Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА 3 : Аманда Скотт

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38

вы читаете книгу




ГЛАВА 3

Париж

Август 1556 года


Париж плавился в лучах летнего солнца.

Дым от костров, на которых готовилась еда, висел, точно одеяло, над черепичными крышами, вонь канализации пропитала улицы. Жизнь почти остановилась. Улицы и переулки, вьющиеся по обоим берегам Сены, ждали дождя, или ветра, или, если на то будет воля Господа, и того и другого, чтобы очистить воздух и промыть канавы.

Однако жизнь текла вне зависимости от холода или жары, существовали вещи более важные, нежели погода: например, смерть и рождение. Вот почему Седрик Оуэн, известный всем окружающим под именем месье Дэвида Монтгомери – якобы шотландца, ярого приверженца великого короля Франции и его союзника Папы, – был вынужден принимать невероятно тяжелые роды.

Четвертые с тех пор, как он приехал во Францию. Первые прошли прекрасно и создали ему репутацию среди уличных бродяг, которых он лечил. Вторые роды он принимал у жены портного, однажды пришившего шнурки с металлическими наконечниками к панталонам месье де Монпелье, какой-то мелкой сошки при дворе.

На третьи роды его вызвали ночью, из постели, мужчина прискакал верхом, вооруженный шпагой. Женщина была его любовницей, она лежала на белоснежных льняных простынях, частично разорванных на полосы, чтобы остановить кровотечение. То, что она осталась в живых, считалось чудом и приписывалось тому, что Оуэн категорически отказался использовать пиявок. Выяснилось, что ее любовник являлся кузеном месье де Монпелье и занимал более солидное положение при дворе.

Таким образом, без особого желания и усилий с его стороны, если не считать того, что он делал свое дело, днем двадцать шестого августа, меньше чем через три недели после прибытия во Францию, когда Венера находилась в средней точке Весов, а Юпитер в трине к Марсу, Седрика Оуэна позвали к придворной фрейлине, у которой начались схватки на месяц раньше срока, и, судя по охрипшим от воплей женщинам, она должна была произвести на свет кролика или еще того хуже.

Конечно, не кролика, но кого-нибудь ненамного лучше. Обнаженный по пояс Оуэн лежал на полу у изножья кровати, закрыв глаза, чтобы лучше «видеть» пальцами, которые находились внутри роженицы, в том месте, где лежат младенцы. Он нащупал плохие новости.

Он вполне прилично говорил по-французски, а его акцент обычно принимали за шотландский.

– Мадам, – сказал он, – я нащупал две головки. Вам предстоит родить близнецов. Будут ли они жить, я не могу сказать, но точка Фортуны, если рассчитывать ее современными методами, сейчас находится в созвездии Близнецов, а это благоприятный знак.

Ее лицо практически скрывал огромный живот, но она посмотрела ему в глаза, и он ответил ей самой сострадательной улыбкой, на какую был способен, зная, что этот момент важнее даже, чем само зачатие, и не желая его портить.

Оба ребенка расположены на одинаковом расстоянии от выхода, поэтому мне придется отодвинуть назад одного, чтобы другой смог выйти. Могу ли я получить у вас и вашего мужа позволение решить, кто из них появится на свет первым?

Это был совсем не праздный вопрос; судьбы строились и рушились на основании порядка рождения. Оуэн ожидал, что супруги будут колебаться или захотят принять участие в обсуждении. Он ощупывал головки, стараясь оценить все три элемента, составлявшие их природу, и отыскать признаки, которые позже можно будет выдвинуть в качестве доказательства, что один из детей сильнее.

Ему показалось, что у одного есть небольшая шишка на макушке, которая могла указывать на влияние Меркурия, и он решил, что этого достаточно. Ощупывая другую головку, чтобы убедиться в том, что не совершает ошибки, он вдруг заметил, что вокруг него воцарилась глубокая тишина, вызванная вовсе не тем, что родители не могли принять решение.

Снова открыв глаза, он огляделся по сторонам и увидел, что собравшиеся в комнате люди лихорадочно осеняют себя крестным знамением, особенно Шарль, юноша, совсем недавно ставший мужчиной и объявивший себя отцом детей. Его лицо посерело, он прислонился к оштукатуренной стене и безостановочно крестился.

Оуэна никогда особо не впечатляло сочетание юности и богатства, так часто встречавшееся при королевских дворах. Он позволил себе заговорить более резко, чем обычно во время родов.

– Сир, Бог может направить мою руку, но мне нужно получить ваше разрешение, прежде чем я начну действовать.

Судя по реакции окружающих, его слова могли быть произнесены на португальском или английском. Наконец юноша проговорил тусклым, ничего не выражающим голосом:

– В июне королева родила близнецов; девочку и мальчика. Девочка умерла во время родов. Мальчик, Виктор, поручен заботам лучших лекарей страны. Одни из них говорят, что он выживет, большинство в это не верят. Мы не можем произвести на свет близнецов. Король посчитает это дурным знаком.

Оуэн вынул руку из узкого родового канала и посмотрел на мать, чьи глаза были едва видны из-за огромного живота. Он прочитал в ее взгляде страх, но причиной были не предрассудки двора, а опасение за детей и боль, которая терзала ее тело.

Он положил окровавленные руки так, чтобы она их не видела, но почувствовала утешительное тепло, и обратился прямо к ней:

– Мадам, вполне возможно, что внутри вас находятся трое детей. Такие случаи известны. Но даже если это и не так, мы должны позволить им увидеть свет дня. Король Анри человек разумный, и я сомневаюсь, что он посчитает появление на свет ваших детей дурным предзнаменованием для своего сына.

Он увидел, как она пытается что-то сказать, но не смог различить слова. Она облизнула губы сухим языком и предприняла новую попытку:

– Делайте то, что вы должны. Поступайте по собственному усмотрению.

Решимость, читавшаяся в ее взгляде, была именно тем, что когда-то заставило Седрика Оуэна выбрать именно эту профессию и что не позволяло ему от нее отказаться, несмотря на идиотизм окружающих, предрассудки и чуму. В груди у него возникло диковинное и одновременно знакомое ощущение, и он послал самую сообразительную служанку за горячей водой и чистыми простынями, а сам обратился к живущему в его сознании голубому камню, который определял его дорогу в жизни и всегда помогал в выбранном деле. Завернутый в кусок мешковины драгоценный камень был надежно спрятан под одной из половиц в его комнате, но он чувствовал его присутствие с тех самых пор, как занялся медициной. Несколько мгновений он парил в чистом голубом небе и сверху смотрел на мир, где суетились похожие на муравьев люди. Среди этих муравьев выделялись, точно драгоценная золотая пыль, его пациенты, и он болел за них всей душой.

Когда Седрик Оуэн вернулся в реальность, одновременно удерживая в себе все, что было далеко и рядом с ним, он обратил обостренное внимание на женщину и две новые жизни, которые ощущал под своими пальцами.


– Месье де Монтгомери?

Голос доносился до него словно издалека. Седрик сел на выскобленный пол, еще сырой после того, как его вымыли служанки, и прислушался к звукам, которые издавал выживший малыш, сосавший грудь матери. Точка Фортуны оставалась в созвездии Близнецов ровно столько, сколько понадобилось, чтобы младенец появился на свет при ее благословении, но изменила свое положение, прежде чем смог благополучно родиться второй ребенок, и Рак раздавил его своими клешнями. Мертвое тельце уже завернули в чистую ткань и отложили в сторону. Позвали священника, который произнес молитву на латыни, а затем на архаичной форме французского, понятной матери, и ушел, перекрестившись.

Оуэн погрузился в мир за гранью усталости, где мучительная боль в руке стала сладостной наградой, а близость к новой жизни – даром, возвысившим его над страхами, надеждами и мелкими заботами тех, кто его окружал.

А еще он забыл о своем вымышленном имени.

– Месье де Монтгомери! Королева требует вас к себе.

– Королева? – Неожиданно он вспомнил, кто он такой и где находится. Терпение не было отличительной чертой Екатерины Медичи. – Почему?

Шарль, отец одной живой девочки и одной мертвой, побледнел как полотно. Он изобразил на лице подобие улыбки и ответил:

– Королева узнала о нашей… радости. Она хочет взглянуть на молодого доктора из Шотландии, который сумел привести в мир живую девочку.

Оба ребенка были девочками. Живую родители были вынуждены назвать Викторией, в честь больного принца, осчастливившего своим появлением на свет королеву Франции Екатерину и Генриха II, ее мужа.

Здесь-то и крылась проблема. Сестра короля, вдовствующая королева-мать Шотландии, являлась самым могущественным союзником Франции в сложных политических войнах и воевала с Европой. Ее дочь Мария, официальная королева Шотландии, жила во Франции, вверенная заботам своего дяди, а при французском дворе находилось шотландцев ничуть не меньше, чем самих французов, и любой из них мог в первые минуты разговора догадаться, что шотландец с полосами морковного цвета и опасными для дам глазами, которые при определенном освещении казались карими, а порой становились зелеными, мало что знает о Шотландии, о ее народе и политике.

Если они поймут, что он англичанин, его могут отправить в Англию, чтобы там предать суду за ересь. Или пригласить одного из представителей его преосвященства Папы Павла IV, чтобы он свершил правосудие прямо здесь. Инквизиция активно действовала во всей Европе, в том числе и во Франции. В любом случае он умрет на костре, если ему повезет, или под пытками, если удача от него отвернется.

Седрик Оуэн поднялся на ноги и потянулся за своей рубашкой, которую аккуратно положил на комод в углу комнаты. Он никогда не придерживался моды, принятой в Лондоне и пробравшейся в Кембридж – двор в миниатюре.

Французский двор даже больше английского славился своим трепетным отношением к одежде, а королева являлась законодательницей моды. Оуэн окинул себя придирчивым взглядом. Панталоны были чистыми, но это лучшее, что про них можно было сказать; ткань хоть и самая хорошая, какую удалось достать в Кембридже, но домотканая, она вряд ли могла произвести впечатление на самых роскошных аристократов Европы. Зато плащ из коричневого бархата отлично сочетался с костюмом такого же цвета. Оуэн вспомнил – и теперь пожалел, – что поверил дочери торговца тканями, уверявшей его, будто этот цвет прекрасно подходит к цвету его глаз. Правда, плащ вместе со шляпой все равно остался у него дома.

Он поднял глаза и обнаружил, что на него смотрит Шарль.

– Королева будет снисходительна к вашему внешнему виду. Ей важны ваши умения, а не демонстрация мастерства вашего портного.

Оуэн низко поклонился, потому что это было легче, чем говорить, и показал на дверь. На пути к ней они миновали маленький гроб, в котором лежало тельце младенца.


Седрик Оуэн ни разу в жизни не был при дворе. Он шагал по коридорам, по сравнению с которыми коридоры его родного Кембриджа казались серыми и непримечательными, а ведь он считал их великолепными. Они поднялись по бесконечным лестницам, и в конце концов его завели в переднюю перед спальней маленького принца: обшитое дубовыми панелями помещение, где пахло серой и маслом розмарина и едва различимо – розовой водой и болезнью. Ставни на окнах были закрыты с одной стороны, чтобы не впускать внутрь вечернее солнце, и открыты с другой, так что в комнате гулял легкий ветерок, что само по себе показалось Седрику Оуэну чудом.

В одном углу комнаты столпились несколько мужчин средних лет, которые, судя по всему, считали, будто длинные бороды и черные одеяния придают им ученый вид. Оуэн заметил их краем глаза и решил, что они не представляют для него опасности.

Все внимание в комнате было приковано к королеве, облаченной в шелковое платье цвета слоновой кости, с бантиками на талии и по подолу; алмазы, чья стоимость вполне могла составить выкуп за императора, украшали ее волосы и шею. Оуэну хватило одного взгляда, чтобы понять, что ее величество недавно плакала, хотя фрейлины, занимавшиеся ее внешностью, постарались это скрыть при помощи косметики.

Как профессионал, он не мог не восхититься выдержкой королевы. Прошло всего два месяца после родов, но Екатерина Медичи выглядела так, словно миновало два года. Весь двор знал, что ее муж, король Франции, обожает свою любовницу Диану де Пуатье, а с женой спит, исполняя свой долг, чтобы дать наследников короне. То, что брошенная женщина может выглядеть так царственно, как выглядела она в данных обстоятельствах, являлось очередным свидетельством ее воспитания в семье Медичи. Власть порождает власть, а Медичи никогда не страдали от ее отсутствия. Сейчас она окружала королеву ореолом, делая всех остальных маленькими и незначительными.

Оставшись перед королевой в одиночестве, Седрик Оуэн низко поклонился и смущенно стоял, опустив глаза и сложив перед собой руки, не имея ни малейшего понятия, как вести себя в присутствии королевы.

– Ты можешь на нас посмотреть. – Она великолепно говорила по-французски, лишь с едва заметным итальянским акцентом. – А затем ты осмотришь нашего сына и скажешь нам, какие еще можно использовать методы, чтобы его вылечить.

– Миледи… Ваше величество… – Неожиданно Оуэну отказало его знание французского. – Я принимаю роды и даю лекарства, которые, по моим представлениям, могут помочь моим пациентам. Я обращаюсь к небесам за мудрым советом, а также изучаю сущности мужчин и женщин, чтобы вернуть их в равновесие. К сожалению, я не обладаю умением лечить детей. Ваше величество собрали в этой комнате гораздо более опытных и достойных лекарей, чем я.

Среди одетых в черное мужчин, которые делали вид, что не слушают их разговор, пронесся легкий шорох. Оуэн понял, что вряд ли сумел завоевать их расположение.

– Никому из этих людей так и не удалось избавить нашего сына от лихорадки, я уже не говорю о том, чтобы вылечить его совсем. Мы желаем, чтобы ты посмотрел на него свежим взглядом и оценил его состояние. Говорят, что ты не считаешь телесные жидкости главным показателем при постановке диагноза.

Это было спорным заявлением и чуть не стоило Оуэну обучения в Кембридже. В комнате повисло напряжение, хрупкое, словно тонкий лед, что может проломиться от одного неверного движения.

Где-то в глубине сознания Оуэна, неслышный для других, родился высокий, прозрачный звук – предупреждение голубого камня.

Всякий раз, когда он это слышал, его жизнь круто менялась.

Он вздохнул, вытер вспотевшие ладони о полу рубашки и сказал:

– Ваше величество, я считаю, что Парацельс[2] был прав и что жизнь определяется равновесием трех элементов: солей, серы и ртути. Я продолжаю полагаться на проверку шести пульсов на каждом запястье, но даю им объяснение другим, новым языком. Оценка качества телесных жидкостей играет свою роль, но не является единственным и полным объяснением законов жизни.

Они возненавидели его за эти слова – похожие на воронов мужчины в черных одеяниях, и они не были глупы; они улавливали фальшь так же легко, как чувствовали запах разложения. По закону больших чисел по крайней мере один из них наверняка был шотландцем и, значит, мог раскрыть его обман.

Оуэн уже собрался повернуться к ним спиной, когда один из них, моложе остальных лет на десять, посмотрел на него через всю комнату и едва заметно кивнул. Королева это заметила.

– Мишель, друг мой, у вас появился союзник.

– И я очень этому рад. – Мужчина поклонился так низко, что Оуэн разглядел жирное пятно на его шапочке. У него оказался на удивление приятный голос. – В таком случае, возможно, мы с ним могли бы начать…

В спальне у них за спиной раздался стон, который перешел в крик, к нему присоединился еще один. Королева резко повернулась и покачнулась, она была в туфлях на высоком каблуке, увеличивавших ее рост, но не предназначенных для быстрой ходьбы.

В спальне принца чей-то бас заставил крики стихнуть, но всего лишь на мгновение. Затем королева добралась до двери, распахнула ее, и наружу вырвалось горе, которое окутало всех присутствующих.

Внутри царили неразбериха и страшный шум, понять можно было только то, что юный принц умер.

Невысокий юноша с приятным голосом незаметно пробрался сквозь хаос и остановился, прижавшись плечом к плечу Оуэна, а затем отвел его назад, к дальней стене.

– Мы уйдем, когда это будет можно. Вы живете неподалеку?

– На южном берегу, дом Анжу.

– Насколько я помню, это довольно невзрачное место, но там чисто. Вы сделали хороший выбор для человека, приехавшего в чужой город. Мы должны туда отправиться, только сначала сделаем небольшой крюк и зайдем ко мне. У меня есть письмо от некоего молодого человека, и в конверт вложена еще и рекомендательная записка от доктора Джона Ди, весьма знаменитого джентльмена. Вам что-нибудь о нем известно?

Несмотря на страшную жару, внутри у Седрика Оуэна все заледенело.

– Я отправил письмо еще более знаменитому врачу в Салон, – сказал он. – И ничего не посылал в Париж.

С радостью отметив, что голос прозвучал ровно и спокойно, он посмотрел в глаза, которые смеялись и одновременно пытались его предостеречь.

– Меня призвали сюда три дня назад из моего дома в Салоне. Ваше письмо догнало меня, а за ним второе, от моего друга доктора Ди, в котором он рассказал мне об очень талантливом молодом человеке, владеющем одним особенным камнем, – сообщил Мишель де Нострадамус, врач, астролог и предсказатель. – Возможно, нам следует…

И снова ему помешали неотложные дела королевской семьи. Королева с грациозностью кошки вышла из спальни и принялась раздавать приказы всем, кто попадался у нее на пути.

Все происходило очень быстро.

Возле двери возник герольд в голубой ливрее, получил указания и исчез.

Сквозь толпу прошел священник, словно пронеся с собой застоявшийся воздух, и присоединился к двум другим, которые уже находились в комнате принца. Одеяние этого служителя церкви было золотым, а распятие могло посоревноваться стоимостью с алмазами королевы.

Появилась женщина с черным платьем и черными драгоценностями, а также гагатовыми украшениями и кружевами для волос королевы. После того как ее величество их одобрила, их отнесли в соседнюю комнату.

Врачи, не сумевшие спасти принца, столпились в углу, похожие на овец в черных шапочках. От них волнами исходил запах страха.

Екатерина Медичи окинула их взглядом и ледяным тоном сказала:

– Вы пойдете с нами. Прямо сейчас.

Предложение прозвучало довольно зловеще.

Седрику Оуэну можно было и не слушать предостерегающий сигнал, прозвучавший у него в ушах, он и без того понял, как близко к нему подступила смерть. Волею судьбы и благодаря тому, что Мишель де Нострадамус вовремя отвел его в сторону, они оказались далеко от одетых в черное врачей. А королева, похоже, забыла об их существовании.

Оуэн почувствовал, как кто-то потянул его за рукав. Приятный голос проговорил:

– Думаю, нам лучше уйти. Я тоже не успел осмотреть юного принца и, значит, невиновен в его смерти. Я почту за честь, если вы согласитесь выпить со мной вина и пообедать у вас дома. Нам нужно поговорить о вещах, которые не стоит обсуждать при посторонних. Особенно я бы хотел взглянуть на камень, который вам принадлежит и является наследием вашей семьи.


– А этому камню нужна ваша смерть? – к концу трапезы спросил как бы между прочим Нострадамус.

Голубой камень лежал на столе, этот третий участник необычного разговора успокаивал и одновременно тревожил.

Вино было красным и не слишком кислым. Мадам де Руэн, хозяйка дома Анжу, хотя и содержала ничем не примечательный дом, но сделала из него нечто особенное, к тому же она превосходно готовила. Жареные голуби с миндалем и портвейном могли бы посоперничать с блюдами, которые подавали при дворе. Она сама принесла обед в комнату Седрика Оуэна на втором этаже, застелив белой льняной скатертью стол, а вино разливала в чаши из хорошо вываренной кожи.

Теперь, когда вина осталось лишь на дне бутылки, оно немного помутнело. Седрик Оуэн вертел свою чашу в руках и раздумывал над вопросом гостя. Он до сих пор не знал, как относиться к Нострадамусу; молодой человек не был назойливым, как раз наоборот, демонстрировал безупречные манеры. И не пытался главенствовать, как это иногда позволял себе доктор Ди. Короче говоря, он не боялся камня и не пытался им завладеть.

Оуэн решился показать свое сокровище только нескольким людям, которым мог доверить саму жизнь. Большинство из них, увидев сходство с человеческим черепом, в первый момент испытывали смущение. Некоторых охватывал страх, они старались отойти подальше и избегали разговоров о камне, но другие – и, по его мнению, они представляли самую серьезную опасность – смотрели на него, охваченные страстью, граничащей с вожделением, и их приходилось избегать.

С врачом королевы дело обстояло иначе; Нострадамус аккуратно разложил свою салфетку, чтобы Оуэн смог устроить на ней камень, потом встал, проверил, хорошо ли заперта дверь, и открыл ставни окна, выходящего на запад, чтобы впустить прохладные лучи закатного солнца.

Свет разбудил дремавший в глубине голубого камня огонь, который наполнил пустые глазницы и заострил идеальной формы скулы. В этой компании признавали мудрость и опыт древнего артефакта, и он ожил, ощущая доверие.

– Можно его потрогать? – спросил Нострадамус. Оуэн кивнул, и молодой врач положил руку на основание каменной идеи, а потом надолго замолчал. Убрав руку и подняв чашу с вином, он задал свой необычный вопрос:

– А этому камню нужна ваша смерть?

Оуэн задумался над ответом. Он не ощущал никакой опасности. Тревожный сигнал, который он услышал в комнате королевы, давно стих; какая бы возможная судьба ни ждала его тогда, сейчас все успокоилось, и перед ним лежала новая дорога.

– Я получил камень от своей бабушки, – выговорил он наконец. – Мое первое осознанное воспоминание – голубой огонь в его глубине, который звал меня и которому я ответил; так всегда обстояло с избранниками. Я должен был получить его в свой двадцать первый день рождения, но мою бабушку убили по приказу советников короля Генриха, отца нынешней королевы.

– За ересь? – осторожно спросил Нострадамус.

– За что же еще? Ее должны были повесить, но она вступила в схватку с мужчинами, пришедшими за ней, и погибла от удара меча. Мой двоюродный дедушка, который был хранителем до нее, умер точно так же, а его мать погибла от удара ножа, когда вор решил завладеть камнем. В нашей семье все знают, что хранитель голубого камня умрет из-за него, но жизнь с ним будет богатой событиями и долгой – никто из моих родных не умер раньше, чем достиг шестидесяти лет. Таким образом, получается, что камень является одновременно даром и проклятием, что он дает долгую жизнь, наполненную всевозможными радостями, – и сулит насильственную смерть.

Нострадамус сплел пальцы и посмотрел поверх них на Оуэна. Он несколько раз моргнул и так же мягко спросил:

– И, несмотря на это, вы любите свой камень?

Оуэн не ожидал такого вопроса и потому задумался. Но раньше, чем ответ созрел в мозгу, заговорило сердце.

– Он суть и свет моей жизни, моя величайшая любовь, – честно признался Седрик.

Даже самому себе он никогда этого не говорил. Обнажив свою душу, Оуэн обхватил обеими руками камень, который так любил. Он был такого же размера и формы, что человеческий череп, какие врачу доводилось держать в руках во время обучения, с высокими, выступающими скулами и глубокими глазницами; казалось, они не были пустыми и череп следил за врачом, когда тот перемещался. Нижняя челюсть свободно двигалась, но была каким-то образом надежно закреплена и неотделима от черепа, в отличие от человеческой, – только этим он отличался от своей модели.

Поверхность камня была идеально гладкой, и на ней не оставляли следов ни пыль, ни грязь, ни человеческие пальцы. Сегодня в комнате на втором этаже дома Анжу он был теплым на ощупь, как уже случалось один или два раза после перехода к новому владельцу. Он вибрировал, и его песня звучала у Оуэна в ушах.

От голубого цвета, который испускал камень, захватывало дух – бледная, пронзительная, холодная чистота рассветного неба над открытым морем. Глядя на него, можно было представить, будто смотришь в бесконечность, место, где нет ни потолка, ни стен, только вечный мир и покой.

Оуэну потребовалось лишь небольшое усилие, чтобы полностью открыть камню свое сознание. У него возникло ощущение, будто он вошел в огромное помещение или читальный зал библиотеки, где его ждет старый друг. Это переживание всегда было для него личным, глубоко запрятанным. Теперь же он погрузился в него осторожно, опасаясь обнаружить Нострадамуса впереди. Облегчение, испытанное им, когда этого не произошло, лишило его сил и наполнило глаза слезами. Он потянулся к чаше с вином и почувствовал, как кто-то вложил ее ему в руку.

– Нет ничего, постыдного в том, чтобы любить этот камень, – сказал Мишель де Нострадамус. – Он столь же великолепен, как и египетские пирамиды, такой же древний и наделен такой же мудростью. Но одновременно он намного уязвимее любого древнего памятника, потому что в нашем мире есть люди, готовые его уничтожить и лишить землю даров, которые он сулит. Хорошо, что вам удалось пройти такой длинный путь и сохранить жизнь.

Еще ни разу до сих пор суть камня не была угадана так точно. Даже Джон Ди, обладавший удивительной проницательностью, не задавал своих вопросов с таким тактом и не соглашался с готовностью с тем, что есть вещи, о которых говорить нельзя.

Ощутив свободу, какой он не знал в Кембридже, Оуэн сказал:

– Доктор Ди считает, что этот камень не одинок, что есть еще и другие, они будут собраны вместе в далеком будущем, чтобы защитить мир от страшного зла. Вы с ним согласны?

Собеседники, не отдавая себе в том отчета, перешли на греческий, язык врачей, который мало кто из окружающих знал. Это добавило значимости их разговору и углубило взаимопонимание.

Задумчиво, по-прежнему на греческом, не сводя глаз с голубого сияния камня, Нострадамус сказал:

– У меня есть еще бутылочка вина, которую я купил у милейшей мадам Руэн. Если вы нальете нам обоим, вероятно, мы сможем поговорить о том, что следует хранить в тайне.

Они выплеснули остатки старого вина в очаг и налили в чаши другое, гораздо лучшего качества, и его фруктовый аромат наполнил комнату, соединившись с голубым сиянием камня.

– Я согласен со всем, что сказал вам доктор Ди, – удовлетворенно вздохнув, проговорил Нострадамус. – И могу добавить то, что мне удалось узнать в Египте. Ваш камень – один из тринадцати таких же камней, созданных после наводнения, поглотившего великую Атлантиду. Те, кто остался в живых, хотели сохранить свою мудрость, чтобы противопоставить ее наступающему потоку невежества, грозящему натопить землю. Для этого они собрали со всего мира камни разных оттенков и мастерски вырезали из них прекрасные вещи. Девять камней имеют цвет и форму черепов человеческих рас. Четыре, прозрачные, точно стекло, изображают животных, которые ходят, ползают или летают.

Он говорил правду. Об этом замерший в неподвижности камень сказал Оуэну. Тот внимал всем своим существом, кожей и сердцем, словам француза, рассказывавшего ему историю камня по-гречески.

– Магия, с помощью которой вырезаны камни, и наполнившие их знания выше нашего понимания, но это было сделано. Через многие поколения, когда работа подошла к концу, камни-черепа разделили, как бусины с нитки. Каждый вернулся в место своего рождения на хранение до тех времен, когда возникнет нужда их объединить, чтобы предотвратить грядущую катастрофу. В каждой стране выбрали хранителей, чтобы они берегли знание о том, что следует сделать с камнями в случае необходимости.

Несмотря на то что вечер был холодным, на лбу Оуэна выступил пот.

– В таком случае я потерпел поражение в самом начале, – сказал он. – Моя бабушка умерла, не успев передать мне то малое, что знала. Слишком многие члены нашей семьи расстались с жизнью из-за этого камня. Если мы и обладали когда-то необходимыми знаниями, они до меня не дошли, и я ничем не смогу поделиться с теми, к кому камень перейдет после меня.

– Вы ошибаетесь! – Нострадамус стукнул рукой по столу. – То, что утеряно, можно снова найти. Это дело вашей жизни. Перед вами стоят три задачи, Седрик Оуэн: понять, в чем состоит мудрость живого камня, записать свое знание так, чтобы оно не было снова утеряно или обнаружено теми, кто захочет использовать его в дурных целях, и спрятать камень, чтобы никто не наткнулся на него случайно или с порочными намерениями, до тех пор пока не возникнет необходимость его использовать.

В самом начале Нострадамус произвел на Седрика Оуэна впечатление человека сдержанного, со спокойным, веселым голосом. Сейчас он больше не был таким. Он наклонился вперед в тускнеющем свете дня, и его лицо превратилось в зловещую маску, состоящую из теней и резких линий, голос звучал хрипло.

Он потянулся через стол и схватил обеими руками ледяные ладони Оуэна.

– Вы должны это сделать. Если один из тринадцати камней-черепов будет утерян до наступления решающего момента, невозможно будет составить целое и мир погрузится в такой мрак и отчаяние, что наше нынешнее печальное положение покажется раем по сравнению с ним.

Выпустив руки Оуэна, Нострадамус приблизил ладони к камню, не касаясь его, но держа их совсем рядом, словно пытался передать ему свои слова или услышать послание камня, воспользовавшись заклинанием, которого Оуэн не знал.

– Постарайтесь не совершить ошибки, – продолжил он. – Атаки на вашу семью не были случайностью. В мире действуют силы, которые не хотят, чтобы он стал лучше, их питают смерть и разрушение, страх и боль, они желают, чтобы так продолжалось и дальше, чтобы на земле правило царство зла. Они подчиняют людей своей воле; умных, думающих людей, уверенных в том, что они могут взять предложенную им власть и направить ее на служение добру. Но у этой власти иная суть, она ломает их всегда, а ее главная цель – сделать так, чтобы тринадцать камней никогда не соединились и не спасли нас от страшных страданий.

– Вы имеете в виду церковь? – шепотом спросил Оуэн.

– Ха! – Предсказатель королевы выплюнул вино в очаг. – Церковью правят глупцы с извращенными умами шлюх и ревностью брошенной королевы. Они знают о существовании мест, куда не могут – и не смеют – попасть, и они будут сжигать нас на кострах, чтобы не признаваться в своей несостоятельности и не позволить тем из нас, кто путешествует между мирами, рассказать остальным о том, что мы видели, поскольку это не соответствует их убогому взгляду на вселенную.

Словно под влиянием еретических слов, волосы его вздыбились, окружив голову ореолом, и он посмотрел на Оуэна диким, свирепым взглядом.

– Да, я говорю о церкви, но она не всегда такой была и изменится в будущем. Церковь является инструментом для тех, кто стремится к власти. Через несколько веков государство станет таким же сильным, и жалкие священники лишатся своего влияния. Появятся люди, обладающие могуществом, о котором мы можем только мечтать, и вашему камню будет угрожать еще более страшная опасность. Вот почему необходимо положить конец роду хранителей, а камень спрятать, чтобы защитить его от алчности этих людей.

– Я вас не понимаю.

– Подождите. – Нострадамус поднял руку. – Нужно закрыть ставни, прежде чем мы поговорим об этом. Но сначала вы должны кое-что увидеть, чтобы понять, что находится у нас в руках. Доктор Ди показал вам, как в кристалле преломляется солнечный свет?

– Да, показал.

Это было последним уроком доктора Ди – дар, расширяющий границы духа и интеллекта. Оуэн до сих пор испытывал восторг от своего нового знания.

– Прекрасно. Тогда приступим.

В глубине души Нострадамус был магом. Он достал из кармана осколок прозрачного кристалла и широким жестом положил на стол в том месте, куда падали последние лучи заходящего солнца. Он пощелкал языком, сдвинул кристалл, а затем переместил белую льняную салфетку, чтобы свет, льющийся из кристалла, соединился с солнечным, не касаясь поверхности стола.

Он помедлил мгновение, а затем убрал руку. На столе расцвела радуга в форме веера, красная с одной стороны и фиолетовая – с другой.

Оуэн тихонько вскрикнул. Он уже видел такое однажды, но на столь безграничную красоту человек готов смотреть снова и снова.

– Таким образом, становится ясно, что солнечный свет состоит из семи цветов, – сказал довольный Нострадамус. – Радуга возникает, когда свет встречается с дождем, вот на небе и появляется разноцветная арка.

– Пятый – голубой цвет дневного неба, такой же, как у живого камня, – подхватил Оуэн. – Когда я был совсем маленьким, бабушка мне это показала. Мы носим с собой частичку радуги.

На столе перед ним лежало доказательство, пятый цвет, находящийся между зеленым и темно-синим, точно такой же, как небесно-голубой цвет черепа.

– А рассказала вам бабушка, почему ваш камень назван сердцем мира?

Оуэн покачал головой. Нострадамус улыбнулся, довольный тем, что обладает знанием, которого не было у пожилой женщины.

– В таком случае я вам покажу.

Он ловко вытащил из кармана кусочек черного янтаря и белый камешек и положил их в конце радуги, сначала черный, потом белый.

– Всего в мире девять цветов; семь цветов радуги, а также черный, принадлежащий темноте, и белый – свету. Голубой является пятым цветом из девяти, иными словами, центральным, точкой, вокруг которой все вращается, ключевым камнем в мировой арке. Древние это знали, а мы забыли. Голубому дано сердце зверя и сила вызвать остальные двенадцать частей духа и плоти, чтобы составить целое.

– Какого зверя? – нахмурившись, спросил Оуэн.

– Уробороса,[3] о котором говорил Платон. Он обладает безграничным могуществом, а также воплощает в себе дух земли и восстанет, когда ей будет грозить смертельная опасность. Что еще может спасти мир от ярости Армагеддона?

Увидев непонимание на лице Оуэна, Нострадамус встал, словно затем, чтобы придать весу своим словам.

– Плоть великого змея состоит из четырех звериных камней. Мне неизвестна природа этих зверей, и я не знаю, как сделать так, чтобы собрать их вместе, – вы должны это выяснить. Единственное, что я могу вам сказать: жизнедух змея рожден девятью камнями радуги, окружающими землю. Древние знали о струящихся вокруг нас потоках могущества, хотя мы их не видим и не чувствуем. Они их изучили и создали на основании своих знаний великие артефакты: пирамиды и каменные круги, а также гробницы, где мертвые охраняют источники великой силы. В девяти таких источниках они добыли камни. В назначенное время, при благоприятном расположении звезд, если будут собраны все девять камней, цветные камни радуги смогут соединиться со звериными камнями и превратиться в Уробороса.

Оуэн смотрел на него, пытаясь представить себе, как такое возможно. Предсказатель королевы наклонился вперед, положив руки ладонями вниз на стол и прищурившись.

– Тринадцать камней порождают змея. Вы понимаете?

– Но зачем? – спросил Оуэн. – Зачем это нужно? Что может сделать змей?

Нострадамус устало опустился на свой стул.

– Этого мы не знаем и не можем знать, потому что ситуация, требующая его появления, еще не сложилась. Если человек действительно причина всего зла, тогда единственный ответ: змей очистит землю от нашего жалкого присутствия. Я надеюсь, что это не так, что великий змей сумеет найти в людях проблески добра и повернуть поток разрушений вспять, но наверняка ничего сказать нельзя.

Солнце почти село, и радуга практически погасла. Живой камень притягивал свет огня и проливал его теплое сияние на стол.

– В таком случае получается, что я, возможно, держу в руках судьбу человечества, – с тяжелым сердцем проговорил Оуэн. – Мне совсем не хочется брать на себя такую ответственность.

– И возможно, от вас зависит его спасение. Не берите на себя роль судьи, потому что она не ваша.

Нострадамус пробежался руками по столу, собирая свои камни, затем закрыл ставни, быстро достал кремень и трут и зажег две короткие сальные свечи, стоящие на столе. Новый свет и новые тени окутали камень-череп, и в его глубине засиял огонь.

Нострадамус налил вина в чаши и, наклонившись вперед, чтобы его не подслушали, сказал:

– А теперь давайте рассмотрим ваши задачи в обратном порядке. Когда придет время, вы должны спрятать камень так, чтобы его не нашли до наступления нужного момента. А до того вам следует восстановить знания, которыми владели ваши предки, и сохранить для тех, кто придет после вас.

Оуэн в отчаянии опустился на стул.

– Как? Вся Европа находится во власти инквизиции, из тех, кто мог бы меня чему-нибудь научить, никого не осталось.

– Вы покинете Европу.

Нострадамус развернул свой стул и сел, касаясь плечом плеча Оуэна. Затем переставил свечи так, что их свет пролился на безупречный голубой камень в тех местах, где должны были быть глаза.

– Пришло время откровений, хотя и им есть предел, – печально проговорил он. – Вы, Седрик Оуэн, девятый член вашей семьи, носящий это имя, избраны для того, чтобы построить мост между прошлым, настоящим и будущим. Вы не можете этого изменить, так же как я должен исполнить свой долг и открыть вам правду. Камень действительно потребует вашей смерти, но он предлагает вам, и вы это знаете, долгую, наполненную жизнь, в которой великие радости уравновесят боль от потери в конце.

Глаза предсказателя потемнели, руки лежали неподвижно, точно у мертвого, белее, чем кость. Его голос, казалось, доносился с другой стороны комнаты и был проникнут мощью, хотя и звучал не громче шепота. Позже Оуэн даже не мог вспомнить, на каком языке говорил Нострадамус. Но ему показалось, что это была латынь.

– Вы отправитесь в местечко к югу отсюда, где когда-то правили мусульмане и где река впадает в океан. Там вы сядете на корабль и поплывете в Новый Свет, чтобы отыскать его древнейшую область и встретить тех, кто сможет объяснить вам природу войны, которая разразится в конце времен, а также расскажет, что мы должны сделать, если хотим выжить. Им известна природа и душа голубого камня. Они поведают вам, как лучше раскрыть его секреты и сохранить их навечно. Я всего лишь любитель в подобных вещах, и моя роль состоит в том, чтобы передавать провидения других, но я могу вам сказать, что в конце концов вы должны будете вернуться в Англию и найти место белой воды и камня. Спрячьте там вашу тайну, а затем позаботьтесь о том, чтобы те, кто придет после вас, смогли понять, что они получили и что должны сделать.

Оуэн долго ждал, когда в глаза его собеседника вернется жизнь. Достаточно долго, чтобы подумать о том, как он поедет на юг, туда, где река впадает в море. Он слышал крики чаек и голоса рыбаков и не сомневался в реальности происходящего. Он почувствовал, как пол под ним закачался, словно палуба корабля, и уловил острый, соленый запах моря.

И, будто издалека, увидел, что Мишель де Нострадамус пришел в себя, замер, посмотрел на него и коротко улыбнулся.

– Хорошо. Дело сделано. Я выполнил свою часть сделки. А теперь я хочу задать вам вопрос, который, возможно, покажется вам странным. Вы целитель или хирург?

– Я только целитель. Я не имею ничего общего с брадобреями, отворяющими кровь, и теми, кто работает ножами.

– И тем не менее вам понадобятся кое-какие знания. У меня дома есть монография доктора Джованни да Виго, который был хирургом самого Папы, а также несколько работ мавра аз-Захрави, которого вы наверняка знаете как Абулкасиса. Я считаю, что он лучше остальных сумел соединить медицину, хирургию и астрономию. Вы говорите по-испански?

– Да. Во время обучения я провел полгода в Кадисе, где изучал приемы мавританских врачей.

– В таком случае у вас уже есть основа для того, чему я собираюсь вас научить. Великолепно.

Нострадамус поклонился, и Оуэн снова увидел верхушку его шапочки.

– Для того чтобы отправиться в путешествие, сейчас слишком жарко, а в Париже будет объявлен траур по юному принцу. Вы не сможете покинуть город по меньшей мере десять дней. Если вы придете ко мне завтра в шесть часов утра, я дам вам две книги, о которых говорил, и вы сможете прочитать их в моем присутствии, задавая мне любые вопросы. После этого вы будете знать достаточно для того, чтобы делать операции, если возникнет необходимость. Главным образом вы будете изучать ампутации.

У двери он повернулся, и Оуэн заметил, что глаза его по-прежнему черны.

– До завтра. Я оставляю вас наедине с вашим живым камнем. И желаю вам успеха в вашем предприятии. От вас зависит судьба миров и людей.


Содержание:
 0  Код Майя: 2012 The Crystal Skull : Аманда Скотт  1  ПРОЛОГ : Аманда Скотт
 2  ГЛАВА 1 : Аманда Скотт  3  ГЛАВА 2 : Аманда Скотт
 4  вы читаете: ГЛАВА 3 : Аманда Скотт  5  ГЛАВА 4 : Аманда Скотт
 6  ГЛАВА 5 : Аманда Скотт  7  ГЛАВА 6 : Аманда Скотт
 8  ГЛАВА 7 : Аманда Скотт  9  ГЛАВА 8 : Аманда Скотт
 10  ГЛАВА 9 : Аманда Скотт  11  ГЛАВА 10 : Аманда Скотт
 12  ГЛАВА 11 : Аманда Скотт  13  ГЛАВА 12 : Аманда Скотт
 14  ГЛАВА 13 : Аманда Скотт  15  ГЛАВА 14 : Аманда Скотт
 16  ГЛАВА 15 : Аманда Скотт  17  ГЛАВА 16 : Аманда Скотт
 18  ГЛАВА 17 : Аманда Скотт  19  ГЛАВА 18 : Аманда Скотт
 20  ГЛАВА 19 : Аманда Скотт  21  ГЛАВА 20 : Аманда Скотт
 22  ГЛАВА 21 : Аманда Скотт  23  ГЛАВА 22 : Аманда Скотт
 24  ГЛАВА 23 : Аманда Скотт  25  ГЛАВА 24 : Аманда Скотт
 26  ГЛАВА 25 : Аманда Скотт  27  ГЛАВА 26 : Аманда Скотт
 28  ГЛАВА 21 : Аманда Скотт  29  ГЛАВА 28 : Аманда Скотт
 30  ГЛАВА 29 : Аманда Скотт  31  ГЛАВА 30 : Аманда Скотт
 32  ГЛАВА 31 : Аманда Скотт  33  ГЛАВА 32 : Аманда Скотт
 34  ГЛАВА 33 : Аманда Скотт  35  ГЛАВА 34 : Аманда Скотт
 36  ЭПИЛОГ : Аманда Скотт  37  ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА : Аманда Скотт
 38  Использовалась литература : Код Майя: 2012 The Crystal Skull    



 




sitemap