер в 46 лет. Он держался спокойно и решительно отказался от предложения — завязать ему глаза.

— Ещё чего! Такое недостойно ни нашего звания, ни положения!..

— По вгагам геволюции — пли!..

Он был смертельно ранен на песчаном берегу Ушаковки, стремительного притока Ангары. Тело, в котором ещё спорила жизнь, скрутили верёвками и опустили в прорубь. В сером рассвете расстрелыцики хлестали кружками водку: прихватили с собой целый бочонок. Но водка «не шла»: их потрясло мудрое спокойствие человека, до конца исполнившего долг совести. Они блевали и остервенело матерились, догадываясь, конечно, что все они преступники.

Враги революции главенствовали среди тех, кто кричал о её победоносной поступи, кто действовал от её имени, но немногие, знавшие об этом наверняка, были лишены голосов…

Другая правда стала всё чаще являться Алексею Михайловичу с весны 1978 года, когда он похоронил лучшего специалиста головного КБ. Тот поехал проведать старого отца под Курск да и умер там от кровоизлияния. Прохоров лично вылетел на место — просмотреть документы умершего, выяснить обстоятельства смерти и поприсутствовать на похоронах. Его сопровождали два чина секретной охраны.

Умерший, Пётр Фомич Воронков, был удивительным инженером — экспериментировал целыми сутками. В его лаборатории дважды гремели взрывы, но оба раза он чудом отделывался лёгкими царапинами. Других пострадавших не было, — на время включения установки Пётр Фомич выпроваживал всех из помещений.

Для такого сына Отечества было бы не жалко выделить место и у Кремлёвской стены, но так пожелали его родственники — похоронить в деревне.

Отец Петра Фомича, Фома Петрович, в прошлом школьный учитель, которому было за 70, внезапно обнаружил цепкий ум и поразительную откровенность.

После поминок они вдвоём остались за поминальным столом, который медленно прибирала глухая родственница Фомы Петровича.

— Может, и я виноват в смерти сына, — грустно признался старик. — Я его вызвал-то для чего? Чтобы кое-что рассказать, что лежит на душе тяжёлым камнем…

И — поведал историю, ошеломляющую и почти невероятную.

Хотя, что в ней невероятного?

В 1942 году немцы расстреляли под Смоленском группу еврейских беженцев. Фоме Петровичу удалось спасти одного еврейского подростка. Вырастил его, выкормил. Заботился о нём больше, нежели о родном сыне: чтобы, не дай бог, позднее не попрекнул.

И что же? Определил приёмыша в Московский университет, и с тех пор от него ни слуху, ни духу — ни единого письмеца. И, мало того, наклепал приёмыш-то на Фому Петровича, будто бы он в годы немецкой оккупации был старостой и принимал участие в карательных расправах…

Прохоров хорошо помнит, что лучшего его разработчика почти целый год трясли органы. Конечно, защита директора спасла Воронкова от крайних мер, но кровушки у него попортили — будь-будь. Прохорову положили на стол предписание обкома партии — убрать Воронкова из головного КБ. Если бы он хуже понимал обстановку, он мог бы дрогнуть. Но он не дрогнул…

И пришёл день, когда захотелось разузнать об адмирале Колчаке, защищавшем иную правду, которую не отвергал напрочь и его отец. Захотелось разобраться во всех махинациях вокруг несчастной России, изобличить негодяев, объединённых преступной волей — овладеть чужим государством и присвоить себе его сокровища…

Он собрал много материалов, сделал выписки из сотен разных книг, даже и иностранных, и понял вдруг, обескураженный, что полной правды в бумагах нет, — она до того проста и вместе с тем до того сложна, что требует, быть может, для уяснения всей человеческой жизни, какого-то особого знания, мимо которого скользит и образование, и наука. «Вот ведь какая необъятная хитрость: знаешь про всё это, но оно настолько подлое и противоречащее человеческим понятиям, что не хочется верить. И это — главное, что уберегает ложь и подлость…»

Он хорошо понимал, томясь и беспокоясь, что именно на этой одноклеточной простоте, наглой лжи и беспощадном подавлении инакомыслия и держится нынешняя власть мировых заговорщиков, — теряются в беспомощности люди, осознав Правду, но бессильны передать её другим, ибо она предполагает не только иные знания, но и мощный авторитет изрекающего их, — каким авторитетом располагает в наше время честное сердце, которому противостоит мировая индустрия пропаганды, тысячи вышколенных негодяев, пользующихся самой современной коммуникационной техникой и действующих по всем психологическим законам внушения и зомбирования?

Ещё и другое прожигало горечью, и это было истиной причиной беспокойств: можно ли вообще сопротивляться наступлению заговорщиков, умело сталкивающих всех лбами и остающихся на плаву — в качестве посредников и судей?

Он так и не сумел докопаться до фактов, которые приоткрыли бы свет на махинации этих бандитов: каким образом Колчак или Деникин рассчитывались с «союзниками» за поставку складских запасов старого оружия и старого обмундирования? От источника к источнику схема расчётов двоилась, троилась, а то и вообще пропадала. Было ясно, что мошенники драли втридорога с несчастной, вновь оккупированной иноземцами России, но — как? Выяснилось, что существовали совершенно разные документы о количестве золота в каждом вагоне, и разбежка была потрясающей — растащили собственность русского народа, которую он никогда не видел и никогда не увидит…

Негодяев интересовали власть в России и сокровища России, потому им была необходима гражданская война, — чтобы потопить в крови всех, кто мог препятствовать их диктатуре.

Первым, кто мог встать на их пути, был Ленин, запрограммированный для выполнения интересов, лишь номинально связанных с интересами российского общества. После захвата политической власти он был уже не нужен, как был совершенно необходим для её победы. Главной фигурой сделался Лейба Бронштейн-Троцкий, имевший глубокие связи с финансовым капиталом в США и оттуда командированный в Россию.

Прогремел выстрел Фанни Ефимовны Каплан. Но получилась небольшая осечка — Ленин был покалечен, но остался жив.

Однако выстрел исполнил своё второе назначение — положил начало красному террору как главному мотору гражданской войны и всей «социалистической революции». Отныне путь для любых убийств и насилий был открыт. { Покушение на Ленина в то время значило столько же, сколько разрушение зданий Всемирного торгового центра в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года — это событие тоже развязало руки для репрессивных действий по всему миру — Примеч. автора.

}

Тщательный разбор всех обстоятельств мог бы показать, что разные революционные партии в России обслуживали одни и те же интересы, и потому Каплан была расстреляна без суда и следствия по личному приказу одного из главных действующих лиц закулисы — Янкеля Свердлова.

Чтобы пролить свет на действия так называемых «белых», тоже обманутых жертв нерусской революции, надо было бы предварительно раскопать корни вселенского заговора против всего мира, заговора, который вдохновлялся химерами больного воображения.

Но это было уже непосильно для каждого, кто занят тяжёлым повседневным трудом…

Откровения Вождя

И была ещё одна встреча со Сталиным.

Она последовала через несколько дней после первой. Видимо, вождь приглашал поодиночке каждого из тех, кто занимался важнейшими разработками оборонного характера, потому что в Москве задержали не только меня, но и Митю Н., которого я встретил в те дни на улице, зная, что он собирался как можно быстрее укатить к себе на Украину.

Теперь встреча состоялась в Кремле, но не в кабинете вождя, а в каком-то небольшом зале с высокими потолками, два окна которого упирались в глухую стену противоположного строения.

Я еле-еле дождался вечера. Смеркалось, и брался нешуточный мороз, когда я прибыл туда, куда было назначено.

От Боровицких ворот меня сопровождал в синих сумерках молоденький капитан, молчаливый и стремительный, так что я был занят в мыслях своих более всего тем, как бы поспеть за ним, не запомнив вовсе, в какое здание мы вошли и по каким переходам двигались.

У последнего поста капитан тихо представил меня генералу, плотному и тоже немногословному крепышу.

Меня ввели тотчас.

Сталин — в военной форме — сидел на диване, читая книгу, которую и положил тотчас раскрытой лицом вниз подле себя.

— Здравствуйте, Алексей, — просто сказал он, приветствовав меня кивком головы и вставая навстречу. — Чаю с морозца?.. Нет, так нет, хозяин — барин… Прочувствовали ли вы всю серьёзность моих слов, сказанных тогда, на даче?

— Так точно, товарищ Сталин, — я невольно вытянулся по стойке «смирно». — Много мыслей бродит в моей глупой голове!.. Чтобы не проворонить потом, нужно как можно больше сделать теперь…

— Да Вы садитесь-садитесь, — Сталин указал на кожаное кресло. — Садитесь и чувствуйте себя непринуждённо… Мы с Вами дома, и то, что дом хотят отнять у нас ловкие дельцы, ничего не меняет. Борьба в этом мире — может, и ненормальное, но неизбежное явление… Это Вы верно сказали: в настоящем следует делать как можно больше для будущего… Меня беспокоит завтрашний день страны.

— Что может нам угрожать? Большинство народа — горой за народный строй. У нас армия, органы безопасности, мощная разведка. Да и Вы, товарищ Сталин, смотритесь ещё орлом!..

Сталин усмехнулся. Легко прошёлся по мягкому ковру. Я обратил внимание на то, что воротник его кителя был застёгнут на оба крючка, и подумал, что пожилому уже вождю приходится постоянно обременяться, чтобы побуждать к напряжённой работе сотрудников громоздкого государственного механизма. Было видно, что он не даёт себе ни малейших послаблений.

— Сталин не столько марксист-ленинец, сколько прежде всего реалист, — сощурившись, с прежней усмешкой сказал Сталин. — Никакое развитие не может быть беспредельным. То, что достигает пика, неизбежно начинает деградировать… У нас слишком много врагов, способных затормозить процесс… Я могу принять сто решений, и всё окажется пустой затеей… Единственное, в чём я уверен: созданная нами держава даже при самом худшем варианте будет разваливаться ещё сто лет. За это время по кремлёвским коридорам пробегут с лаем не только дворняжки и шавки политического театра, здесь появятся, вероятно, и могучие последователи глубоких замыслов… Эти стены взывают к совести… Но это не стихийный процесс… Я никогда не ставил на стихию. Все главные факторы предстоящего развития мы обязаны создать сами. И многие из этих факторов созданы.

— Иногда мне кажется, что мы несколько преувеличиваем, что ли: всё у нас кругом враги да враги. Неужели и друзей нет?

— Друзья есть, — Сталин пристально взглянул на меня. — Друзей много. Но врагов ещё больше, так что мы не преувеличиваем. Наоборот, мы преуменьшаем… Пожалуй, следовало бы отправить в тюрьмы и в зоны принудработы гораздо больше нарушителей наших законов… Может, в два раза больше. Но реальность такова, что мы вынуждены сажать примерно 60 процентов безвинных советских людей, чтобы посадить 40 процентов врагов, хотя я требую сажать только врагов… Большой и сложный вопрос, отчего так происходит. Но если я ничего не могу переменить, не поснимав сотни голов, значит, тут действует фактор, противоположный моим усилиям… Мы немалого достигли в результате победы. Однако умеем ли мы слышать наш многострадальный народ? Думаю, что нет. Вокруг власти создаётся всегда почему-то «интернациональный пузырь», сквозь который проходят голоса ловких холуев и комедиантов, но не проходят голоса истинных патриотов. И хотя я поддерживаю атмосферу сугубо партийных отношений на всех уровнях, патриотов шельмуют как наиболее примитивных и бездарных граждан. Вот она, лазейка для перерождения… Весь империалистический мир заинтересован в том, чтобы решающие позиции в нашем государстве заняли резонёрствующие жулики и конферансье… Они непременно свалят свою лень, подлости и преступления на Сталина. Как же — «тиран», «диктатор», «единоличный правитель»… Не думайте, что я не знаю ни сомнений, ни уныний, ни разочарований. Я вижу яснее других, что толща лжи в мире не убывает, но увеличивается. Судьба отдельного человека всё менее весома, хотя о ней могут болтать часами… Вот, Вы присутствовали на обеде… Высшие чины разошлись, ковыряя в зубах и калькулируя свои расчёты. Им проще. А у меня на руках — государство. И его хотят отнять не только враги, но и эти — «друзья»…

«О ком это, о ком? — подумал я. — Он, наверно, перепутал: за нашим застольем не было никаких партийных и государственных деятелей, а те, что присутствовали, — надёжные слуги сталинского дела…»

— Или Вы думаете, я не знаю о дикостях, которые творятся в стране? — продолжал Сталин. — Одни мною прикрываются, другие считают меня виновником. Но всё это невежество — следствие нищей жизни… А пуще — махинации и интриги тех, которые умеют обирать даже голых… Моя задача — не кричать о правде и справедливости, а организовать жизнь государства так, чтобы мы не рассыпались и отбились, если опять произойдёт нападение. А оно неизбежно произойдёт!.. Я всесилен, но я и раб обстоятельств… Они сознательно простирают интернационализм до космополитизма. Запомните, это будет основой всех политических кампаний: протащить в СССР космополитизм и расколоть наши народы, потому что вслед за космополитизмом неизбежно придёт национализм, который окончится сдачей всех позиций.

— Евреи распространяют слухи о том, будто Сталин ненавидит евреев, — осторожно заметил я, не зная, какой будет реакция вождя.

— От людей всех национальностей я требую одного и того же, — глядя в слепое окно, устало сказал Сталин: — честного служения социалистической Родине, понимания, что равенство и справедливость могут быть достоянием только тех людей, которые едины в своей приверженности великим идеалам… Увы, человек повсюду слаб и платит очень высокую цену за свои химеры. Более того, вынуждает платить других… Из всех химер самомнение и избранность — самые опасные. Иудеи всегда считали, что именно они вправе брать мзду и при рождении человека, и при его бракосочетании, и при его смерти… Они убедили себя, что они народ священников. Но таких народов нет.

Сталин опустился на диван. Дотронулся крупными, узловатыми пальцами скорее крестьянина, нежели тончайшего стратега политической науки, до моего колена:

— В мировом подполье существует два подполья. Они действуют и у нас. Подполье бездарной «элиты» и подполье безответственных, психически неполноценных «революционеров». Оба служат одному хозяину, но их не сливают в единое движение, потому что хозяину нужно поджать то вверху, то внизу… Октябрь был подготовлен не нами. Или нами — с подачи этого хозяина. Февраль понадобился ему для того, чтобы укрепить господство черни над наличной элитой. Когда же элита была раздавлена, он сообразил, что чернь в России усмирить может только чернь. Все мы, и Ленин в том числе, плыли по течению… Это течение мне удалось остановить лишь перед самой войной… Но какой ценой! Никто не знает, что я десятки раз находился на волоске от смерти. Но я знал: или они — или мы…

Я плохо понимал эти слова, быть может, раскрывавшие великие тайны… «Кто этот «хозяин»? И почему Сталин и Ленин «плыли по течению»?..»

— Мировую политику определяли не только Гитлер, Муссолини, Даладье или Черчилль… Газета, любая газета остаётся ядовитым платком, утирающим сопли безграмотному и суеверному люду. Любая теория, не исключая и нашу, — условность, позволяющая как-то трепыхаться рыбам, которые уже попали в кошель… Они обнюхивали меня все эти годы и, наконец, убедились, что Сталина не подкупить и не согнуть силой. Теперь мы вышли на прямое единоборство…

Он замолчал, и я посчитал невежественным не проронить ни единого слова.

— У меня нет и не может быть мнения, отличающегося от Вашего… Ставьте конкретно задачу. Я выполню её.

— Этого мало. Вы должны понять, что страна входит в новую фазу без Сталина. Но ей нужно сохранить основные его подходы, чтобы не рассыпаться и не стать добычей шакалов… Есть природа технической конструкции. Она использует естественный процесс, придавая ему необходимую направленность. Полёт пули или ядерная реакция… Есть природа общественной стихии. Она менее заметна для глаза, нежели заводы, станки, поля, реки, горы и животные. Но и в этой природе действуют свои законы, свои бактерии, идут свои дожди и светит своё солнце. Эта природа точно так же может давать порции гигантской энергии или поглощать энергию существующих конструкций… Какими бы ни были реформаторы, творцы новых укладов, они бросают только зёрна, а поля создают эти несметные силы самой общественной природы… История в любом случае катится по крови живых существ, по их судьбам, по их воле, озарению и чистоте помыслов… Нежелательно, грустно, но иначе не бывает…

Непростые слова. Их следовало хорошенько запомнить, чтобы позднее обдумать наедине.

— Не могу даже допустить, что мы в какой-то степени обречены.

— Не в какой-то, а в той степени, когда все традиционные усилия по сопротивлению практически бесполезны!.. В сказках читали? Срубил богатырь голову чудовищу, а на её месте — три новых. Это не чепуха, придуманная наивным и примитивным племенем. Это иносказательное выражение важнейшего диалектического закона, о котором Маркс и прочие и понятия не имели, а если имели, то умолчали вполне умышленно… Я уже немногое могу сделать даже с помощью репрессивного аппарата, ибо враг совершенно перекрасился. Он принимает тотчас именно те формы, которые уберегают его от удара. Он опирается на многочисленных сообщников, готовых бездумно выступать против наших законов. Мне плохо, значит, «всё плохо»… Они наворовались, наелись, им теперь «свободу» и «славу» подавай!.. Тогда как у бедного большинства пока нет и не будет в ближайшее время ни свободы, ни славы. И брюхом будут рассуждать и оценивать политику, как и прежде. Всё наше просвещение здесь — курам на смех… Враги меня уничтожат, едва я тяжело заболею. И всё моё наследие будет профукано, потому что поддержать единство народа без ещё большего насилия они не сумеют.

— В обществе говорят, будто Вы не щадите русских.

— Ложь!.. Я более русский, чем многие русские, и тому есть своё объяснение. Я не щажу никого, потому что хотел бы создать задел прочности государства. Но чем больше я тут делаю, тем ужаснее бреши, которые открываются… Разрушение семей, усиленное страшной войной, ведёт к разрушению нормального сознания: нездоровые люди любят тех, кто их ненавидит, и ненавидят тех, кто их любит. В стране уже теряется святое отношение к труду, особенно среди малых народов, привыкших к подачкам за время войны — в них ожили инстинкты национализма, они склонны к тому, чтобы превратить спасшую их Россию в объект грабежей, в страну рабов и проституток… Война ударила не только по мужчинам, самый жестокий удар она нанесла по женщине, по семье. Особенно по русской, украинской, белорусской… Страна стоит перед агрессией, с которой бессильна справиться армия: перед агрессией малых народов. Она разжигается и подогревается. Если мы дадим слабинку, они наводнят органы снабжения и торговли и, заполучив деньги, путём подкупа захватят всё остальное: академические институты, органы госбезопасности. Партия падёт под их ударами, потому что они не выносят порядка, не выражающего их непосредственных клановых интересов… Смотрите, пьянство уже не считается падением, это всё более образ жизни и быта многих людей. На очереди — гашиш, опиум, проституция, педерастия. И это всё — обычные, хорошо известные истории орудия развала государства, нации… Мелкая моль пожирает царскую шубу… Великий русский народ в муках сокрушил великую Германию, чтобы в стране оживились поползновения к господству со стороны ничтожных племён торгашей и проходимцев. И эта агрессия не знает никаких норм и ограничений, её жестокость превосходит все границы… Мне досталась страна со сложившейся системой управления. Кровавой и дикой. Никто не сумел бы изменить её сразу, если бы даже и пожелал. В стране, лишившейся своей элиты, бедной, с узким слоем общей культуры, при бездорожье и отсутствии связи только страх немедленного наказания мог заставить повиноваться, и я понимал это, как и то, что немедленный переход страны, где народ организован только принуждением, к полной свободе — разрушителен и потому нежелателен: плоды такого перехода достались бы, бессомненно, не труженикам, а прежде всего паразитам… Хотя столь же разрушительным будет и переход от свободы к диктатуре, если он когда-либо последует… Куда ни кинь, всюду клин… Я верил и верю в возможность идеального. Идеальное — душа Природы. Но разве в эту возможность верят все те, кто рядом со мной?.. Я был и остался кочегаром системы, созданной теми, кто делал свою «революцию». Изменить ничего я не мог, меня тотчас же объявили бы «изменником Родины» и «предателем революции». И, конечно, объявляли и объявляют. Но я использовал существовавший репрессивный аппарат, чтобы освободиться от цепкой власти негодяев, вновь закабаливших трудящихся. В конце концов, я развязал себе руки. Но надолго ли?.. Если мы не закрепим своё положение как народа героев, измеряющих тысячелетиями и оперирующих масштабами континентов, мы останемся рабами, среди которых не будет услышан ни один голос в защиту чести…

Сталин некоторое время молчал, опустив голову. Но когда повернулся ко мне, я вздрогнул от вспышки неизъяснимо трепетного чувства — то ли гордости, то ли благодарности и глубочайшего преклонения: глаза его испускали почти, видимые лучи энергии. Казалось, будто электроны его души враз перешли на новую, энергетически более мощную орбиту. От него исходили волны тепла и успокоения.

— Что знают о Сталине?.. «Вождь, продолжатель дела Маркса и Ленина»? Это всё лозунги для несчастных, которые пока не способны подняться на новый уровень познания... Вы слыхали что-нибудь о говорящих муравьях?

— Никогда — ничего подобного.

— Некий русский профессор проводил в осаждённом Ленинграде опыты… По моему указанию ему дали несколько пайков, чтобы он мог укомплектовать свою группу… Он установил, что существуют «говорящие муравьи» и даже подсчитал количество сигналов, которыми они обмениваются. Это и звуки, и вариации запахов, и жестикуляция усиками… Более 400 сигналов, почти столько же, сколько содержит словарь аборигенов, которых раньше наблюдали на Борнео и Суматре… Так вот, люди пока — всего лишь враждующие между собой, говорящие муравьи, которые придумали азбуку и пишут историю, не зная, что это такое…

«Жестокий взгляд», — подумал я.

— Да, жестокий взгляд, — кивнул Сталин, пристально глядя мне в глаза. — Взгляд разбойника… Но кто доказал, что взгляд разбойника, который исключается нашей традицией и моралью, менее отвечает суровой истине ужасного положения человека?..Когда в мои руки попали материалы о буднях в том же голодающем Ленинграде, я поверил в то, что иногда поведение разбойника больше отвечает условиям нашего невежественного и бесправного существования, нежели вылинявшие речи религиозных проповедников… Родители съедали детей, а потом — того, кто был более слаб и менее подл… Не было заповедей, которые остались бы ненарушенными. В городе действовали банды. Они выслеживали детей, молодых мужчин и женщин и разделывали их «на котлеты»… Некий тип по кличке Арончик зарезал более сорока детей. В подвалах многоэтажного дома, который он присвоил, подкупив за несколько банок тушёнки работников горсовета, нашли 600 килограммов золота и несколько ящиков драгоценных камней… Традиции в родоплеменной жизни были призваны гарантировать выживание рода или племени. То же — относительно культурных традиций народа. Но если жизнь неузнаваемо изменяет исходные условия существования, необходимо тотчас менять традиции, иначе они сделаются причиной гибели… Я не оправдываю подлости, я предлагаю бесстрашно взглянуть в лицо действительности… Народ — это не капитан на мостике, поклявшийся уйти под воду вместе с тонущим кораблём… Народ обязан выжить любой ценой, и не просто выжить, но и сохранить свои ценности… Когда поднимаешься над всем этим и не находишь в небесных сферах существа, которое всем руководит, всё определяет и всех рассуживает, становится ясно, что тетива наших воззрений слишком слаба, чтобы поразить стрелой нынешних хищников… Философию нужно непрерывно менять, как линзы в очках, пока глаз не увидит ясно тех предметов, которые мы обязаны видеть… Так что не думайте, что Сталин — только марксист. Он марксист постольку, поскольку этот сведённый в систему бред пока позволяет организовать и повести массы, более или менее правдоподобно объясняя им окружающие события… Философия должна быть иной, и она будет иной… Надо продержаться 50 лет, всего лишь 50 лет, и тогда Истина, только Истина будет определять события истории… Мы переменим всю философию и выбросим марксизм на свалку… Я могу продержаться ещё лет десять, могу быть убит или отравлен уже завтра… У меня нет иллюзий относительно моего политического окружения. Но и у моих врагов тоже нет иллюзий: после моей смерти они устранят, осмеют и затопчут прежде всего тех, кто готов нести моё наследие дальше. И не потому, что это наследие в каждой своей клетке уже отвечает Правде, а потому, что только с этим наследием возможна Победа… Иначе — гибель, и все жертвы, неисчислимые жертвы, которые принёс наш народ на алтарь победы, окажутся напрасными, и судьбы миллионов утратят всякий смысл. Этого допустить нельзя. Ни в коем случае… Вот отчего вы здесь… Вот отчего вам доверяется ответственная миссия сбережения наследия — до нашей окончательной победы… Это вечная проблема дряхлеющей власти. Но я не верю в то, что она неразрешима для честных и справедливых. Она разрешима, и я уже построил свой незримый Ковчег Спасения и Победы, где каждой «твари» — по паре… Такой ковчег, кстати, создал и Адольф Гитлер, который глубже всех разбирался в проблемах глобального свойства. Но я вижу, как его ковчег сегодня ломает англо-американский интернационал. Он переменит наследственное ядро германской нации. Боюсь, что эта нация более не возродится. Она возродится, если мы победим. Если мы проиграем, она погибнет. Великая нация, которая, как и мы, способна усваивать справедливость и правду.

Меня охватило предчувствие бесконечного горя, которое должно было совершиться:

— Это был могучий противник.

Я имел в виду Гитлера, но Сталин истолковал мои слова иначе.

— Это героический народ. На сегодняшний день, может быть, единственный героический народ… Я не раз почти плакал от досады, что мы вынуждены сражаться с народом, который только и способен прежде других понести новую мировую философию… Я завидовал Гитлеру: он мог, но не сумел взять от своего народа и половину его великой жертвенности… Опираясь на полководцев, я призван был увязать в единый замысел усилия десятков миллионов людей и кое-как справился с этой задачей. Возможно, лучше, чем это сделал бы кто-либо другой… Но моя победа — это личная победа над фюрером… Это был крепкий орешек. Мистицизм, подняв его, урезал его потенциал… Мы оба, — и Гитлер, и я — использовались в чужих геополитических планах. Враги знали, что если бы мы соединились, от них полетели бы только пух да перья… Я написал об этом Гитлеру. Он оказался слишком самоуверен, чтобы правильно истолковать мои слова. Он сделал вид, что письмо — не подлинное. Я написал ещё раз. И не утаил своего превосходства в понимании событий. Он был подавлен моим письмом. Наша агентура в окружении Гитлера сообщила, что он несколько раз перечитал моё письмо и у него случился сердечный приступ. Его откачали, и он сказал: «Конец, кампания проиграна»… Я писал о том, что Провидение — свойство самой материи, что материя оттого и божественна, что способна к контролируемому саморазвитию и в принципе отвергает все попытки воздействия на неё. Человек может взломать дюжину из миллиона её сейфов, но использовать похищенное с пользой для Природы всё равно не сумеет. «Что мы знаем о своих врагах? — писал я. — Или о тех, кого мы причисляем к врагам? Ведь, скорее всего, и они неосознанно служат Провидению, повышая или понижая наши шансы. Мы можем заменить кровь любимой женщины на самое превосходное вино, только она тут же скончается… Мы можем отменить смерть и гибель, но кто же станет поддерживать в мироздании равновесие?..» Я напомнил Гитлеру о законе фараона Уфру.

— Не слыхал о таком.

— Закон прост в восприятии, но сложен в использовании. Возьми камень и брось в лужу — пойдут круги. Весь мир подобен огромной луже. Мысль или учение, которое потрясёт умы, разойдётся кругами и достигнет даже и самого отдалённого места. Весь секрет в том, чтобы поднять наибольшую волну. Национал-социализм не мог соперничать с марксизмом, для которого выбрали необъятную «лужу» России… Но через 50 лет всё переменится… Политические силы, которые сумеют выработать новые мощные идеи и успешно забросить их в «лужу» мира, займут господствующее положение…

Волевой, сильный и смелый человек, я дрожал, как мокрый цуцик, слушая Сталина. Он хорошо понимал моё состояние, но не щадил моих чувств.

— Все мы, советские люди, можем оказаться в чрезвычайных условиях, окружённые превосходящими силами противника. Это я усвоил… Могут быть разрушены все надежды… Мы обязаны сохранить волю и боеспособность даже и в этих условиях и прорваться к новой философии… Сейчас меня интересует другое… Это важно, мне бы не хотелось чувствовать себя блошкой, ползущей по краю зелёного листа… Насколько обыденное сознание указывает на истину мира?

— Вопрос настоящего мужчины, — кивнул Сталин. — Чтобы действовать успешно, человек всегда должен стремиться к наиболее полной истине… В том, наверное, и проявляется прежде всего божественность мира, что его внешний вид вполне свидетельствует о его сущности. Конечно, чем более умудрёнными глазами смотрят, тем больше видят. Но и для обыденного сознания знаний вполне достаточно. Каждый должен брать только то, что ему принадлежит по природному закону, — вот главное. Но и у этого положения нет ни начала, ни конца…

Расстрел под Смоленском

Не туда они гнут, наши вожди, ничего у них не выйдет, не туда ведут, не тем прельщают несчастное наше племя…

Сколько ему было в 42-м? Восемь лет. Но выглядел он как пятилетний. На еврея он был не похож. Но у немцев был нюх на евреев, не у всех, конечно, но у тех, кто осуществлял этот «план возмездия» — Endlosung, окончательное решение. Они угадывали жертву и не испытывали к ней никакого сочувствия. Но разве евреи когда-либо испытывали жалость к своим врагам? Пусть не всегда убивали, но грабили до нитки, лгали в глаза, клянясь именем Бога, предавали и продавали, толкали на самоубийство и отчаянное падение в разврат, пьянство, ужас бездомности и бродяжничества…

Он оказался в колонне с отцом и бабушкой по матери Фридой, самой матери и братьям удалось эвакуироваться на армейской машине в дни разгрома и отступления, — оказался знакомым политрук, который потеснил раненых ради двух еврейских семей, — от них он, правда, взял «на память» золотые часы знаменитой швейцарской фирмы.

Их гнали от Смоленска, и что их ожидало, никто не знал — в спасение уже не верили…

Он помнит огромное рыжее поле, упиравшееся концами в колючий, сухой, грязный ельник, — сжатое уже хлебное поле с подростом новых трав и просёлок, по которому, вероятно, в непогодь прошли танки, — так и остались гребни затвердевшей в камень земли, — по ним было больно ступать даже в летних туфлях.

И на самом краю дороги, за редкой цепью конвоиров, — встречная колонна мирных жителей, но уже русских, — старики, женщины, дети — постарше и совсем малые, зловеще безмолвные, почерневшие от долгого пути и лишений.

Колонну евреев остановили напротив колонны русских, только по другую сторону дороги.

Глухо протявкала овчарка, и стало слышно, как высоко в небе поют птицы. Он, Сёма Цвик, не разбирался в пернатых, но на сей раз захотелось увидеть, что же это за птицы, способные так умиротворённо стрекотать в вышине, совсем не замечая того, что творится внизу. Глаза ослепили лучи солнца, но всё же он заметил высоко в небе дрожащих, словно на резиновых подвесках, птиц, — для чего они там кувыркались?

Это всё — единый миг. А потом бабушка Фрида, растрёпанная, седая старуха, меловое лицо которой было усеяно старческими пигментными пятнами, принялась повторять, то по-русски, то по-еврейски, ч


Содержание:
 0  вы читаете: Завещание Сталина : Эдуард Скобелев  1  От автора : Эдуард Скобелев
 2  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Картинки памяти : Эдуард Скобелев  4  Что же ты выжужжал? : Эдуард Скобелев
 6  Откровения Вождя : Эдуард Скобелев  8  Во всех невежественных судьбах нет смысла : Эдуард Скобелев
 10  На смертном одре : Эдуард Скобелев  12  Сёма Цвик : Эдуард Скобелев
 14  Закон общей могилы : Эдуард Скобелев  16  Маара : Эдуард Скобелев
 18  Встреча с Вождём : Эдуард Скобелев  20  Что же ты выжужжал? : Эдуард Скобелев
 22  Откровения Вождя : Эдуард Скобелев  24  Во всех невежественных судьбах нет смысла : Эдуард Скобелев
 26  На смертном одре : Эдуард Скобелев  28  Сёма Цвик : Эдуард Скобелев
 30  Закон общей могилы : Эдуард Скобелев  32  Маара : Эдуард Скобелев
 34  ЧАСТЬ ВТОРАЯ Усекновение главы святого Августина : Эдуард Скобелев  36  Стефаний Иванович Чекпуляев : Эдуард Скобелев
 38  Цветок душистых прерий : Эдуард Скобелев  40  Застольные разговоры : Эдуард Скобелев
 42  Убивают убийц : Эдуард Скобелев  44  Вольдемар Гаврилович Дербандаев : Эдуард Скобелев
 46  Ищейки выходят на след : Эдуард Скобелев  48  Последний долг — достойно умереть : Эдуард Скобелев
 50  Поступь времени : Эдуард Скобелев  52  Пальцем в небо : Эдуард Скобелев
 54  Ни с кем не чикаться : Эдуард Скобелев  56  Главное — обобрать противника идейно : Эдуард Скобелев
 58  Говорит Сталин : Эдуард Скобелев  60  Король русского Хохмоленда : Эдуард Скобелев
 62  В садах наших грёз : Эдуард Скобелев  63  Последний долг — достойно умереть : Эдуард Скобелев
 64  Приложение : Эдуард Скобелев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap