Детективы и Триллеры : Триллер : Москва : Том Смит

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу




Москва

16 февраля

Хотя Лев работал здесь вот уже пять лет, он до сих пор чувствовал себя неуютно на Лубянке, в штаб-квартире МГБ. Здесь редко велись нейтральные разговоры. Реагировали на все обычно сдержанно. В этом не было ничего удивительного, учитывая род их занятий, но, по его глубокому убеждению, было нечто гнетущее в самом здании, словно страх был заложен в него еще во время строительства. Он сознавал, что его теория не имеет ничего общего с действительностью: насколько ему было известно, у архитектора не было подобных намерений. Здание было построено еще до революции[1], первоначально в нем располагалась страховая контора, и лишь значительно позже его заняла секретная служба[2] большевиков. Тем не менее ему с трудом верилось, что они случайно выбрали для себя именно это здание, чьи пропорции одним свои видом внушали почтение и страх: не высокое и не низкое, не широкое и не узкое, оно было каким-то неуклюже усредненным. Фасад производил впечатление настороженной бдительности: бесконечные ряды больших окон, карабкающихся к самой крыше, к часам, которые взирали на город, словно огромный стеклянный глаз. Казалось, вокруг здания была проведена невидимая черта, и прохожие старательно держались подальше от его воображаемого периметра, словно боясь, что, если они переступят его, злая сила затянет их внутрь. Пересекали черту только осужденные и штатные сотрудники. Оказавшись за этими стенами, люди лишались всякой возможности доказать свою невиновность. Это был конвейер по установлению вины. Пожалуй, Лубянка строилась без всякого умысла, но с годами здесь поселился страх и бывшее здание страховой конторы стало воплощением гнетущего ужаса.

На входе Лев предъявил свое удостоверение, которое означало, что он не только может войти в здание, но и выйти из него. Мужчин и женщин, которые проходили через эти двери без удостоверений, очень часто больше никто и никогда не видел. Система могла запросто отправить их отсюда или в ГУЛАГ, или в соседнее здание в Варсонофьевском переулке, также принадлежащее госбезопасности, в котором были наклонные полы, обшитые деревянными панелями стены для поглощения пуль и шланги, чтобы смывать следы крови. Лев не знал, как часто в нем происходят расстрелы, но слышал, что иногда там казнили по несколько сотен человек в день. При таких масштабах расправ вопросы практического порядка — например, как легко и быстро избавиться от человеческих останков, — приобретали особенное значение.

Войдя в главный коридор, Лев на мгновение задумался над тем, какие чувства испытывает человек, которого ведут в подвал, когда он не имеет права на апелляцию и ему не к кому обратиться за помощью. При желании судебно-правовую систему можно было просто обойти. Лев слыхал истории о пленниках, которых забывали в камерах на несколько недель, и о врачах, единственная задача которых заключалась лишь в том, чтобы изучать разновидности болевых ощущений. Он приучил себя думать, что эти вещи существуют не ради их самих и не ради удовольствия. Для них имелась веская причина — светлое будущее. Они были придуманы для того, чтобы устрашать. Террор необходим. Террор защитил революцию. Без него Ленин не смог бы победить и удержать власть. Без него Сталин был бы свергнут. Иначе почему оперативники МГБ намеренно распространяли жутковатые слухи о здании своей штаб-квартиры, которые шепотом гуляли по метро или трамваям, причем распространяли со стратегической целью, подобно тому как в оборот запускается новый вирус? Страх в обществе взращивали и культивировали вполне осознанно. Страх был частью его работы. А чтобы страх поддерживался на должном уровне, его следовало подпитывать определенным количеством жертв.

Разумеется, Лубянка была не единственным зданием, которого следовало бояться. Была еще Бутырская тюрьма с ее высокими башнями, грязными и запущенными крыльями и переполненными камерами, где заключенные играли на спички в ожидании отправки в трудовые лагеря. Или, например, Лефортово, где содержали находящихся под следствием преступников, причем доносящиеся оттуда крики были слышны на соседних улицах. Но Лев понимал, что Лубянка занимает особое место в сознании людей, место, которое ассоциируется с допросами и казнями тех, кого обвиняли в антисоветской агитации, контрреволюционной деятельности и шпионаже. Почему именно эта категория заключенных вселяла в сердца людей такой ужас? Потому что можно было сколько угодно тешить себя мыслью, что вы никогда не совершите кражу, изнасилование или убийство, но при этом никто не был застрахован от обвинения в антисоветской агитации, контрреволюционной деятельности и шпионаже. Ведь никто, включая самого Льва, не знал в точности, в чем эти преступления заключаются. В Уголовном Кодексе, насчитывающем сто сорок статей, Лев руководствовался всего одной — точнее, частью ее, — в которой давалось определение политического заключенного как лица, вовлеченного в деятельность, направленную на свержение, подрыв и ослабление Советского государства.

В этом и заключалась самая суть: набор слов, достаточно гибкий и широкий, чтобы его можно было применить и к высшим руководителям партии, и к танцорам балета, и к музыкантам, и к вышедшим на пенсию сапожникам. Даже те, кто трудился в стенах Лубянки, те, кто поддерживал в рабочем состоянии эту машину страха, — даже они не могли быть уверены в том, что система, которую они помогали обслуживать и поддерживать, не поглотит их самих.

Несмотря на то что Лев был уже внутри здания, он не стал снимать верхнюю одежду, включая кожаные перчатки и длинную шерстяную шинель. Его бил озноб. Стоило ему остановиться, как пол под ногами начинал раскачиваться из стороны в сторону. На него накатывали короткие, продолжительностью в несколько секунд, приступы головокружения. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Во рту у него вот уже два дня не было ни крошки, однако мысль о еде вызывала у него дурноту. Но даже сейчас он упрямо отказывался признаваться себе в том, что болен: он просто немного простыл и устал, это пройдет. Чтобы преодолеть наркотическую ломку и упадок сил, ему нужно лишь хорошенько выспаться. Но сейчас он не мог позволить себе ни дня отдыха. Во всяком случае, не сегодня, когда должен был состояться первый допрос Анатолия Бродского.

Строго говоря, проведение допросов не входило в сферу его компетенции. У МГБ имелись свои специалисты, которые занимались только и исключительно допросами подозреваемых, переходя из одной камеры в другую и добиваясь признаний с профессиональным безразличием и личной гордостью. Подобно большинству сотрудников, ими двигали достаточно простые побудительные мотивы: премия за хорошо выполненную и перевыполненную работу, которую они получали, если подозреваемый покорно и быстро подписывал признательные показания, не отказываясь от них впоследствии. Лев мало что знал об их методах. Да и лично он не был знаком ни с кем из этих специалистов. Они образовывали нечто вроде закрытого клана, всегда работали в команде, зачастую обменивались подозреваемыми, комбинируя свои навыки, чтобы сломить сопротивление атакой с неожиданной стороны. Жестокие, умеющие хорошо выражать свои мысли, располагающие к себе: все эти качества они умело использовали в своей деятельности. Вне работы эти мужчины и женщины ели вместе, гуляли вместе, обменивались опытом и сравнивали методы дознания. Хотя они практически ничем не отличались от остальных сотрудников, Лев почему-то легко выделял их в общей массе. Многие из их наиболее важных операций проводились в подвале, где они могли контролировать такие элементы окружающей среды, как, например, тепло и свет. И, напротив, будучи следователем, Лев большую часть времени проводил наверху или снаружи. Подвал представлял собой мир, в который он редко спускался, на существование которого вынужденно закрывал глаза и который предпочитал иметь у себя под ногами.

После недолгого ожидания Льва пригласили внутрь. Нетвердой походкой он вошел в кабинет майора Кузьмина. В этой комнате не было ничего случайного: подбор и расстановка вещей и предметов были тщательно продуманы. На стенах висели черно-белые фотографии в рамочках, включая и ту, на которой Сталин пожимал руку майору Кузьмину, — она была сделана во время празднования семидесятой годовщины вождя. Помимо снимков здесь была коллекция плакатов разных эпох. Лев предполагал, что столь широкий временной диапазон должен был внушать посетителям мысль о том, что майор Кузьмин всегда занимал этот кабинет, начиная с чисток первой половины 30-х годов, чего на самом деле не было и быть не могло: Кузьмин тогда подвизался в военной разведке. В глаза бросался плакат с изображением толстого белого кролика: «ЕШЬТЕ БОЛЬШЕ КРОЛИЧЬЕГО МЯСА!» На другом три мускулистые красные фигуры своими красными молотами крушили головы каких-то мрачных небритых личностей: «ПОЗОР ЛЕНТЯЯМ!» Со следующего улыбались три женщины, идущие на фабрику: «ДОВЕРЬТЕ НАМ СВОИ СБЕРЕЖЕНИЯ!» Слово «НАМ» на плакате относилось, конечно же, не к женщинам, а к Государственному сберегательному банку. Был здесь и плакат с пузатым буржуем, который тащил под мышками два портфеля, раздувшихся от денег: «КАПИТАЛИСТИЧЕСКИЕ КЛОУНЫ!» Еще на нескольких плакатах схематично были изображены доки, судоверфи, улыбающиеся рабочие, сердитые рабочие и армады паровозов, названные в честь Ленина: «ДАЕШЬ СТРОЙКУ ВЕКА!» Все эти плакаты регулярно менялись — Кузьмин неустанно демонстрировал богатство своей недешевой коллекции. Книжные полки в его кабинете были сплошь заставлены надлежащей литературой, тогда как томик «Краткого курса истории ВКП (б)» под редакцией И. В. Сталина редко покидал его стол. Даже в корзине для бумаг валялись тщательно отобранные обрывки. Все, начиная от последнего служащего и заканчивая самым высоким начальством, понимали, что, если действительно нужно избавиться от чего-то важного, следует тайком вынести это из здания и незаметно уничтожить по пути домой.

Кузьмин стоял у окна, выходящего на Лубянскую площадь. Невысокий и приземистый, он был одет, по своему обыкновению, в военную форму на размер меньше, чем требовалось. Очки с толстыми стеклами то и дело соскальзывали ему на кончик носа. Короче говоря, он был смешным и нелепым коротышкой, и даже аура власти над жизнью и смертью не могла придать ему должного величия. Хотя Кузьмин, насколько было известно Льву, больше не принимал личного участия в допросах, в свое время он считался выдающимся специалистом, привыкшим полагаться на свои пухленькие маленькие ручки. Глядя на него сейчас, в это было трудно поверить.

Лев сел. Кузьмин остался стоять у окна. Он предпочитал задавать вопросы, глядя наружу. Подобная манера объяснялась тем, что он полагал — и неоднократно говорил об этом Льву, — что к внешнему проявлению чувств следует относиться с крайним скептицизмом, если только человек, их демонстрирующий, не подозревает о том, что за ним наблюдают. Он наловчился делать вид, что смотрит в окно, тогда как на самом деле изучал реакцию собеседника по отражению в стекле. Впрочем, практической пользы из своей уловки он извлечь не мог, поскольку все, включая Льва, прекрасно знали об этой его привычке. Да и в любом случае очень немногие могли расслабиться в стенах Лубянки настолько, чтобы допустить ошибку.

— Мои поздравления, Лев. Я знал, что ты обязательно возьмешь его. Ты получил необходимый опыт и ценный урок.

Лев кивнул.

— Ты болен?

Лев помолчал, прежде чем ответить. Очевидно, он выглядел намного хуже, чем предполагал.

— Ерунда. Немного простыл, наверное, но это пройдет.

— Полагаю, ты злишься на меня из-за того, что я оторвал тебя от дела Бродского, чтобы ты лично уладил конфликт с Федором Андреевым. Я прав? Ты считаешь, что случай с Федором не стоил выеденного яйца и я должен был позволить тебе продолжить операцию по наблюдению за Бродским.

Он улыбался, словно рассказывая смешной анекдот. Лев напрягся, чувствуя какой-то подвох.

— Нет, майор, я ничуть не раздосадован. Мне следовало арестовать Бродского сразу же. Это была моя вина.

— Да, но ты не сделал этого. Итак, учитывая обстоятельства, был ли я неправ, оторвав тебя от дела шпиона и отправив утешать скорбящего отца? Я повторяю свой вопрос.

— Я думал лишь о том, что совершил ошибку, не арестовав Бродского сразу же.

— Не увиливай от ответа. Вот что я имею в виду: случай с Федором — не просто досадное недоразумение. Это — прямое проявление разложения в рядах МГБ. Один из твоих людей настолько поддался чувству утраты, что невольно сделал себя самого и свою семью врагами государства. И, хотя я доволен тем, что ты схватил Бродского, твоя работа с Федором все-таки представляется мне более важной.

— Понимаю.

— А теперь поговорим о Василии Никитине.

Было бы странно ожидать, чтобы о его поступке не доложили начальству. Василий, не колеблясь, постарался бы воспользоваться этим против него. Лев не мог рассчитывать ни на безусловную поддержку Кузьмина, ни угадать, какой именно аспект случившегося обеспокоил его более всего.

— Ты направил на него пистолет? А потом еще и ударил? Он говорит, что ты потерял контроль над собой. Говорит, что ты принимаешь наркотики. И что твое поведение стало неадекватным из-за них. Требует отстранить тебя от должности. Он очень расстроен и взбешен, как ты понимаешь.

Лев все прекрасно понимал: об убийстве мирных граждан пока заикаться не стоило.

— Я был старшим офицером, и я отдал приказ. Василий отказался выполнить его. Как я мог поддерживать дисциплину, как любой из нас может поддерживать дисциплину, если его приказы не выполняются? Рухнет вся система. Возможно, дало о себе знать мое армейское прошлое. На войне неподчинение приказу и нарушение субординации карались смертью.

Кузьмин кивнул. Лев нашел правильные слова — он сослался на незыблемые принципы армейского подчинения.

— Ты прав, конечно. Василий чересчур вспыльчив. Он и сам признает это. Он не подчинился приказу. Это правда. Но сотрудничество членов семьи с преступником привело его в ярость. Я не оправдываю его поступок, ты понимаешь. Для подобных нарушений у нас имеется система. Их следовало доставить сюда. И Василий получил взыскание и строгий выговор. Что касается наркотиков…

— Я не спал двадцать четыре часа. И мне их прописал наш врач.

— Это меня совершенно не касается. Я приказал тебе сделать все, что можно, и, полагаю, это значит, что и принимать ты мог все, что тебе заблагорассудится. Но я хочу предостеречь тебя. Ударив своего коллегу-офицера, ты обратил на себя внимание. Люди быстро забудут о том, что твои действия были оправданными. Как только Василий опустил пистолет, ты должен был остановиться на этом. Если ты хотел наказать его сильнее, то обязан был доложить мне о том, что он не подчинился твоему приказу. А ты взял правосудие в собственные руки. Это неприемлемо. Подобного не должно повториться. Никогда.

— Виноват. Приношу свои извинения.

Кузьмин отошел от окна. Остановившись рядом со Львом, он положил ему руку на плечо.

— Не будем больше об этом. Считай вопрос закрытым. У меня есть для тебя новое задание: нужно допросить Бродского. Я хочу, чтобы ты лично занялся этим. Можешь привлечь себе в помощь того, кого посчитаешь нужным, — специалиста по допросам, — но я хочу, чтобы ты присутствовал при том, как он сломается. Нужно, чтобы ты увидел этого человека таким, какой он есть на самом деле, особенно если учесть, что его невинная внешность ввела тебя в заблуждение.

Приказ был очень необычным. От Кузьмина не укрылось удивление Льва.

— Тебе это пойдет на пользу. Судить о человеке нужно по тому, что он готов сделать своими руками, а не по тому, что он готов заставить других сделать вместо себя. У тебя есть возражения?

— Нет.

Лев встал и одернул китель.

— Я приступаю немедленно.

— И последнее: я хочу, чтобы вы с Василием вместе поработали над этим делом.

* * *

Камеры делились на три вида. Во-первых, камеры для предварительного заключения: квадратные комнаты с покрытым соломой полом, в которой троим взрослым мужчинам едва хватало места, чтобы лечь. В таких камерах содержали не менее пяти человек, и в них царила такая теснота, что никто не мог даже почесаться без того, чтобы не побеспокоить остальных. Поскольку уборной в камерах не было, следовало выделить место и для ведра, которым заключенные вынуждены были пользоваться на глазах друг у друга. Как только оно наполнялось доверху, один из арестантов должен был отнести его в ближайший туалет, причем его предупреждали о том, что если он прольет хоть каплю, то его накажут. Лев слышал, как караульные потешались над арестованными, которые с невероятно комичным напряжением следили за колеблющимся уровнем фекалий и мочи. Варварство, разумеется, но варварство не беспричинное, а варварство ради светлого будущего.

Светлое будущее ради общего блага.

Их нужно было повторять все время, эти слова, чтобы они врезались в память и каждую мысль, обвивая мозг, подобно праздничному серпантину.

Кроме камер предварительного заключения существовали карцеры различных форм и размеров. В некоторых по щиколотку стояла ледяная вода, а стены покрывали плесень и слизь. Пятидневного пребывания в таком карцере оказывалось достаточно для того, чтобы погубить здоровье арестанта, в легких которого навсегда поселялась хворь. Имелись в наличии и узкие пеналы, похожие на деревянные гробы, в которых во множестве водились вши и клопы и поедом ели обнаженного заключенного до тех пор, пока он не подписывал признательные показания. Существовали камеры с пробковой прокладкой, в которых пленников поджаривали: по системе вентиляции подавался горячий воздух, и кровь вскипала, выделяясь через поры тела. Были камеры с крючьями, цепями и оголенными электрическими проводами. Для разных людей применялись разные виды наказаний. Единственным препятствием, да и то довольно слабым, служило лишь воображение. Но все эти ужасы казались маленькими и ничтожными по сравнению со светлым будущим.

Светлое будущее. Светлое будущее. Светлое будущее.

Оправдание подобных методов было простым и убедительным, хотя и требовало постоянного повторения: эти люди были врагами. Разве во время войны Лев не прибегал к столь же радикальным мерам? Да, и даже хуже. Разве война не принесла им свободу? И разве здесь было не то же самое, не такая же война, пусть и против другого врага, но который все равно оставался врагом? Была ли она необходимой? Да, была. Выживание политического строя оправдывало любые средства. Обещание «золотого века», где не будет места для подобной жестокости, где всего будет вдоволь и где бедность превратится в воспоминание, оправдывало любые средства. Эти методы не были приятными, ими нельзя было восторгаться, и он не мог понять офицеров, которые получали удовольствие от своей работы. Но Лев не был дураком. В этой отлаженной цепочке самооправдания имелось и слабое звено — несогласие, даже отрицание происходящего, которое пока затаилось в самом дальнем уголке его души, подобно ростку, для которого еще не настало время тянуться к солнцу.

Наконец последними были камеры для допросов. Лев подошел к одной из таких каменных клеток, где держали предателя, и уперся в тяжелую стальную дверь со смотровым глазком. Он постучал, думая о том, что ждет его внутри. Дверь ему открыл юноша, которому на вид едва исполнилось семнадцать. Сама камера была маленькой, прямоугольной формы, с голым бетонным полом и стенами, но освещенная столь ярко, что Лев даже зажмурился. Пять мощных лампочек свисали с потолка. У задней стены стоял диван, казавшийся совершенно неуместным в этой спартанской обстановке. На нем сидел Анатолий Бродский. Запястья и лодыжки у него были связаны веревкой. Молоденький тюремщик с гордостью пояснил:

— Он все время закрывает глаза, все время пытается заснуть. Но я не даю ему сделать этого и бью его по щекам. У него не было ни секунды отдыха, клянусь! А этот диван — самое лучшее, что я придумал. Ему хочется откинуться на спинку и забыться. Он такой мягкий и удобный. Я сам сидел на нем. Но я не даю ему заснуть. Это как отодвигать еду от того, кто умирает с голоду, чтобы он не мог дотянуться до нее.

Лев кивнул, отметив про себя, что молоденький тюремщик явно разочарован тем, что не удостоился за свою изобретательность более горячей благодарности. Офицерик занял место в самом центре комнаты, вооружившись черной дубинкой. Напряженный и искренний, с пылающими щеками, он казался живым воплощением оловянного солдатика.

Бродский сидел на самом краешке дивана, подавшись вперед и полузакрыв глаза. Больше стульев в камере не было, и Лев опустился на диван рядом с ним, сознавая всю абсурдность ситуации. Диван и впрямь оказался очень мягким, и Лев с удовольствием откинулся на спинку, сознавая, какой изощренной пытке подвергается подозреваемый. Но у него совершенно не было времени — Василий мог появиться здесь в любую минуту, а Лев надеялся, что ему удастся склонить Анатолия к сотрудничеству до того, как это случится.

Анатолий поднял голову, и глаза его на мгновение расширились. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы его заторможенный из-за недосыпания мозг опознал сидящего рядом мужчину. Это был тот самый человек, который схватил его. Тот самый человек, который спас ему жизнь. Пытаясь стряхнуть сонную одурь, он проговорил заплетающимся языком:

— Дети? Дети Михаила? Где они сейчас?

— Их поместили в детский дом. Они в безопасности.

Детский дом — это что, такая шутка, часть его наказания? Нет, этот человек явно не был расположен шутить. Он искренне верил в правоту своего дела.

— Вы когда-нибудь бывали в детском доме?

— Нет.

— У девочек было бы больше шансов выжить, если бы вы предоставили их самим себе.

— Теперь о них позаботится государство.

К удивлению Льва, заключенный наклонился к нему и связанными руками потрогал его лоб. Молоденький тюремщик рванулся вперед, уже занося дубинку над головой и готовясь ударить Бродского по коленям. Но Лев знаком велел ему вернуться на свое место, и тот нехотя отступил.

— У вас жар. Вам следует побыть дома. У таких, как вы, есть дом? Где вы спите, едите и делаете все остальное, как обыкновенные нормальные люди?

Этот человек не уставал удивлять Льва. Даже сейчас он оставался врачом. Даже сейчас он проявлял непочтительность и неуважение. Он был храбр и прямолинеен, и Лев не мог не восхищаться им.

Он чуть отодвинулся и вытер влажный лоб рукавом кителя.

— Вы можете избавить себя от неисчислимых страданий, если поговорите со мной. Нет такого человека, который после того, как мы его допрашивали, не пожалел бы о том, что не признался во всем сразу. Чего вы рассчитываете добиться своим молчанием?

— Ничего.

— Значит, вы скажете мне правду?

— Скажу.

— На кого вы работаете?

— На Анну Владиславовну. Ее кошка слепнет. На Дору Андрееву. Ее собака отказывается принимать пищу. На Аркадия Маслова. Его пес сломал переднюю лапу. На Матиаша Ракоши. У него коллекция редких птиц.

— Если вы невиновны, то почему сбежали?

— Я сбежал, потому что вы следили за мной. Другой причины нет.

— Но это же не имеет никакого смысла.

— Согласен с вами, но это правда. Как только за вами начинают следить, арест становится неизбежным. А если вас арестуют, значит, вы виновны. Невиновные люди сюда не попадают.

— С кем из сотрудников американского посольства вы работаете, какие сведения вы им передавали?

Наконец-то Анатолий понял все. Несколько недель назад кто-то из младших клерков посольства США привел к нему на обследование свою собаку. У бедного пса воспалился порез. Для лечения нужны были антибиотики, но, поскольку их у него не было, он просто осторожно промыл и простерилизовал рану, а потом время от времени осматривал собаку. Вскоре после этого он заметил какого-то человека, следящего за его домом. В ту ночь он не спал, мучительно раздумывая над тем, в чем же провинился. На следующее утро, по пути на работу, он обнаружил за собой слежку. Следили за ним и на обратном пути домой. Так продолжалось три дня. После четвертой бессонной ночи он решил бежать. И вот теперь ему объяснили подробности совершенного им преступления. Он вылечил собаку иностранца.

— У меня нет сомнений в том, что в конце концов я скажу все, что вы хотите услышать, но сейчас говорю вам: я, Анатолий Бродский, — всего лишь ветеринарный врач. Вскоре в вашем архиве появится запись о том, что я шпион. У вас будут моя подпись и мое признание. Вы заставите меня назвать какие-нибудь имена. Будут еще аресты, новые подписи и новые признания. Но то, что я скажу вам потом, будет ложью, потому что я — всего лишь ветеринарный врач.

— Вы — не первый виновный человек, который утверждает, что он чист перед законом.

— Вы и впрямь верите в то, что я шпион?

— Уже одного этого разговора достаточно, чтобы я обвинил вас в подрывной деятельности. Вы уже ясно дали понять, что ненавидите эту страну.

— Вы ошибаетесь. Это вы ненавидите эту страну. Вы ненавидите народ этой страны. Иначе почему вы арестовали столь многих людей?

Лев начал терять терпение.

— Вы отдаете себе отчет в том, что будет с вами, если вы откажетесь отвечать на мои вопросы?

— Любой ребенок знает о том, что происходит здесь.

— Но вы по-прежнему отказываетесь сделать признание?

— Я не стану облегчать вам жизнь. Если вы хотите, чтобы я признался в том, что я шпион, вам придется подвергнуть меня пыткам.

— Я надеялся, что этого можно будет избежать.

— Вы думаете, что сумеете сохранить честь и самоуважение, работая здесь? Доставайте свои ножи. Доставайте свой чемоданчик с инструментами. Когда на ваших руках окажется моя кровь, тогда послушаем, сумеете ли вы рассуждать здраво.

— Все, что мне нужно, — это список имен.

— Нет более упрямой вещи, чем факты. Вот почему вы их так ненавидите. Они оскорбляют вас. Вот почему я могу запросто разочаровать вас тем, что скажу: я, Анатолий Бродский, — простой ветеринарный врач. Моя невиновность оскорбляет вас, потому что вы хотите, чтобы я оказался виновен. Вы хотите, чтобы я был виновен, потому что арестовали меня.

Раздался стук в дверь. Лев встал и пробормотал:

— Вам следовало принять мое предложение.

— Возможно, когда-нибудь вы поймете, почему я не сделал этого.

Молоденький надсмотрщик отпер дверь. В камеру вошел Василий. На голове его, в том месте, куда пришелся удар, была стерильная повязка. Лев заподозрил, что с точки зрения медицины практической пользы в ней не было и единственная причина заключалась в том, что она давала Василию возможность завязать разговор и рассказать об инциденте как можно большему количеству людей. Василия сопровождал человечек средних лет в помятом костюме и с редеющими волосами. Увидев Льва и Анатолия вместе, Василий, похоже, встревожился.

— Он признался?

— Нет.

На лице Василия отразилось явное облегчение. Он знаком приказал тюремщику поставить арестованного на ноги, в то время как человечек средних лет в коричневом костюме шагнул вперед и, улыбаясь, протянул Льву руку.

— Доктор Роман Хвостов. Я — психиатр.

— Лев Демидов.

— Весьма рад знакомству.

Они пожали друг другу руки. Хвостов кивнул на арестованного.

— На его счет можете не беспокоиться.

Хвостов повел их в операционную, дверь в которую отпер сам, и жестом предложил им войти внутрь, словно они были детьми, которых он приглашал в комнату для игр. Операционная была маленькой и чистенькой. Посередине стояло кресло с красной кожаной обивкой, привинченное к полу, выложенному белой плиткой. Сбоку торчали несколько рычагов, с помощью которых кресло можно было разложить, превратив его чуть ли не в кровать, а потом вновь поднять спинку в вертикальное положение. На стенах висели застекленные шкафчики, на полках которых стояли бутылки, баночки и коробочки с пилюлями; на каждой из них красовалась белая табличка с черной маркировкой, сделанной аккуратным мелким почерком. Под одним из шкафчиков находился металлический поднос с набором самых разных хирургических инструментов. В воздухе чувствовался резкий запах дезинфицирующего средства. Бродский не сопротивлялся, когда его пристегивали ремнями к креслу. Его запястья, лодыжки и шею обхватили черные кожаные ремни. Лев привязывал ему ноги, пока Василий занимался руками. Когда они закончили, пленник уже не мог пошевелиться, даже если бы и хотел. Лев отступил на шаг. Хвостов тем временем тщательно мыл руки над раковиной.

— Одно время я работал в ГУЛАГе, неподалеку от города Молотов. В больнице было полно пациентов, прикидывающихся душевнобольными. Они готовы были на что угодно, только бы не работать. Метались по палате, как звери, выкрикивали непристойности, рвали на себе одежду, мастурбировали у всех на виду, испражнялись на пол — словом, делали все, чтобы убедить врачей в том, что они повредились рассудком. На первый взгляд все выглядело вполне правдоподобно. Но моя работа заключалась в том, чтобы отличить, кто из них симулянт, а кто действительно помешался. Для этой цели использовались многочисленные академические тесты, но заключенные быстренько понимали, что к чему, да еще и обменивались сведениями. В итоге все очень быстро сообразили, как нужно себя вести, чтобы обмануть систему. Например, пациент, объявивший себя Гитлером, лошадью или еще кем-нибудь, почти наверняка симулировал помешательство. Поэтому пациенты прекратили изображать Гитлера, придумывая намного более изощренные способы ввести меня в заблуждение. Так что в конце концов у меня оставался один-единственный способ узнать правду.

Он наполнил шприц желтой маслянистой жидкостью, положил его на металлический поднос и принялся осторожно срезать рукав рубашки заключенного, после чего перехватил ему предплечье резиновым жгутом, чтобы обнажить толстую синюю вену, которая моментально проступила на коже. Хвостов обратился к пленнику:

— Я слышал, вы имеете некоторое медицинское образование. Я намерен ввести вам камфарное масло в кровяное русло. Вы понимаете, что с вами будет после этого?

— Мое медицинское образование ограничивается оказанием людям помощи.

— Это тоже помогает людям. Особенно тем, кто пребывает в досадном заблуждении. Камфарное масло вызовет у вас эпилептический припадок и судороги. И, пока они будут продолжаться, вы не сможете лгать. Собственно говоря, вы вообще ничего не сможете делать. Но если вы сумеете заговорить, то скажете одну только правду.

— В таком случае приступайте. Колите свое масло. И слушайте, что я потом скажу.

Хвостов повернулся ко Льву.

— Нам понадобится резиновый кляп. Он помешает ему откусить себе язык во время самого сильного приступа. Однако, как только он успокоится, мы вынем его, и вы сможете задавать ему свои вопросы.

Василий взял с подноса скальпель и принялся чистить им ногти, вытирая грязь о халат. Закончив, он отложил скальпель в сторону и сунул руку в карман, достав оттуда сигарету. Врач покачал головой.

— Только не здесь, пожалуйста.

Василий спрятал сигарету. Врач внимательно осмотрел шприц — на кончике иглы повисла капля желтоватой жидкости. Удовлетворенный, он погрузил иглу Бродскому в вену.

— Ни в коем случае нельзя спешить. Если ввести масло слишком быстро, у него может случиться эмболия[3].

Он нажал на поршень, и вязкая, как патока, желтоватая жидкость потекла из шприца в вену заключенного.

Снадобье возымело почти мгновенный эффект. Внезапно из глаз Бродского исчезли последние проблески разума, они закатились, и тело его затряслось, словно на кресло, к которому он был привязан, подали напряжение в тысячу вольт. Игла по-прежнему оставалась у него в руке, и лишь небольшая часть масла успела перетечь из шприца в вену.

— А теперь введем еще немножко.

В вену попали еще пять миллилитров, и в уголках рта Бродского появились пузырьки пены, маленькие белые пузырьки.

— А теперь подождем, подождем, подождем немножко, а потом введем остальное.

Хвостов выдавил из шприца последние капли маслянистой жидкости, вытащил иглу и прижал ватку к крошечной ранке, после чего отступил назад.

Бродский уже ничем не походил на человека. Скорее, он напоминал машину, которая пошла вразнос и грозила сорваться с фундамента. Тело его рвалось из ремней и натягивало их так, словно на него действовала какая-то внешняя сила. Раздался сухой треск. Это сломалась косточка в запястье, когда он рванул его особенно сильно. Хвостов уставился на раненую руку, которая уже начала отекать:

— В этом нет ничего необычного.

Он сказал, взглянув на часы:

— Нужно подождать еще немного.

Из уголков губ у заключенного потекли струйки пены, собрались под подбородком и начали капать ему на колени. Судорожные рывки становились все слабее.

— Готово. Задавайте свои вопросы. Посмотрим, что он скажет.

Василий шагнул вперед и вынул резиновый кляп изо рта Бродского. Того вырвало пеной и слизью, которая фонтаном ударила в оперативника. Василий повернулся к остальным, и на его лице отразилось неимоверное удивление, смешанное с отвращением.

— Какого черта, что он сможет нам рассказать?

— Попробуйте.

— С кем ты работаешь?

Голова заключенного упала на грудь, и ремень, удерживающий его за шею, натянулся. Из носа у него потекла кровь. Хвостов взял салфетку и вытер кровавые потеки.

— Попробуйте еще раз.

— С кем ты работаешь?

Теперь голова Бродского упала на бок, как у куклы со сломанной шеей: похожая на человека, способная совершать определенные телодвижения, она все-таки не была живой. Рот у него открылся и закрылся, между зубами показался язык — наблюдалась механическая имитация речи, но звуков не было.

— Попробуйте еще раз.

— С кем ты работаешь?

— Еще раз.

Василий покачал головой, с недовольством глядя на Льва:

— Идиотизм какой-то. Теперь твоя очередь.

Лев стоял, прижавшись спиной к стене, словно хотел оказаться как можно дальше отсюда. Он шагнул вперед.

— С кем вы работаете?

Изо рта у Бродского вырвался какой-то звук. Он был нелеп и смешон — так ребенок пускает пузыри. Хвостов скрестил руки на груди и наклонился, глядя Бродскому в глаза.

— Попробуйте еще раз. Задайте ему для начала какой-нибудь простой вопрос. Спросите, как его зовут.

— Как вас зовут?

— Попробуйте еще раз. Доверьтесь мне. Он может разговаривать. Пробуйте дальше. Пожалуйста.

Лев подошел еще ближе. Теперь он стоял так близко, что мог коснуться рукой лба заключенного.

— Как вас зовут?

Губы Бродского шевельнулись.

— Анатолий.

— С кем вы работаете?

Пленник больше не дрожал. В глазах у него появилось осмысленное выражение.

— С кем вы работаете?

Тишина длилась еще мгновение. А потом арестованный заговорил, слабым голосом, торопливо — так разговаривает человек во сне.

— С Анной Владиславовной. Дорой Андреевой. Аркадием Масловым. Матиашем Ракоши.

Василий потянулся за своим блокнотом, быстро записывая имена, и спросил:

— Тебе знакомы эти люди?

Да, Льву были знакомы эти имена. Анна Владиславовна: ее кошка слепнет. Дора Андреева: ее собака отказывается от пищи. Аркадий Маслов: его собака сломала переднюю лапу. Семя сомнения, таившееся до сих пор в самом потаенном уголке души Льва, треснуло и раскрылось.

Анатолий Бродский действительно был ветеринарным врачом.

Анатолий Тарасович Бродский был всего лишь ветеринарным врачом.

17 февраля

Доктор Зарубин надел бобриковую шапку, подхватил кожаный портфель и стал проталкиваться к выходу из переполненного трамвая, то и дело неискренне извиняясь. Тротуар был покрыт льдом, и, сойдя с подножки, он пошел по его краю, держась одной рукой за бок трамвая. Внезапно он почувствовал себя старым, нетвердо стоящим на ногах. Трамвай отъехал. Доктор огляделся по сторонам, надеясь, что сошел на нужной остановке, — он плохо знал этот район восточных окраин. Но сориентироваться оказалось довольно легко — нужный ему дом возвышался над остальными, отчетливой громадой выделяясь на фоне серого зимнего неба. На другой стороне улицы друг напротив друга громоздились несколько П-образных мрачных многоэтажек. Доктор про себя подивился этим современным уродцам, ставшим прибежищем для многих сотен людей. Это был не просто новый микрорайон. Это был памятник новой эре, которая сказала решительное «нет» частным одно-и двухэтажным домам. Они исчезли с лица земли, превратившись в кирпичную пыль, а на их месте выросли огромные, спроектированные правительством и принадлежащие ему же колоссы, возносящиеся ввысь на много этажей и выкрашенные в одинаковый серый цвет. Еще нигде и никогда он не видел такого однообразия форм и размеров, которые многократно повторяли друг друга, когда каждая квартира была точной копией соседней. Толстый слой снега, лежавший на крышах домов, казался пограничной линией, проведенной Богом, который сказал: «Все, довольно, небо принадлежит мне!» И это, подумал Зарубин, станет их следующей задачей: покорение неба. Уж во всяком случае, Богу оно принадлежать не будет. Где-то в этих четырех каменных монстрах затерялась квартира № 124 — жилище офицера МГБ Льва Степановича Демидова.

Сегодня утром майор Кузьмин вкратце посвятил доктора в подробности неожиданной отлучки Льва. Тот ушел в самом начале очень важного допроса, сославшись на лихорадку и неспособность выполнять свои обязанности. Майора беспокоило странное совпадение во времени. Действительно ли Лев заболел? Или же его отсутствие было вызвано другой причиной? Почему он сначала уверял его в том, что чувствует себя нормально, а потом, сразу же после того, как ему было поручено допросить подозреваемого, стал утверждать обратное? И почему он пытался разговорить арестованного в одиночку? Поэтому доктор получил приказ разобраться в причинах и природе болезни Льва.

Исходя из собственного опыта, доктор полагал, еще даже не видя Льва, что болезнь того вызвана долгим пребыванием в ледяной воде. Не исключено также, что у него развилась пневмония, осложненная длительным употреблением наркотиков. Если дело обстояло действительно так, если Лев был серьезно болен, тогда Зарубину предписывалось действовать, как полагается врачу, и ускорить его выздоровление. В том случае, если Лев лишь притворялся больным, Зарубин должен был вести себя как сотрудник МГБ и усыпить его лошадиной дозой снотворного, введя его пациенту под видом лекарства. Лев окажется прикованным к постели минимум на сутки, что помешает ему сбежать и даст майору время решить, что делать дальше.

Согласно плану дома, нарисованному на стальной пластине, прикрепленной к бетонной колонне в вестибюле первого этажа, квартира № 124 располагалась в третьем здании на четырнадцатом этаже. Лифт, металлическая коробка которого была рассчитана на двоих — или на четверых, если вы не ничего не имели против тесноты и давки, — с лязгом вознес его на тринадцатый этаж, где остановился ненадолго, словно переводя дух, после чего преодолел последний отрезок пути. Зарубину понадобились обе руки, чтобы раздвинуть неподатливую металлическую решетку. На такой высоте от ветра, налетавшего в открытую галерею, у него начали слезиться глаза. Перед тем как повернуть налево и остановиться у дверей квартиры № 124, он на мгновение залюбовался видом запорошенных снегом московских окраин.

Дверь ему открыла молодая женщина. Доктор прочитал личное дело Льва и знал, что тот женат на Раисе Гавриловне Демидовой, двадцати семи лет от роду, школьной учительнице. Но в деле ничего не говорилось о том, что она была красива. А она была не просто красива, а очень красива, и доктор подумал, что в деле должно было содержаться обязательное упоминание об этом. Такие вещи имели большое значение. Он, например, оказался совершенно не готов к встрече с ней. Он питал слабость к красивым женщинам — но не к тем, которые демонстративно выставляли себя напоказ. Он предпочитал красоту неброскую и, если можно так сказать, недооцененную. И сейчас перед ним стояла как раз такая женщина: она не стремилась подчеркнуть свою красоту, совсем напротив — похоже, она прилагала все усилия к тому, чтобы казаться самой обыкновенной и незаметной. Волосы ее были уложены в обычную прическу, одежда была старомодной, если к ней вообще было применимо слово «мода». Очевидно, она не добивалась внимания мужчин, что лишь делало ее еще более привлекательной в глазах доктора. Завоевать такую будет непросто. Но и сладостно. В молодые годы доктор был изрядным дамским угодником и в определенных кругах пользовался большой известностью. Вдохновленный воспоминаниями о прошлых победах, он лучезарно улыбнулся ей.

Раиса мельком отметила испорченные зубы, пожелтевшие, очевидно, от долгого курения, и улыбнулась в ответ. Она не сомневалась, что МГБ пришлет кого-нибудь, пусть даже и без предупреждения, и теперь ждала, чтобы этот человек представился.

— Меня зовут доктор Зарубин. Мне прислали осмотреть Льва.

— А я Раиса, супруга Льва. У вас есть удостоверение личности?

Доктор снял шапку, вынул из кармана удостоверение и протянул ей.

— Прошу вас, зовите меня Борисом.

В квартире горели свечи. Раиса пояснила, что случилась какая-то авария и на всех этажах, начиная с десятого, наблюдаются перебои с электричеством. Время от времени у них случались отключения, которые иногда длились целыми днями. Она извинилась, сказав, что не знает, когда подача электричества возобновится. Зарубин даже пошутил на этот счет, не слишком, впрочем, удачно.

— Ваш супруг выживет. Он же не цветок. Просто держите его в тепле, и все.

Она поинтересовалась, не хочет ли доктор выпить чего-нибудь: горячего чаю, например, ведь на улице очень холодно. Он принял ее предложение и словно бы ненароком коснулся ее руки, когда она помогала ему снять пальто.

Войдя на кухню, доктор прислонился к стене, сунув руки в карманы, и стал наблюдать за тем, как она готовит чай.

— Надеюсь, вода еще горячая.

У нее оказался приятный голос, спокойный и мягкий. Она залила кипятком листики заварки в маленьком чайнике, прежде чем перелить его в высокий стакан. Чай получился крепким, почти черным, и, наполнив стакан до половины, она повернулась к нему.

— Вы любите крепкий чай?

— Да, сделайте его покрепче.

— Вот такой?

— Пожалуй, добавьте немного воды.

Пока она доливала в стакан воду, Зарубин окинул взглядом ее фигурку, задержавшись на пышной груди и тонкой талии. Наряд ее смело можно было назвать безвкусным: серая хлопчатобумажная юбка, плотные чулки и вязаный свитер поверх белой блузки. Про себя доктор подивился тому, что Лев, с его-то положением, не одевал ее в заграничные тряпки. Но даже ширпотреб из грубого материала не делал эту женщину менее желанной.

— Расскажите мне о своем муже.

— У него жар. Он говорит, что ему холодно, а на самом деле он весь горит. Его бьет крупная дрожь. И еще он отказывается есть.

— Если у него жар, ему лучше на какое-то время воздержаться от приема пищи. Однако же отсутствие аппетита может быть вызвано и тем, что он принимает амфетамин. Вам что-либо известно об этом?

— Если это касается работы, то мне ничего не известно.

— Вы не заметили в нем каких-либо перемен?

— Он нерегулярно питается, его часто не бывает ночами дома. Но ведь у него такая работа. Я заметила, что после того, как он проведет на ногах несколько суток без отдыха, он становится рассеянным.

— Он страдает забывчивостью?

Раиса протянула ему стакан с чаем.

— Положить вам сахара?

— Варенья будет достаточно.

Она привстала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки. При этом блузка на спине у нее задралась, обнажив полоску безупречной белой кожи. У Зарубина пересохло во рту. Она достала с полки банку варенья темно-вишневого цвета, сняла крышку и протянула ему ложку. Он зачерпнул варенье и положил его на язык, потягивая горячий чай и чувствуя, как тает на языке сладкое лакомство. Он многозначительно взглянул ей в глаза. Почувствовав его желание, она покраснела. Он смотрел, как жаркий румянец заливает ей щеки и спускается ниже, на шею, в вырез свитера.

— Благодарю вас.

— Быть может, вы хотите приступить к осмотру?

Она закрыла банку, оставила ее на столе и шагнула к двери в спальню. Доктор не пошевелился.

— Сначала я хочу допить чай. Нам спешить некуда.

Ей пришлось вернуться. Зарубин сложил губы трубочкой и осторожно подул на жидкость. Чай получился горячим. Раиса явно пребывала в растерянности. А он наслаждался ее смущением, заставляя ее ждать.

В спальне, лишенной окон, было душно. В воздухе висел запах пота и болезни. Уже по одному этому признаку Зарубин безошибочно заключил, что человек, лежащий в постели, серьезно болен. К своему удивлению, он ощутил нечто вроде разочарования. Раздумывая над тем, что бы это значило, он присел на кровать рядом со Львом. Измерив ему температуру, он увидел, что она была высокой, но не опасной. Он прослушал легкие Льва и опять-таки не обнаружил ничего экстраординарного. Туберкулеза, во всяком случае, у Льва не было. Не было никаких симптомов и того, что он болен чем-то более серьезным, чем обычная простуда. Раиса стояла рядом и наблюдала за его действиями. Доктор ощущал исходящий от ее рук легкий аромат душистого мыла. Ему нравилось чувствовать ее близость. Из своего саквояжа он достал бутылочку коричневого стекла и отмерил столовую ложку густой зеленой жидкости.

— Приподнимите ему голову, пожалуйста.

Раиса помогла мужу сесть в постели. Зарубин ловко влил ему в горло зеленую жидкость. Как только Лев проглотил ее, она вновь опустила его голову на подушку.

— Что это было?

— Тонизирующее — чтобы он крепче спал.

— Он и так спит как убитый, без всяких лекарств.

Доктор не ответил. Ему лень было выдумывать правдоподобную ложь. Снадобье, которое он только что дал больному под видом лекарства, было его собственным творением: смесью барбитуратов и галлюциногенов с добавлением сахарного сиропа, чтобы отбить специфический привкус. Оно должно было обездвижить тело и притупить разум. При пероральном приеме внутрь первыми на него реагировали мышцы — примерно через час они расслаблялись, становились вялыми и безжизненными, так что простое движение требовало колоссальных усилий. Вскоре после этого начинал действовать галлюциноген.

У Зарубина забрезжила пока еще смутная идея: она пришла ему в голову еще на кухне, когда Раиса залилась краской, но только сейчас оформилась в четкий план — после того как он уловил исходящий от нее запах мыла. Если он доложит начальству, что Лев на самом деле не болен, что он лишь инсценирует нездоровье, его почти наверняка арестуют и подвергнут допросу. Учитывая все прочие двусмысленности, подмеченные в его поведении, он окажется под подозрением. Почти наверняка он будет осужден и сослан. А его супруга, его красавица-жена, останется одна, в весьма уязвимом положении. Ей непременно понадобится надежный союзник и покровитель. В иерархии госбезопасности Зарубин занимал равное Льву положение или даже превосходил его, поэтому не сомневался, что сможет предложить женщине приемлемую, устраивающую обоих альтернативу. Зарубин был женат, но она может стать его любовницей. Он не сомневался, что Раиса обладает развитым инстинктом самосохранения. Тем не менее, учитывая обстоятельства, можно выбрать и не такой сложный путь. Он встал.

— Мы можем поговорить наедине?

В кухне Раиса зябко обхватила себя руками. Над переносицей у нее образовалась вертикальная морщинка — крошечная трещинка на безупречной в остальном бледной коже. Зарубину вдруг отчаянно захотелось провести по ней языком.

— Мой муж поправится?

— У него жар. И я готов подтвердить это.

— Вы готовы подтвердить… что?

— Я готов подтвердить, что он действительно болен.

— Но он и впрямь болен. Вы сами только что сказали это.

— Вы понимаете, почему я здесь?

— Потому что вы врач, а мой муж болен.

— Меня прислали убедиться, что ваш муж действительно болен, а не пытается уклониться от работы.

— Но ведь совершенно очевидно, что он болен. Врач вы или нет, но это понятно любому.

— Да, но именно поэтому я здесь. И я решаю, болен он или нет. И наверху поверят тому, что скажу я.

— Доктор, вы только что сами сказали, что он болен. Вы сами сказали, что у него жар.

— И я буду готов подтвердить это, если вы согласитесь переспать со мной.

Удивительно, но она даже не изменилась в лице. Совершенно никакой реакции на его слова. При виде такой холодности Зарубин возжелал эту женщину еще сильнее. Он продолжал:

— Это будет всего один раз, если только вы не воспылаете ко мне страстью, разумеется, и в таком случае мы продолжим встречаться. Мы можем заключить нечто вроде соглашения: вы получите что угодно, в разумных пределах, естественно. Причем посторонним необязательно знать об этом.

— А если я скажу «нет»?

— Я заявлю, что ваш супруг — лжец. Я скажу, что он пытался увильнуть от выполнения своих обязанностей по причинам, которые мне неизвестны. Я рекомендую провести расследование и допросить его.

— Вам никто не поверит.

— Вы так в этом уверены? Над вашим мужем уже нависло подозрение. Так что от меня требуется лишь крошечный толчок в нужном направлении.

Приняв молчание Раисы за согласие, Зарубин подошел к ней вплотную и осторожно положил руку ей на бедро. Она не оттолкнула его. Они могли заняться сексом прямо на кухне. И никто ничего не узнает. Ее муж не проснется. Она может стонать от наслаждения, может издавать любые звуки, какие только захочет.

Раиса отвела глаза. Она явно испытывала отвращение и не знала, что делать. Рука Зарубина поползла выше.

— Не волнуйся. Твой муж уже заснул. Он нам не помешает. И мы тоже его не побеспокоим.

Он запустил ей руку под юбку.

— Может быть, тебе даже понравится. Как многим другим до тебя.

Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Зарубин наклонился к ней, приоткрыв губы. Его желтые зубы приблизились к ней вплотную, словно она была яблоком, которое он намеревался надкусить. Она оттолкнула его и рванулась в сторону. Он схватил ее за руку.

— Десять минут — не слишком высокая цена за жизнь твоего мужа. Сделай это для него.

Он притянул ее к себе, и его хватка стала крепче.

Внезапно он отпустил ее, подняв вверх обе руки. Раиса приставила к его горлу нож.

— Если вы не можете разобраться в состоянии моего мужа, доложите об этом майору Кузьмину — нашему доброму другу, — и пусть он пришлет другого врача. Его заключение будет очень кстати.

Оба одновременно шагнули в сторону. Нож по-прежнему касался шеи Зарубина, когда он медленно попятился к выходу из кухни. Раиса остановилась на пороге, держа нож на уровне пояса. Доктор взял свое пальто и не спеша надел его. Он поднял с пола саквояж, открыл переднюю дверь и прищурился, привыкая к яркому зимнему свету:

— Только дети верят в дружбу, причем глупые дети.

Раиса шагнула вперед, сорвала с вешалки его бобриковую шапку и швырнула к его ногам. Когда он наклонился, чтобы поднять ее, она с грохотом захлопнула дверь.

Вслушиваясь в его удаляющиеся шаги, она почувствовала, как у нее дрожат руки. Она по-прежнему сжимала в пальцах нож. Вероятно, она сама дала ему повод думать, что согласится переспать с ним. Раиса мысленно прокрутила в голове недавние события: как открыла ему дверь, улыбнулась его дурацкой шутке, взяла у него пальто, приготовила ему чай… Нет, Зарубин заблуждался. Она ничего не могла с этим поделать. Но, быть может, ей стоило пофлиртовать с ним, сделать вид, что раздумывает над его соблазнительным предложением. Не исключено, старому дураку было всего лишь приятно сознавать, что ей польстили его ухаживания и намеки. Раиса потерла лоб. Она вела себя неправильно. И теперь им обоим грозит опасность.

Она вошла в спальню и присела на краешек кровати Льва. Губы у него шевелились, словно он молился о чем-то про себя. Она наклонилась, пытаясь разобрать слова, но уловила лишь бессвязные обрывки фраз. Он бредил, а потом крепко схватил ее за руку. Ладонь у него была горячей и влажной. Она отняла у него руку и задула свечу.

* * *

Лев стоял в снегу. Перед ним текла река, а Анатолий Бродский находился уже на другом берегу. Он каким-то образом сумел перебраться через нее и теперь приближался к лесу. Лев шагнул за ним только для того, чтобы увидеть, как у него под ногами, подо льдом, лежат все те мужчины и женщины, которых он арестовал. Он бросил взгляд направо, потом налево — вся река была забита замерзшими телами. Если он хочет перейти на другой берег и догнать предателя, ему придется идти прямо по ним. Однако выбора у него не было — Лев должен был выполнить свой долг, и он пошел быстрее. Но, похоже, его шаги пробудили умерших к жизни. Лед начал таять. Река ожила и зашевелилась. Проваливаясь в ил и грязь, Лев чувствовал чужие лица под ногами. Он старался бежать как можно быстрее, но они все равно были повсюду: внизу, по бокам, впереди. Чья-то рука схватила его за сапог — он стряхнул ее. Вдруг в лодыжку ему вцепилась еще одна рука, а за ней — вторая, третья, четвертая. Он закрыл глаза, не в силах больше смотреть на них, и затаил дыхание, ожидая, что вот сейчас его утащат вниз, под воду.

Открыв глаза, Лев обнаружил, что стоит в каком-то грязном и унылом кабинете. Рядом была Раиса, одетая в бледно-розовое платье, которое она одолжила у подруги в день их свадьбы и поспешно подогнала по фигуре, чтобы оно не казалось слишком большим. В волосах у нее светился один-единственный белый цветок, сорванный ею в парке. Сам Лев был одет в плохо сидящий на нем невзрачный серый костюм. Костюм тоже был с чужого плеча: он позаимствовал его у коллеги. Они находились в жалком присутственном месте в убогом правительственном здании, стоя рука об руку перед столом, за которым над бумагами склонился лысеющий чиновник. Раиса подала ему документы, и они ждали, пока он не убедится в подлинности бумаг и не проверит их личности. Не было ни брачных клятв, ни торжественной церемонии, ни букетов цветов. Равным образом отсутствовали гости, слезы радости и приглашенные — они были лишь вдвоем, надев лучшие наряды, какие только смогли найти. Не было никакой шумихи и радостной суеты, этих пережитков буржуазного прошлого. Единственным свидетелем оказался лысеющий клерк, который вписал их паспортные данные в толстую потрепанную бухгалтерскую книгу. Как только с бумажной волокитой было покончено, им вручили свидетельство о браке. Они стали мужем и женой.

В квартире родителей, где они праздновали свою свадьбу, их ждали друзья и соседи, сгорающие от нетерпения воспользоваться чужим гостеприимством. Пожилые мужчины пели незнакомые песни. Но в этих воспоминаниях присутствовала какая-то странность. Здесь были холодные и враждебные лица. Каким-то образом здесь оказалась и вся семья Федора. Лев еще танцевал, но свадьба вдруг превратилась в похороны. Все смотрели на него. В окно кто-то постучал. Лев повернулся и разглядел чей-то неясный силуэт, прижавшийся к стеклу. Лев подошел к нему и смахнул осевшую на него влагу. Это оказался Михаил Святославович Зиновьев, с простреленной головой и сломанной челюстью. Лицо у него было разбито. Лев попятился и обернулся. Теперь в комнате никого не было, если не считать двух маленьких девочек — дочерей Зиновьева, одетых в какие-то грязные лохмотья. Они стали сиротами, животики у них вздулись, а кожа покрылась волдырями. По их одежде ползали вши, копошившиеся в немытых спутанных волосах и бровях. Лев крепко зажмурился и тряхнул головой.

Он открыл глаза. Его бил озноб. Он находился под водой и быстро шел ко дну. Над головой у него простирался нетронутый лед. Он попытался плыть против течения, но вода влекла его вниз, за собой. А на льду стояли люди, и они смотрели сквозь него, как Лев тонет. В легких у него возникла жгучая боль. Будучи не в силах более задерживать дыхание, он открыл рот.

* * *

Задыхаясь, Лев широко распахнул глаза. Рядом сидела Раиса, пытаясь успокоить его. Он в смятении огляделся по сторонам: разум его балансировал на грани между миром сна — точнее, кошмара — и явью. Но вокруг была реальность: он лежал в постели в своей квартире. Он с облегчением взял Раису за руку и бессвязно, горячечно зашептал:

— Помнишь, как мы впервые увидели друг друга? Ты еще сочла меня грубияном, ведь я не отрываясь смотрел на тебя. Я сошел не на своей станции метро, только чтобы спросить, как тебя зовут. А ты не хотела говорить мне. Но я не отставал, и тогда ты солгала и сказала, что тебя зовут Лена. Всю следующую неделю я не мог думать больше ни о чем, кроме красивой девушки по имени Лена. Я всем рассказывал, какая Лена красивая. А когда я вновь встретил тебя и уговорил прогуляться со мной, то все время называл тебя Леной. После прогулки я уже готов был поцеловать тебя, а ты лишь согласилась назвать мне свое настоящее имя. На следующий день я рассказывал всем, какая замечательная девушка эта Раиса, а все смеялись надо мной, говоря, что на прошлой неделе была Лена, на этой — Раиса, а на следующей будет кто-нибудь еще. Но больше никого не было. У меня всегда была только ты одна.

Раиса слушала мужа и поражалась этому внезапному приливу сентиментальности. Откуда она взялась? Хотя, быть может, больные всегда становятся сентиментальными. Она заставила его лечь на подушку, и вскоре он заснул снова. Прошло почти двадцать часов с тех пор, как ушел доктор Зарубин. Тщеславный пожилой мужчина, чьи домогательства она с презрением отвергла, был опасным врагом. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, она принялась варить суп — жирный куриный бульон с кусочками мяса, а не просто с вареными овощами и косточками. Он кипел на медленном огне, настаиваясь, чтобы Лев поел хоть немного, когда к нему вновь вернется аппетит. Она помешала суп и налила себе тарелку. Не успела она сесть за стол, как раздался стук в дверь. Было уже поздно, и она не ждала гостей. Раиса взяла нож, тот же самый, и спрятала его за спину, а потом подошла к закрытой двери.

— Кто там?

— Это майор Кузьмин.

Дрожащими руками она открыла дверь.

На пороге стоял майор Кузьмин в сопровождении охраны — двух молодых, но явно бывалых и опасных солдат.

— Со мной разговаривал доктор Зарубин.

Раиса торопливо залепетала:

— Пожалуйста, взгляните на Льва сами…

На лице Кузьмина отразилось удивление.

— В этом нет необходимости. Я не хочу беспокоить его. В медицинских вопросах я полностью доверяю доктору. Кроме того — только не сочтите меня трусом, — мне бы не хотелось заразиться от него простудой.

Она никак не могла понять, что происходит. Доктор сказал правду. Она прикусила губу, стараясь ничем не выдать своего облегчения. Майор продолжал:

— Я разговаривал с директором вашей школы и объяснил ему, что вы взяли отпуск, чтобы ухаживать за Львом до тех пор, пока он не поправится. Он нужен нам здоровым. Он один из наших лучших офицеров.

— Ему повезло, что у него такие заботливые коллеги.

Кузьмин лишь небрежно отмахнулся в ответ. Он кивнул стоящему рядом охраннику, который держал в руках большой бумажный пакет. Тот шагнул вперед и передал его Раисе.

— Это подарок от доктора Зарубина. Так что можете не благодарить меня.

Раиса по-прежнему прятала за спиной нож. Чтобы взять пакет, ей нужны были обе руки. Поэтому она сунула нож за пояс юбки, а потом приняла у охранника пакет, который оказался намного тяжелее, чем она ожидала.

— Вы не зайдете?

— Благодарю вас, но уже поздно, и я устал.

И Кузьмин пожелал Раисе спокойной ночи.

Она закрыла дверь, прошла на кухню, положила пакет на стол и вынула нож из-за пояса. Открыв пакет, она увидела, что в нем лежат апельсины и лимоны — невероятная роскошь и лакомство в городе, в котором не хватало основных продуктов питания. Она крепко зажмурилась, представляя, какое удовлетворение, должно быть, получает Зарубин, зная, что она испытывает сейчас к нему чувство благодарности — не за фрукты, а за то, что он честно выполнил свою работу и доложил о том, что Лев болен по-настоящему. Передавая ей апельсины и лимоны, он давал ей понять, что отныне она перед ним в долгу. Приди ему в голову иная блажь, он легко мог сделать так, что их обоих арестовали бы. Она высыпала содержимое пакета в вазу и долго смотрела на яркие, праздничные фрукты, прежде чем взять в руки хоть один из них. Она съест его подарок. Но плакать не будет.

19 февраля

Впервые за четыре года Лев взял больничный. В ГУЛАГе отбывала наказание целая категория заключенных, которых осудили за нарушение трудовой дисциплины: они или отлучились с рабочего места на непозволительно долгое время, или опоздали к его началу на полчаса. Безопаснее было прийти на работу и потерять сознание, чем остаться дома и выздороветь. Решение о том, идти ему на работу или нет, не зависело от самого рабочего. Льву, однако же, вряд ли грозила подобная участь. По словам Раисы, его осматривал врач, а потом в гости к ним заглянул сам майор Кузьмин, разрешив ему взять отгул по состоянию здоровья. Это означало, что охватившее его чувство тревоги было вызвано чем-то иным. И чем больше он раздумывал над этим, тем сильнее убеждался в том, что прав. Он просто не хотел возвращаться на работу.

Три последних дня он не выходил из квартиры. Отгородившись от мира, он лежал в постели, потягивая горячий чай с лимоном и играя в карты с женой, которая не делала скидки на его болезнь и выигрывала почти после каждой сдачи. Однако большую часть времени он спал, и после той, первой, ночи кошмары его больше не мучили. Но их место заняли отупение и скука. Он надеялся, что со временем они пройдут, что подобная меланхолия вызвана злоупотреблением амфетамином. Но они лишь усилились. Лев собрал весь свой запас наркотиков — несколько стеклянных флаконов с грязно-белыми кристаллами — и высыпал их в унитаз. Все, с арестами под влиянием одурманивающих препаратов покончено. Но только ли в наркотиках дело? Или в самих арестах? Постепенно Лев пошел на поправку и понял, что ему становится легче разобраться в событиях последних дней. Они совершили ошибку, и эту ошибку звали Анатолий Тарасович Бродский. Он был невинным человеком, случайно попавшим в жернова жизненно важной и безжалостной, но отнюдь не безгрешной государственной машины. Ему просто не повезло. Но один-единственный человек не мог опровергнуть необходимость выполняемой ими работы. Да и как могло такое случиться? Принципы их службы оставались вечными и неизменными. Безопасность всей нации была превыше жизни одного человека, даже тысячи человек. Сколько весили все заводы, машины и армии Советского Союза? В сравнении с этой массой жизнь одного человека не значила ровным счетом ничего. Лев говорил себе, что должен видеть перспективу. Это был единственный способ сохранить жизнь и рассудок. Объяснение выглядело вполне здраво, но он в него не верил.

Прямо перед ним, в самом центре Лубянской площади, высилась статуя Феликса Дзержинского, обрамленная травяным газоном и кольцом дорожного движения. Историю жизни Дзержинского Лев знал наизусть. Как, впрочем, и каждый оперативник. Первый руководитель ЧК, политической полиции, созданной Лениным после свержения царского режима, он считался отцом-основателем НКВД. Дзержинский стал примером для подражания. Учебники по специальности пестрели приписываемыми ему цитатами. Но самое важное и наиболее часто встречающееся его изречение звучало следующим образом: «Чекист должен закалять свое сердце жестокостью».

Жестокость стала неотъемлемой частью их служебного кодекса. Жестокость превратилась в добродетель. Жестокость стала необходимостью. Стремитесь быть жестокими! Жестокость владела ключами к идеальному государству. Если быть чекистом — значило следовать чему-то вроде религиозной доктрины, то жесткость была одной из главных ее заповедей.

Во время обучения Льва основное внимание уделялось атлетизму, физической доблести, и этот факт скорее помогал, нежели препятствовал его карьере, создавая образ человека, которому можно доверять настолько, насколько кабинетный ученый вызывал подозрение. Но одновременно это означало, что по меньшей мере один вечер в неделю он вынужден был просиживать за учебниками, тщательно записывая все высказывания, которые полагалось знать наизусть каждому оперативнику. Обремененный слабой памятью, состояние которой отнюдь не улучшилось вследствие злоупотребления наркотиками, он никак не попадал под определение «книжного червя». Однако же необходимость помнить ключевые политические выступления имела жизненно важное значение. Любая заминка означала недостаток преданности и убежденности в правоте их дела. И вот теперь, после трех дней, проведенных дома, подходя к дверям Лубянки и оглядываясь на памятник Дзержинскому, Лев вдруг понял, что память его превратилась в дырявое решето — она по-прежнему хранила цитаты, но не полностью и в неправильном порядке. Из тысяч и тысяч слов и выражений, из всей чекистской библии аксиом и принципов он совершенно отчетливо помнил лишь необходимость жестокости.

Льва пригласили в кабинет Кузьмина. Майор сидел за столом. Он знаком предложил Льву занять стул напротив.

— Тебе уже лучше?

— Да, спасибо. Жена говорила мне, что вы приходили.

— Мы беспокоились о тебе. Ты заболел в первый раз. Я проверил твое личное дело.

— Приношу свои извинения.

— Ты ни в чем не виноват. Ты поступил очень храбро, бросившись в ледяную воду. И мы рады тому, что ты спас Бродского. Он дал нам кое-какие сведения, имеющие решающее значение.

Кузьмин постучал пальцем по тонкой черной папке, лежавшей перед ним на столе.

— В твое отсутствие Бродский признался. Для этого понадобилось два дня и два сеанса камфарной шоковой терапии. Он продемонстрировал выдающееся упрямство, но в конце концов сломался. Назвал нам имена семерых человек, симпатизирующих англичанам и американцам.

— Где он сейчас?

— Бродский? Его расстреляли вчера ночью.

А чего еще Лев ожидал? Он изо всех сил старался сохранить непроницаемое выражение лица, как если бы ему только что сообщили, что на улице холодно. Кузьмин взял в руки черную папку и протянул ее Льву.

— Здесь полный текст его признания.

Лев раскрыл папку. Зацепился взглядом за первую строчку.

— Я, Анатолий Тарасович Бродский, — шпион…

Лев перелистал машинописные страницы. Он узнал знакомый шаблон: сначала извинения и сожаления, а потом описание сути своего преступления. Он видел подобное уже тысячи раз. Признания разнились только в деталях: именах и местах.

— Вы хотите, чтобы я прочел это сейчас?

Кузьмин отрицательно покачал головой, протягивая ему запечатанный конверт.

— Он назвал семерых. Шестеро советских граждан и один венгр. Все они — предатели, сотрудничающие с иностранными правительствами. Я дал шесть имен другим оперативникам. А ты возьмешь на себя седьмое имя. Учитывая, что ты — один из моих лучших людей, тебе досталось самое трудное задание. Внутри конверта лежат результаты нашей предварительной работы, несколько фотографий и вся информация, которой мы в данный момент располагаем на этого гражданина. Как видишь, ее мало. Твоя задача состоит в том, чтобы собрать как можно больше сведений, и, если Анатолий не солгал, если этот человек действительно предатель, ты должен арестовать его и доставить сюда обычным порядком.

Лев вскрыл конверт и извлек оттуда несколько черно-белых фотографий. Они были сделаны издали, во время скрытого наблюдения за объектом.

Со всех снимков на него смотрела собственная жена.

Тот же день

Раиса облегченно вздохнула — приближался вечер. Последние восемь часов она читала один и тот же материал во всех своих классах. Обычно она преподавала обязательную политическую историю, но сегодня утром из Министерства образования она получила специальное указание провести урок в соответствии с прилагаемым учебным планом. Очевидно, подобные указания были разосланы по всем московским школам, и их следовало выполнить немедленно, а обычные уроки возобновить с завтрашнего дня. В указаниях подробно объяснялось, что в каждом классе она должна обсудить с учениками то, как сильно Сталин любит детей своей страны. Любовь сама по себе превратилась в урок политики. Не было более значимой любви, чем Любовь Вождя и, соответственно, любовь каждого гражданина к своему Вождю. В качестве составной части этой Любви Сталин хотел, чтобы все дети, вне зависимости от возраста, помнили о мерах предосторожности, которые были обязаны соблюдать каждый день. Перед тем как переходить дорогу, они должны были посмотреть сначала налево, а потом направо. Им следовало соблюдать осторожность во время поездок на метро, и наконец особое внимание нужно было обратить на то, чтобы они не играли на железнодорожных путях. За последний год на рельсах произошло несколько трагических несчастных случаев. Безопасность советских детей превыше всего. Они — будущее. Для закрепления этого материала следовало привести несколько довольно нелепых примеров. Затем каждому классу предстояло написать небольшую контрольную для проверки того, насколько хорошо ученики усвоили материал.

Кто любит вас больше всех? Правильный ответ: Сталин.

Кого вы любите больше всех? Правильный ответ: смотри выше.

Неправильные ответы следовало записать в особую тетрадь.

Чего никогда нельзя делать? Правильный ответ: играть на железнодорожных путях.

Раиса могла только предполагать, что причиной последнего эдикта стало беспокойство партии по поводу численности населения.

Как правило, ее уроки оказывались более утомительными, нежели занятия по другим предметам. И хотя никто не требовал, чтобы ученики хлопали в ладоши, решив какое-нибудь математическое уравнение, подразумевалось, что каждое упоминание ею генералиссимуса Сталина, Советского государства или грядущей мировой революции должно сопровождаться дружными аплодисментами. Ученики соревновались друг с другом, и никто не хотел показаться менее преданным делу светлого будущего, чем сосед по парте. Каждые пять минут занятие прерывалось, ученики вскакивали со своих мест и начинали топать ногами или стучать кулаками по партам, и Раисе тоже приходилось вставать и присоединяться ко всеобщему выражению восторга. Чтобы не отбить ладони, она лишь делала вид, будто горячо аплодирует, тогда как на самом деле пальцы ее едва касались друг друга. Поначалу она думала, что ученикам просто нравится шуметь и они пользуются первой попавшейся возможностью прервать урок. Но со временем она поняла, что это не так. Они боялись. Соответственно, поддержание дисциплины никогда не было для нее проблемой. Она редко повышала голос и почти никогда не прибегала к угрозам. Даже шестилетние дети понимали, что проявить неуважение к властям или заговорить без разрешения означало взять судьбу в собственные руки. При этом молодость не могла служить им защитой. Уже в возрасте двенадцати лет детей можно было расстреливать за преступления, совершенные ими самими или их родителями. Но этот урок Раисе преподавать не разрешалось.

Несмотря на то что в классах было много учеников, количество которых непременно бы возросло, если бы война не обошлась столь жестоко с демографией в стране, сначала она поставила себе целью знать каждого из своих учащихся по имени. Она считала, что, обращаясь к ним, покажет, что думает о каждом из них как о личности. Но Раиса быстро заметила, что дети испытывают неловкость, слыша, как она называет их по именам. Очевидно, они полагали, что здесь таится какая-то скрытая угроза.

Если я запомню твое имя, то впоследствии смогу донести на тебя.

Эти ученики уже усвоили все преимущества анонимности, и Раиса поняла, что они предпочитают, чтобы каждому из них в отдельности она уделяла как можно меньше внимания. Не прошло и двух месяцев, как она перестала называть их по именам и вернулась к языку жестов.

Тем не менее, по сравнению с другими учителями, ей не пристало жаловаться. Школа, в которой она преподавала, средняя общеобразовательная школа № 17 — прямоугольное здание, приподнятое на коротких и толстых бетонных сваях, — была одной из жемчужин советской системы образования. Ее часто фотографировали, о ней много писали, и открывал ее не кто иной, как сам Никита Хрущев, который произнес целую речь в новом спортивном зале, пол в котором был натерт воском до такой степени, что его телохранители изо всех сил старались не упасть. Он заявил, что образование должно отвечать потребностям страны. А страна нуждалась в высококлассных и здоровых ученых, инженерах и чемпионах Олимпийских игр. Спортивный зал, расположенный рядом с главным корпусом, в ширину превосходил саму школу и был оснащен крытой беговой дорожкой и всевозможными матами, обручами, веревочными лестницами и гимнастическими мостиками. Все они использовались с максимальной нагрузкой как во время уроков, так и после них, поскольку физкультурой должны были заниматься все ученики в течение часа каждый день, вне зависимости от возраста. Смысл речи Хрущева и задуманный проект здания школы не представляли для Раисы секрета: стране не нужны поэты, философы и священники. Ей нужен производительный труд, который можно измерить количественно, и успех, который можно засечь по секундомеру.

Только одного из своих коллег Раиса могла назвать другом — Ивана Кузьмича Жукова, учителя русского языка и литературы. Она не знала, сколько ему лет на самом деле, он отказывался говорить об этом, но на вид ему было около сорока. Подружились они, в общем-то, случайно. Как-то он шутя пожаловался на размер помещения и фондов школьной библиотеки — комнатки величиной с платяной шкаф в подвале рядом с бойлерной, забитой наставлениями, старыми номерами газеты «Правда», специально одобренными и утвержденными произведениями отечественных авторов, среди которых не было ни одного иностранца. Выслушав его, Раиса шепотом посоветовала ему вести себя более осторожно. Этот шепот положил начало необычной дружбе, которая, с ее точки зрения, отличалась стратегической недальновидностью, учитывая манеру Ивана говорить начистоту. В глазах многих коллег он уже выглядел изгоем, взятым на заметку. Остальные учителя были убеждены, что дома, под полом, он прячет запрещенные книги или, хуже того, сам занимается сочинительством, контрабандным путем передавая страницы своей будущей книги на Запад. Он и впрямь дал ей запрещенный роман «По ком звонит колокол», который ей пришлось читать летом, сидя на парковых скамеечках, поскольку она не осмеливалась принести его домой. Раиса могла позволить себе поддерживать с ним дружеские отношения, поскольку ее собственная лояльность никогда не ставилась под сомнение. В конце концов, она была женой офицера госбезопасности, о чем знали почти все, включая некоторых ее учеников. Было бы логично предположить, что Иван станет держаться от нее подальше. Очевидно, он утешал себя тем, что если бы Раиса хотела донести на него, то уже давно сделала бы это, принимая во внимание, сколько безрассудных и неосмотрительных вещей он ей наговорил и как легко было бы ей шепнуть его имя на ухо мужу. Вот так и получилось, что наибольшим ее доверием среди коллег пользовался человек, заслуживший всеобщее недоверие, а он, в свою очередь, доверял женщине, которая не заслуживала его доверия по определению. Он был женат, и у него было трое детей. В то же время Раиса подозревала, что он тайно влюблен в нее. Она старательно гнала от себя все мысли об этом и надеялась, что и у него хватит ума, ради их общего блага, не зацикливаться на этом.

* * *

Напротив главного входа в школу, на другой стороне улицы, в фойе невысокого многоквартирного дома стоял Лев. Он снял военную форму и переоделся в штатское прямо на работе. На Лубянке имелся большой выбор гражданской одежды: целые шкафы были заполнены пальто, куртками, брюками всевозможных размеров, которые хранились специально для этой цели. Лев не задумывался о том, откуда взялись эти запасы, пока не обнаружил пятнышко крови на манжете своей рубашки. Эта одежда раньше принадлежала тем, кого казнили в здании в Варсонофьевском переулке. Ее выстирали, разумеется, но некоторые пятна удалить не получилось. Лев надел длинное шерстяное пальто ниже колен, надвинул на лоб меховую шапку и был уверен, что жена не узнает его, если случайно взглянет в его сторону. Он притопывал ногами, чтобы согреться, то и дело поглядывая на часы марки «Полет Авиатор» в корпусе из нержавеющей стали — подарок супруги ко дню рождения. Оставалось совсем немного до окончания ее последнего урока. Лев бросил взгляд на плафон над головой. Взяв стоявшую в углу швабру, он разбил лампочку, и фойе погрузилось в темноту.

Он уже не в первый раз организовывал слежку за женой. Три года назад Лев установил за нею наблюдение по причинам, которые не имели никакого отношения к ее политической неблагонадежности. Тогда они были женаты меньше года, и она вдруг стала отдаляться от него. Они жили вместе, но при этом врозь. Работа отнимала много времени, они встречались ненадолго по утрам и вечерам, обмениваясь ничего не значащими замечаниями, подобно двум рыбацким лодкам, отплывающим на промысел каждый день из одного порта. Он не верил, что изменился в роли мужа, и не мог понять, почему она изменилась в роли жены. Стоило ему заговорить на эту тему, как Раиса отделывалась заявлениями, что неважно себя чувствует, при этом не желая показаться врачу. Да и что это за болезнь такая, когда человек из месяца в месяц «неважно себя чувствует»? Единственное объяснение, которое приходило Льву в голову, заключалось в том, что она полюбила другого мужчину.

Преисполнившись подозрений, он отрядил недавно принятого на работу молодого и перспективного оперативника проследить за своей супругой. Агент вел слежку на протяжении недели. Лев нашел для себя оправдание в том, что поступает так из любви к жене, хотя собственные действия оставили у него в душе неприятный осадок. Однако же он пошел на серьезный риск, и дело было даже не в том, что Раиса могла заметить слежку. Узнай об этом его коллеги, они истолковали бы происходящее совершенно по-другому. Если Лев не доверяет своей жене в сексуальном смысле, то разве заслуживает она и политического доверия? Хранит она ему супружескую верность или нет, занимается подрывной деятельностью или нет, для всех будет лучше, если ее отправят в ГУЛАГ. Просто так, на всякий случай. Но у Раисы не было романа на стороне, и об организованной им слежке никто так и не узнал. Вздохнув с облегчением, Лев принялся успокаивать себя тем, что ему нужно лишь проявить терпение и внимание, чтобы помочь жене справиться с теми трудностями, с которыми она столкнулась, в чем бы они ни состояли. По прошествии нескольких месяцев их отношения постепенно наладились. А Лев перевел молодого оперативника в Ленинград, представив дело так, будто тот пошел на повышение.

Но нынешнее его задание было совершенно другим. Приказ установить слежку пришел с самого верха. Дело приняло официальный характер, речь шла о государственной безопасности. На карту был поставлен уже не их брак, а их жизни. Лев не сомневался в том, что имя Раисы в предсмертное признание Анатолия Бродского вставил Василий. Тот факт, что другой оперативник подделал признание осужденного, ничего не доказывал: это было сделано или специально, с согласия руководства, или же Василий провернул эту операцию, что называется, «на голубом глазу», причем подсунул упоминание о Раисе еще в протоколы первых допросов Бродского, что для него не составило особого труда. Лев во всем винил себя. Взяв больничный, он предоставил Василию такую возможность, о которой тот мог только мечтать. И Лев попал в ловушку. Он не мог заявить, что признание было ложным: оно обрело статус официального документа, столь же подлинного и достоверного, как и прочие признательные показания. Единственное, что ему оставалось, — заявить о том, что он не верит в виновность Раисы и что предатель Бродский пытался очернить ее в отместку за свою поимку. Выслушав его, Кузьмин поинтересовался, откуда предатель мог знать о том, что он женат. Загнанный в угол, Лев пошел на ложь, в отчаянии заявив, что как-то упомянул имя своей супруги в разговоре с ним. Но Лев не умел врать. Выгораживая супругу, он навлек подозрения на себя. Встать на чью-либо защиту означало вплести нити собственной судьбы в полотно чужой жизни. Кузьмин решил, что подобное вероятное нарушение правил безопасности заслуживает самого тщательного расследования. Или Лев сделает это сам, или позволит другому оперативнику заняться этим делом. Услышав подобный ультиматум, Лев согласился принять это дело к производству исходя из того, что просто попытается защитить доброе имя своей жены. Точно так же, как три года назад он отбросил сомнения в ее супружеской неверности, ему предстояло теперь развеять сомнения в ее неверности делу партии.

На другой стороне улицы из ворот школы вывалилась ватага ребятишек и ручейками потекла в разные стороны. Какая-то маленькая девочка перебежала через дорогу, направляясь прямо к дому, где притаился Лев, и вошла в фойе. Здесь было темно, и, когда под ногами у нее захрустели осколки разбитой лампочки, она остановилась, явно решая, стоит ли заговорить или промолчать. Лев повернулся, чтобы посмотреть на нее. Черные волосы девочки были схвачены на затылке красной ленточкой. На вид ей было лет семь, не больше. Щечки ее порозовели от холода. Вдруг она сорвалась с места и побежала, и ее маленькие каблучки звонко зацокали по ступеням лестницы, унося ее подальше от незнакомого дяди и поближе к дому, где, как она наивно полагала, будет в безопасности.

Лев подошел к стеклянной двери, глядя, как из здания выбегают последние ученики. Он знал, что сегодня внеклассных занятий у Раисы не было и что она скоро уйдет из школы. Ага, вот и она, остановилась у входа с коллегой-мужчиной. У него была аккуратная седая бородка и очки в круглой оправе. Лев невольно отметил, что его никак нельзя было назвать непривлекательным. Мужчина выглядел образованным, воспитанным и утонченным, с умными глазами и портфелем под мышкой, раздувшимся от книг. Должно быть, это и есть Иван, учитель русского языка и литературы: Раиса упоминала о нем. На первый взгляд он выглядел лет на десять старше Льва.

Льву очень хотелось, чтобы они распрощались прямо у ворот школы, но они вместе зашагали прочь, беседуя о чем-то своем. Он подождал, пока они не отойдут подальше. Они были явно хорошо знакомы, потому что Раиса весело рассмеялась какой-то шутке, а Иван выглядел чрезвычайно довольным. А он, Лев, мог заставить ее смеяться? Очень редко. Он ничуть не возражал против того, чтобы смеялись над ним самим, когда он вел себя глупо или неуклюже. В этом смысле он обладал достаточным чувством юмора, но анекдотов и веселых историй не рассказывал. В отличие от Раисы. Она была веселой и шаловливой, игривой и остроумной. С самой первой их встречи, с того мгновения, как она обманом убедила его, что ее зовут Лена, он никогда не сомневался в том, что она умнее его. Учитывая риск, с которым была сопряжена интеллектуальная сообразительность, он никогда не ревновал ее — до сих пор, пока не увидел в обществе другого мужчины.

От долгого стояния на одном месте у Льва замерзли ноги. Он был рад уже хотя бы тому, что можно идти за своей женой и ее спутником на расстоянии примерно пятидесяти метров. В слабом оранжевом свете уличных фонарей следить за ними было нетрудно — прохожих здесь почти не было. Но все изменилось, когда они свернули на Автозаводскую, главную улицу, по имени которой была названа и станция метро, к которой они почти наверняка и направлялись. На тротуарах выстроились длинные очереди, тянущиеся к дверям продуктовых магазинов. Льву все труднее становилось не выпускать из виду жену, и ее неброский наряд отнюдь не облегчал ему задачу. У него не оставалось другого выхода, кроме как сократить разделявшее их расстояние, ускорив шаг. Теперь он шел меньше чем в двадцати метрах позади них. Появилась реальная опасность того, что, обернувшись, она увидит его. Раиса и Иван вошли на станцию метро «Автозаводская», и он потерял их из виду. Лев бросился вперед, лавируя между пешеходами. В такой толпе он легко мог упустить ее. В конце концов, как неоднократно хвастливо отмечала «Правда», это было самое лучшее и оживленное метро в мире.

Добравшись до входа на станцию, он спустился по каменным ступеням в вестибюль — роскошно оформленное сводчатое помещение, похожее на приемную палату какого-нибудь посольства, с мраморными колоннами кремового цвета и полированными перилами красного дерева, залитое ярким светом из плафонов дымчатого стекла. Наступил час пик, и на станции яблоку негде было упасть. Тысячи людей в длинных пальто и шарфах выстроились в очередях перед турникетами. Расталкивая встречных, Лев вновь поднялся по ступеням и принялся высматривать жену поверх голов. Раиса и Иван уже миновали металлические воротца и теперь медленно продвигались к эскалатору. Лев вновь скользнул в толпу, протискиваясь вперед. Но, когда он оказался плотно зажатым со всех сторон, ему поневоле пришлось прибегнуть к грубым методам, отодвигая людей с дороги. Никто не осмелился на нечто большее, нежели бросать недовольные взгляды, поскольку никто не знал, кем мог оказаться Лев.

Он добрался до турникета как раз вовремя, чтобы увидеть, как его жена исчезает из виду. Он прошел через него и устремился к эскалатору, заняв первое же свободное место. Перед ним на уходящей вниз механической лестнице с деревянными ступенями колыхалось море зимних шапок и шляп. В надежде разглядеть хоть что-нибудь он подался вправо. Раиса стояла примерно на пятнадцать ступенек ниже. Чтобы иметь возможность разговаривать с Иваном, который остановился на ступеньку выше и позади нее, она развернулась и смотрела вверх. Лев попал в поле ее зрения. Он тут же нырнул за спину мужчины перед собой и, только доехав почти до самого низа, рискнул выглянуть снова. Проход разделялся на два туннеля, к поездам, идущим на север и на юг. Оба были битком набиты пассажирами, медленно продвигающимися к платформам, чтобы успеть на следующую электричку. Лев снова потерял жену из виду.

Если Раиса собиралась домой, она должна была проехать три остановки на север по Замоскворецкой линии и выйти на «Театральной», чтобы сделать пересадку. Ему оставалось только надеяться, что он не ошибается, и Лев протиснулся на платформу, глядя по сторонам, всматриваясь в напряженные лица справа и слева — все они были обращены в одну сторону в ожидании поезда. Он дошел уже до середины платформы, но Раисы по-прежнему нигде не было видно. Может, она села на поезд, идущий в другую сторону? Внезапно какой-то мужчина перед ним шагнул вбок, и Лев увидел портфель Ивана. Раиса обнаружилась рядом с ним; они стояли у самого края платформы. Лев был так близко, что, протяни он руку, мог коснуться ее щеки. Стоит ей чуть-чуть повернуть голову — и они встретятся взглядами. Она почти наверняка могла заметить его краешком глаза и если до сих пор не увидела его, то только потому, что не ожидала увидеть. А спрятаться ему было негде. Лев принялся протискиваться дальше, ожидая, что она вот-вот его окликнет. Он не сумеет сделать вид, что оказался здесь случайно. Раиса сразу же поймет, что он лжет и что он специально преследовал ее. Он отсчитал двадцать шагов и остановился у края платформы, глядя на мозаику перед собой. По его лицу ручьями струился пот. Он не осмеливался вытереть его и взглянуть в ее сторону из боязни, что она его увидит. Лев попытался сосредоточиться на мозаике, демонстрирующей военную мощь Страны Советов, — на ней был изображен танк с поднятым вверх стволом, по бокам которого стояли тяжелые артиллерийские орудия, а на броне размахивали автоматами советские солдаты. Очень медленно он повернул голову. Раиса разговаривала с Иваном. Она не видела его. Из туннеля платформу обдало порывом теплого воздуха. Приближалась электричка.

Когда все головы повернулись в ее сторону, Лев вдруг заметил какого-то мужчину, который глядел прямо на него, не обращая внимания на поезд. Он лишь скользнул взглядом по Льву, и глаза их встретились на какую-то долю секунды. Мужчине на вид было лет тридцать. Лев никогда не встречался с ним раньше, но мгновенно понял, что это — его коллега-чекист. На платформе находился еще один оперативник госбезопасности.

Толпа подалась к дверям поезда. Агент исчез. Двери открылись. Лев не пошевелился; он стоял, отвернувшись от электрички, по-прежнему глядя туда, где только что были эти холодные глаза убийцы-профессионала. И только когда его стали толкать пассажиры, выходящие из поезда, он пришел в себя и сел в вагон, соседний с тем, в который вошла Раиса. Кем был этот оперативник? Почему они отправили еще одного агента следить за его женой? Или ему уже не доверяют? Ну разумеется, не доверяют. Но он никак не ожидал, что они решатся на такие крайние меры. Он протиснулся к окну, из которого виден был соседний вагон, и увидел руку Раисы: она держалась за поручень. Второго оперативника нигде не было видно. Двери вот-вот должны были закрыться.

Агент вошел в тот же самый вагон, что и Лев, миновав его с деланным безразличием и остановившись в нескольких метрах поодаль. Он был ловок и опытен, сохранял спокойствие, и, если бы не тот краткий обмен взглядами, Лев мог бы и не заметить его. Но оперативник следил не за Раисой. Его приставили наблюдать за Львом.

Он должен был сразу догадаться, что ему не дадут возможности одному провести эту операцию. Существовала вероятность того, что он перешел на сторону врага. Они могли заподозрить, что он работает вместе с Раисой, если она шпионка. Начальство хотело убедиться в том, что он выполнит свою работу должным образом. Все, о чем он доложит, будет перепроверено с помощью второго оперативника. Поэтому сейчас ему было жизненно необходимо, чтобы Раиса отправилась домой. Если она зайдет куда-нибудь еще, в случайный ресторан или книжный магазин, в неблагополучный дом, где живут неблагонадежные люди, то подвергнет себя смертельной опасности. Единственная ее надежда, причем довольно-таки призрачная, заключалась в том, чтобы не делать и не говорить ничего предосудительного, ни с кем не встречаться. Она могла только работать, ходить по магазинам и спать. Любой другой ее поступок будет неизбежно истолкован не в ее пользу.

Если Раиса направляется домой, она проедет на поезде еще три остановки и сойдет на «Театральной», где пересядет на Арбатско-Покровскую линию и поедет на восток. Лев оглянулся на оперативника. Кто-то из пассажиров встал, готовясь выходить, и тот опустился на освободившееся место. Сейчас он делал вид, что смотрит в окно, без сомнения, внимательно наблюдая за Львом уголком глаза. Агент понял, что его засекли. Не исключено, что в этом и состояло его намерение. Но все это не имело никакого значения, если Раиса ехала домой.

Поезд въехал на вторую станцию — «Новокузнецкую». До пересадки оставалась еще одна остановка. Двери открылись. Лев смотрел, как с поезда сошел Иван. Он подумал: «Пожалуйста, останься в вагоне».

Но Раиса сошла с поезда, шагнула на платформу и стала продвигаться к выходу. Она ехала совсем не домой. Лев не знал, куда она направляется. Последовать за ней сейчас — значит привлечь к ней пристальное внимание второго оперативника. Не последовать — значит подвергнуть ее жизнь опасности. Он должен был сделать выбор. Лев повернул голову. Агент по-прежнему сидел на диванчике. Со своего места он не мог видеть, что Раиса сошла с поезда. Он следил за Львом, а не за Раисой, наверняка полагая, что они действуют заодно. Двери должны были вот-вот закрыться. Лев оставался на месте.

Он посмотрел в сторону, через окно, словно Раиса по-прежнему находилась в соседнем вагоне. Что он делает? Решение казалось интуитивным и безрассудным. Его план основывался на уверенности второго оперативника в том, что его жена все еще в поезде, — безнадежный план, следовало признать. Но Лев не принял во внимание людское столпотворение. Раиса и Иван все еще оставались на платформе, с ужасающей медлительностью продвигаясь к выходу. Поскольку агент смотрит в окно, то он увидит их, как только поезд начнет двигаться. Раиса сделала еще один шаг к выходу, терпеливо ожидая своей очереди. Она никуда не спешила; у нее не было к тому причин, ведь она даже не подозревала о том, что ее жизнь и жизнь Льва подвергнется опасности, если она тотчас не скроется из виду. Поезд медленно покатил вперед. Их вагон поравнялся с выходом с платформы. Сейчас оперативник заметит Раису — и поймет, что Лев намеренно упустил ее.

Поезд уже набирал скорость — и поравнялся с выходом. Раиса стояла на самом видном месте. Лев почувствовал, как сердце у него оборвалось и замерло. Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть, как отреагирует агент. В проходе стоял высокий коренастый мужчина со своей высокой дородной супругой, полностью загораживая платформу от оперативника. Поезд с грохотом вкатился в туннель. Агент не увидел Раису у выхода. Он не знал, что она покинула вагон. С трудом скрыв облегчение, Лев продолжил делать вид, будто пристально смотрит сквозь стекло на соседний вагон.

Когда поезд прибыл на «Театральную», Лев до последнего стоял у дверей, притворяясь, будто по-прежнему следит за своей женой, которая якобы направлялась домой. Он зашагал к выходу. Оглянувшись, он заметил, что оперативник тоже сошел с поезда и пытается сократить разделявшее их расстояние. Лев поспешно двинулся вперед.

Туннель вывел его в переход, откуда можно было выйти в город или перейти на другую линию метро. Он должен был сбросить агента с хвоста, причем так, чтобы это выглядело непреднамеренно. Туннель по правую руку приведет его к поездам Арбатско-Покровской линии, по которой он должен был ехать домой. Он повернул направо. Многое зависело от того, когда прибудет следующая электричка. Если он сумеет оторваться достаточно далеко, то успеет вскочить в вагон до того, как второй оперативник нагонит его и поймет, что Раисы не было на платформе.

Впереди плотной стеной медленно двигались люди. Внезапно он услышал звук поезда, прибывающего на платформу. Он никак не мог успеть сесть на него, учитывая, сколько людей находилось впереди. Лев выхватил из кармана удостоверение сотрудника госбезопасности и постучал им по плечу мужчины перед собой. Тот отпрянул в сторону как ошпаренный. Его примеру последовала какая-то женщина, и толпа расступилась. Теперь он мог двигаться быстрее. Поезд уже стоял на платформе, двери его были открыты, и он готовился к отправлению. Лев сунул удостоверение в карман и вскочил в вагон, а потом обернулся посмотреть, где находится его преследователь. Если тот догнал его и успел сесть на поезд, то все, игра окончена.

Люди, расступившиеся перед ним, вновь сомкнули ряды. Агент застрял за их спинами и теперь грубо расталкивал их, прорываясь к платформе. Он еще мог успеть на электричку. Почему не закрываются двери? Оперативник уже выскочил на платформу, до вагона ему оставалось всего несколько метров. Двери наконец-то начали закрываться. Он выбросил руку и вцепился в край двери. Но механизм оказался сильнее, и мужчине — Лев впервые смог хорошо рассмотреть его — не оставалось ничего другого, кроме как убрать руку. Напустив на себя скучающий вид, Лев отвернулся, краешком глаза наблюдая за оставшимся на платформе оперативником. И только в темноте туннеля он сорвал с себя промокшую от пота шапку.

Тот же день

Лифт остановился на пятом, последнем этаже, двери раскрылись, и Лев шагнул в узкий коридор. Здесь властвовали запахи кухни. Было уже семь часов вечера, и большинство семей как раз садились ужинать. Шагая по проходу, он слышал доносящиеся из-за тонких фанерных дверей звуки, свидетельствовавшие о том, что за ними готовились трапезы. Чем ближе он подходил к квартире своих родителей, тем острее чувствовал навалившуюся усталость. Последние несколько часов он бесцельно бродил по городу. Потеряв на «Театральной» следившего за ним агента, он вернулся домой, в квартиру № 124, включил свет и радиоприемник, задернул занавески — необходимая предосторожность, несмотря на то что они жили на четырнадцатом этаже. После чего снова ушел, кружным путем на метро вернувшись в город. Он не стал переодеваться и теперь жалел об этом. Одежда с чужого плеча тяготила его: рубашка, промокшая от пота, высохла и неприятно липла к спине. Лев не сомневался, что от нее исходит мерзкий запах, хотя сам и не чувствовал его. Он отогнал от себя ненужные мысли. Его родители не обратят на это внимания. Они будут до глубины души поражены тем, что он пришел просить у них совета, чего не делал уже очень долгое время.

Центр тяжести в их отношениях сместился — теперь уже он помогал им, причем намного больше, чем когда-то они помогали ему. Но Льву нравился сложившийся порядок вещей. Он гордился тем, что смог обеспечить им спокойную и несложную работу. Вежливой просьбы оказалось достаточно, чтобы его отец стал мастером на фабрике по производству боеприпасов, куда его перевели со сборочного конвейера, а мать, которая целыми днями сшивала полотнища парашютов, получила аналогичное повышение в должности. Благодаря ему они стали лучше питаться: теперь им больше не нужно было выстаивать длинные очереди за такими товарами первой необходимости, как хлеб и гречка; вместо этого он открыл им доступ к спецторгам, особым магазинам, не предназначенным для широкой публики. В этих торговых заведениях для избранных можно было купить неслыханные деликатесы — свежую рыбу, шафран и даже плитки настоящего темного шоколада, а не подделку, в которой какао-бобы заменяли смесью ржи, ячменя, муки и гороха. Если у родителей возникали проблемы с шумными и скандальными соседями, этим соседям оставалось шуметь и скандалить совсем недолго. Прибегать к насилию или угрозам не было нужды; достаточно было намекнуть, что они имеют дело с семьей, располагающей такими связями, о которых соседи могли только мечтать.

Эта квартира, которой для них тоже добился он, находилась в приятном районе северной части города — в невысоком здании, где каждая семья могла похвастаться отдельной ванной с туалетом, а также крошечным балконом, выходящим на поросшие травой газоны и тихую боковую улочку. Они не делили ее ни с кем, что в этом городе считалось роскошью. После пятидесяти лет лишений и тягот они наконец смогли насладиться спокойной старостью, чему были несказанно рады. Они привыкли к комфорту. И теперь их благополучие повисло на тонкой ниточке карьеры Льва, которая грозила оборваться.

Лев постучал в дверь. Когда его мать, Анна, открыла ее, на лице у нее отразилось удивление, и на мгновение она даже лишилась дара речи, но тут же справилась с волнением. Шагнув через порог, она обняла сына и восторженно заговорила:

— Почему ты не предупредил нас, что придешь? Мы слышали, что ты болел, но, когда пришли навестить тебя, ты спал. Раиса впустила нас. Мы стояли и смотрели на тебя, я даже держала тебя за руку, но что мы могли сделать? Тебе нужно было отдохнуть. Ты спал, как младенец.

— Раиса говорила мне о том, что вы приходили. Спасибо за фрукты — лимоны и апельсины.

— Но мы не приносили никаких фруктов. По крайней мере мне так кажется. Но я старею. Может быть, я что-то напутала!

Услышав разговор, из кухни вышел его отец, Степан, и с трудом протиснулся в прихожую мимо жены. В последнее время она чуточку располнела. Они оба прибавили в весе. И хорошо выглядели.

Степан обнял сына.

— Поправился?

— Да, спасибо.

— Вот и хорошо. Мы очень беспокоились о тебе.

— Как твоя спина?

— Уже давно не болит. Одно из преимуществ администратора состоит в том, что теперь я лишь смотрю за тем, как работают другие. Я хожу по цеху, вооружившись бумагой и карандашом.

— Ни к чему чувствовать себя виноватым. Ты свое отработал.

— Может быть, но люди начинают смотреть на тебя по-другому, когда ты больше не являешься одним из них. Мои друзья уже не так дружелюбны, как раньше. Если кто-нибудь опоздает, докладывать об этом придется мне. Слава богу, пока никто не опаздывал.

Лев прокрутил в голове его слова.

— А что ты станешь делать, если такое случится? Доложишь об этом?

— Я просто напоминаю им каждое утро, чтобы не опаздывали.

Другими словами, отец не станет доносить на друзей. Скорее всего, он уже пару раз делал вид, что ничего не заметил. Сейчас было неподходящее время, чтобы предостерегать его, но рано или поздно такая щедрость могла выйти ему боком.

На кухне в медной кастрюле варился кочан капусты. Его родители как раз готовили голубцы, и Лев сказал, что они могут поговорить и здесь, так что не стоит ради него бросать начатое. Он отошел в сторонку и стал смотреть, как его отец готовит начинку (мясной фарш из свежего, а не сушеного мяса, которое они смогли достать только благодаря Льву), натертая морковь (вновь доступная только благодаря ему) и вареный рис. Мать стала отделять от кочана поблекшие капустные листья. Его родители уже поняли — что-то случилось, и ждали, пока он не расскажет им, в чем дело. Лев был рад, что они заняты.

— Мы никогда особенно не разговаривали о моей работе. Это и к лучшему. Бывали времена, когда она казалась мне тяжелой. Я делал вещи, которыми нельзя гордиться, но которые были необходимы.

Лев помолчал, пытаясь найти нужные слова. Он спросил:

— Кто-нибудь из ваших знакомых был арестован?

Вопрос был неловким и тягостным, и Лев прекрасно понимал это. Степан и Анна переглянулись, прежде чем вернуться к приготовлению голубцов. Они были явно рады тому, что им есть чем заняться. Анна пожала плечами.

— Все знают кого-нибудь, кто был арестован. Но мы не ставим это под сомнение. Я говорю себе: это ведь вы, офицеры, располагаете уликами и доказательствами. Я знаю о людях лишь то, что вижу сама, а казаться нормальным, лояльным и милым очень легко. Твоя работа в том и состоит, чтобы видеть дальше. Ты лучше знаешь, что нужно этой стране. И не нам судить об этом.

Лев кивнул, соглашаясь, и добавил:

— У этой страны много врагов. Нашу революцию ненавидят во всем мире. Мы должны защищать ее. К несчастью, даже от самих себя.

Он помолчал. Он пришел сюда не для того, чтобы повторять партийную риторику. Его родители замерли, глядя на своего сына; их пальцы были перепачканы мясным соком и маслом.

— Вчера мне предложили донести на Раису. Мое непосредственное начальство считает, что она предательница. Оно считает, что она работает на иностранное правительство. Мне приказано провести расследование.

С пальца Степана сорвалась и упала на пол капля масла. Он долго смотрел на жирное пятно, а потом спросил:

— Она — предатель?

— Отец, она — школьная учительница. Она работает. Потом возвращается домой. Работает. И приходит домой.

— Ну так скажи им это. Есть ли у них доказательства? Почему им вообще пришла в голову такая мысль?

— У них есть признание казненного шпиона. Он назвал ее имя. Он утверждал, что она работала вместе с ним. Но я знаю, что это признание — ложь. Я знаю, что этот шпион на самом деле был всего лишь ветеринаром. Мы сделали ошибку, арестовав его. Я полагаю, его признание было сфабриковано другим офицером, который пытается очернить меня. Я знаю, что моя жена невиновна. И что все происходящее — лишь месть.

Степан насухо вытер руки о фартук Анны.

— Скажи им правду. Заставь их выслушать тебя. Доложи об этом офицере. Ведь ты же обладаешь властью.

— Это признание, поддельное оно или нет, официально считается правдивым. Оно превратилось в служебный документ, в котором упоминается имя Раисы. Если я стану защищать ее, то тем самым подвергну сомнению официальный документ. Если мое начальство согласится с тем, что это признание сфальсифицировано, значит, ему придется согласиться с тем, что и остальные бумаги тоже могут быть поддельными. Поэтому оно будет стоять на своем, ведь последствия могут быть сокрушительными. Встанет вопрос о подлинности всех без исключения признательных показаний.

— А разве ты не можешь заявить, что этот шпион — ветеринар — просто ошибся?

— Могу. Именно это я и собираюсь сделать. Но если я не смогу доказать свою правоту, арестуют не только Раису, но и меня. Если она виновна, а я стану утверждать, что нет, значит, я тоже становлюсь виновным. Но и это еще не все. Я ведь знаю, как делаются подобные вещи. Существует большая вероятность того, что и вас тоже арестуют. Мишенью правосудия, согласно действующему законодательству, становятся и члены семьи преступника. Мы будем признаны виновными, потому что являемся родственниками.

— А если отречешься от нее?

— Не знаю.

— Нет, знаешь.

— Мы останемся живы. Она — нет.

В кастрюле на плите все еще кипела вода. Наконец Степан вновь заговорил.

— Ты пришел к нам, потому что не знаешь, как поступить. Ты пришел к нам, потому что ты хороший человек и хочешь, чтобы мы дали тебе честный и правильный совет. Чтобы ты заявил своему начальству, что оно ошибается и Раиса невиновна. А потом достойно встретил последствия своего поступка.

— Да.

Степан кивнул, глядя на Анну. После недолгого молчания он добавил:

— Но я не могу дать тебе такой совет. И я не уверен, что ты и впрямь надеялся на то, что я тебе его дам. Разве я могу так поступить? Правда заключается в том, что я хочу, чтобы моя жена осталась жива. Я хочу, чтобы и мой сын жил дальше. Я сам хочу жить. Я сделаю все, что угодно, лишь бы так оно и было. Если я правильно разобрался в ситуации, речь идет об одной жизни против трех. Прости меня. Я знаю, ты ждал от меня большего. Но мы уже старики, Лев. Мы не выживем в ГУЛАГе. Нас разлучат. И мы умрем поодиночке.

— А если бы ты был молод, что ты мне посоветовал бы?

Степан согласно кивнул.

— Ты прав. Я сказал бы тебе то же самое. Но не злись на меня. Чего ты ожидал, придя сюда? Неужели ты действительно думал, что мы скажем: «Отлично, мы не возражаем против того, чтобы умереть»? И чего мы добились бы своей смертью? Разве это спасло бы твою жену? И вы дальше жили бы вместе долго и счастливо? Если бы это было так, я бы с радостью отдал свою жизнь ради вас обоих. Но ведь этого не случится. Произойдет лишь то, что все мы умрем — все четверо, — но ты умрешь, сознавая, что поступил правильно.

Лев посмотрел на мать. Ее лицо бледностью соперничало с поникшим капустным листом, который она держала в руке. Но при этом она оставалась на удивление спокойной. Она ничего не возразила Степану, лишь спросила:

— Когда ты должен принять решение?

— У меня есть два дня, чтобы собрать необходимые доказательства. После этого я должен предоставить свой рапорт.

Его родители принялись готовить ужин, заворачивая фарш в капустные листья и выкладывая их рядком на противень. Голубцы получились похожими на распухшие отрубленные большие пальцы рук. Никто не проронил ни слова до тех пор, пока противень не оказался полон. Степан поинтересовался:

— Поужинаешь с нами?

Войдя вслед за матерью в гостиную, Лев увидел, что стол уже накрыт на троих.

— Вы ждете кого-то в гости?

— Да, Раису.

— Мою жену?

— Она должна прийти на ужин. Когда ты постучал в дверь, мы решили, что это она.

Анна поставила на стол четвертый прибор, пояснив:

— Она заходит к нам почти каждую неделю. Не хочет, чтобы ты знал, как одиноко ей ужинать в обществе радиоприемника. Мы к ней очень привязались.

Лев и впрямь никогда не возвращался домой к семи вечера. Правило долгого рабочего дня ввел Сталин, страдавший бессонницей, которому хватало четырех часов сна. Лев слыхал о том, что никто из членов Политбюро не мог уйти домой, пока в кабинете Сталина не гас свет, что обычно бывало лишь после полуночи. И хотя эти стандарты не распространялись на Лубянку, от них ожидали такого же самопожертвования. Немногие офицеры работали меньше десяти часов в день, пусть даже какую-то часть этого времени они вообще ничего не делали.

В прихожей раздался стук. Степан открыл дверь и впустил Раису. Так же, как и его родители, она очень удивилась, увидев Льва. Степан пояснил:

— Он работал неподалеку. Так что в кои-то веки мы сможем поужинать всей семьей.

Раиса расстегнула жакет, который Степан принял у нее. Она шагнула вперед, подошла ко Льву вплотную и оглядела его с головы до ног.

— Чья это одежда?

Лев мельком взглянул на свою рубашку и брюки — одежду, принадлежавшую расстрелянным мужчинам.

— Я одолжил ее — на работе.

Раиса подалась к нему и шепнула Льву на ухо.

— Рубашка воняет.

Лев направился в ванную. У дверей он оглянулся, глядя, как Раиса помогает его родителям накрыть на стол.

Лев вырос в квартире, где не было горячей воды. Когда он был маленьким, его родители жили вместе с дядей отца и его семьей. У них было всего две комнаты, по одной на каждое семейство. В квартире не было ни ванной, ни туалета, и жильцам приходилось пользоваться удобствами во дворе, а горячая вода там отсутствовала. По утрам в уборную выстраивалась длинная очередь, а зимой на головы им падал снег, пока они ждали. Отдельная ванная с горячей водой считалась невообразимой роскошью, несбыточной мечтой. Лев снял рубашку и вымылся по пояс. Закончив, он приоткрыл дверь и попросил у отца свежую сорочку. Хотя отец постарел и ссутулился — сборочный конвейер оставил на нем свое неизгладимое клеймо, как он оставлял свой след на снарядах, которые собирал, — стáтью он почти не уступал сыну, оставаясь таким же жилистым и широкоплечим. Так что рубашка отца пришлась Льву почти впору.

Переодевшись, Лев сел за стол. Пока в духовке поспевали голубцы, они приступили к закускам, соленым огурцам с грибами. На тарелку мать положила по прозрачному ломтику телячьего языка, приготовленного с душицей и залитого застывшим желатином, который полагалось есть с хреном. Угощение было исключительно щедрым. Глядя в свою тарелку, Лев не мог не думать о том, сколько же оно стоит. Чья смерть оплатила им душицу? И не был ли куплен вот этот кусочек языка гибелью Анатолия Бродского? Чувствуя, как его начинает подташнивать, он заметил:

— Теперь я понимаю, почему ты приходишь сюда каждую неделю.

Раиса улыбнулась.

— Да, они меня балуют. Я говорю им, что меня вполне устроит и каша, но…

В разговор вмешался Степан:

— Это всего лишь повод, чтобы побаловать самих себя.

Изо всех сил стараясь ничем не выдать своего волнения, Лев небрежно поинтересовался у жены:

— Ты пришла сюда прямо с работы?

— Да.

Это была ложь. Сначала она куда-то заходила с Иваном. Но, прежде чем Лев смог продолжить расспросы, Раиса поправилась:

— Нет, не так. Обычно я прихожу сюда сразу же после работы. Но сегодня у меня была назначена встреча, вот почему я немного задержалась.

— Встреча?

— Прием у врача.

Раиса улыбнулась.

— Я собиралась сказать тебе об этом, когда мы останемся одни, но, поскольку ты первый заговорил…

— Сказать мне о чем?

Анна встала.

— Хотите, чтобы мы ушли?

Лев жестом попросил мать вновь сесть за стол.

— Пожалуйста. У нас нет никаких секретов. Мы — одна семья.

— Я беременна.

20 февраля

Льву не спалось. Он лежал без сна, глядя в потолок и прислушиваясь к ровному дыханию жены, которая прижалась к нему не из какого-то чувства близости, а просто неловко повернувшись во сне. Она всегда спала очень чутко и беспокойно. Достаточная ли это причина, чтобы отречься от нее? Он знал, что да. Он даже знал, как это следует изложить в рапорте: «Не может спокойно отдохнуть и расслабиться, ей снятся кошмары: мою жену явно мучает какая-то тайна…»

Он мог переложить ответственность за проведение расследования на плечи другого оперативника. Он мог внушить себе, что предвзято относится к следствию. Он находился слишком близко к объекту слежки. Но любое расследование подобного рода могло прийти лишь к одному-единственному выводу. Дело было уже заведено. И никто не посмеет возразить против презумпции вины.

Лев встал с постели и подошел к окну в гостиной, из которого открывался вид не на город, а на многоквартирный дом напротив. Перед ним была стена с окнами, и лишь в трех из них еще горел свет, всего в трех из целой тысячи или около того, и он подумал, какие же заботы не дают спать тамошним жильцам. Он вдруг ощутил странное чувство родства с этими тремя прямоугольниками желтого света. Шел четвертый час утра, час арестов — самое лучшее время, чтобы схватить человека, вырвав его из объятий сна. Люди чувствовали себя уязвимыми, сбитыми с толку и растерянными. Неосторожные замечания, вырвавшиеся у них в тот момент, когда оперативники вламывались в их дома, часто использовались против подозреваемых во время допросов. Не так-то легко сохранять благоразумие, когда вашу жену волокут по полу за волосы. Сколько раз Лев выбивал двери ударом каблука? Сколько раз он смотрел, как супругов стаскивают с постели, светя фонариком в глаза и заглядывая под сбившиеся ночные рубашки и пижамы? Сколько раз он слышал, как смеялись оперативники при виде гениталий? Скольких людей он лично стащил с постели? Сколько квартир он перевернул вверх дном? А что сталось с детьми, которых он удерживал на месте, когда их родителей уводили прочь? Он не мог вспомнить. Он постарался забыть их имена и лица. И слабая память пришла ему на помощь. Неужели он сам взрастил ее? Быть может, он принимал амфетамин совсем не для того, чтобы повысить работоспособность, а для того, чтобы лишиться воспоминаний об этой самой работе?

Среди оперативников большой популярностью пользовался анекдот, который они могли рассказывать безнаказанно. Лежат в постели муж и жена, и вдруг их будит резкий стук в дверь. Боясь худшего, они встают и целуют друг друга на прощание:

Я люблю тебя, муж мой.

Я люблю тебя, жена.

Попрощавшись, они открывают входную дверь. А на пороге стоит насмерть перепуганный сосед, коридор за его спиной полон дыма, а потолок уже лижут языки пламени. Муж и жена улыбаются и благодарят Бога: это всего лишь пожар. Лев слышал несколько вариантов этого анекдота. Вместо пожара были вооруженные грабители или врач с дурными новостями. Раньше он весело смеялся, уверенный в том, что с ним такого никогда не случится.

Его жена беременна. Менял ли что-либо этот факт? Он мог изменить отношение его начальства к Раисе. Она никогда им не нравилась, поскольку никак не могла родить Льву ребенка. В нынешние времена этого ожидали и даже требовали от супружеских пар — у них обязательно должны быть дети. После миллионов, павших на войне, дети превратились в общественную обязанность. Почему Раиса никак не могла забеременеть? Этот вопрос подтачивал их брак. Единственный ответ заключался в том, что с ней было что-то не так. В последнее время эта проблема обрела еще большую остроту: его все чаще спрашивали об этом. Раиса регулярно ходила на прием к врачу на консультации. Их сексуальные отношения были исполнены прагматизма, их подстегивало оказываемое на них давление со стороны. Ирония судьбы не осталась Львом незамеченной — как только начальство добилось своего и Раиса забеременела, оно пожелало видеть ее мертвой. Быть может, ему стоит доложить о том, что она ждет ребенка? Но он отказался от этой мысли. Предатель оставался предателем, и для него не существовало смягчающих обстоятельств.

Лев принял душ. Вода была ледяной. Он оделся и приготовил на завтрак овсянку. Но аппетита у него не было, и он лишь смотрел, как каша застывает в кастрюльке. На кухню вошла Раиса и присела к столу, протирая заспанные глаза. Лев встал. Они не обменялись ни словом, пока он разогревал кашу. Он поставил кастрюльку перед ней. Она по-прежнему не открывала рта. Лев сделал ей некрепкий чай, налил его в стакан и поставил рядом с банкой варенья.

— Я постараюсь прийти домой пораньше.

— Не нужно менять из-за меня свой распорядок.

— Все равно я постараюсь.

— Лев, не нужно этого делать.

Лев закрыл за собой дверь. Светало. Он видел, как в сотне метров внизу люди ждут трамвай на остановке. Вызвав лифт, он нажал кнопку верхнего этажа. На последнем этаже он вышел из кабины и зашагал по коридору к служебной двери с надписью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Замок был сломан много лет назад. Дверь открывалась на лестничную площадку, откуда ступеньки вели на крышу. Он уже бывал здесь раньше, сразу после того, как они переехали в этот дом. С западной стороны открывался вид на город. На восток тянулись последние пригороды, растворяясь в засыпанных снегом полях. Четыре года назад, стоя на этом самом месте и любуясь окрестностями, он считал себя счастливейшим человеком на свете. Он был героем — газетная вырезка с фотографией подтверждала это. У него были прекрасная работа и жена-красавица. Он свято верил в свою страну. Скучал ли он по этому ощущению — безусловной, непоколебимой вере? Да, скучал.

Лев спустился на лифте на четырнадцатый этаж и вернулся в свою квартиру. Раиса уже ушла на работу. В раковине на кухне осталась грязная кастрюлька из-под каши. Он снял китель и сапоги и потер руки, готовясь к тщательному обыску.

Лев сам участвовал и руководил многочисленными обысками домов, квартир и служебных кабинетов. Оперативники МГБ слыли настоящими мастерами своего дела. На Лубянке ходили легенды об исключительной тщательности, которую демонстрировали офицеры, стараясь доказать свою приверженность делу партии и правительства. Драгоценные изделия разбивали вдребезги, портреты и прочие произведения искусства безжалостно вырезали из рам, из книг вырывали переплеты и целые страницы, а иногда и целые стены разбирали по кирпичику. Хотя он был у себя дома и речь шла о его собственных вещах, Лев приступил к делу с тем же самым тщанием. Он сорвал с постелей белье и одеяла, перевернул подушки и матрасы и тщательно прощупал каждый сантиметр их поверхности, подобно слепцу, читающему Библию, напечатанную азбукой Брайля. Документы можно так ловко зашить в матрас, что простой осмотр ничего не даст, и только тщательное прощупывание позволяет обнаружить скрытые от глаз тайники. Ничего не найдя, Лев перешел к книжным полкам. Он пролистал каждую книгу, чтобы убедиться, что между страницами ничего не вложено. Он наткнулся на сто рублей, сумму, равную своей недельной зарплате, и долго смотрел на деньги, стараясь сообразить, что бы это значило, пока не вспомнил, что книга — его, купюры — тоже. Он нашел собственную тайную заначку. А вот другой оперативник запросто мог решить, что деньги — прямое доказательство того, что их владелец спекулянт. Лев положил деньги на место. Затем он перешел к ящикам комода. Выдвинув один из них, он взглянул на аккуратно сложенные вещи Раисы и принялся по одной вынимать их, тщательно ощупывая и встряхивая, прежде чем небрежно отбросить на пол. Опустошив все ящики, он осмотрел низ и заднюю стенку каждого. Ничего не найдя, он развернулся и обвел комнату внимательным взглядом. Настала очередь стен — он водил пальцами по обоям, пытаясь нащупать очертания тайника или сейфа. Лев не пощадил и газетную фотографию в рамочке, на которой был снят он сам рядом с горящим немецким танком. Было странно вспоминать те годы, когда он ходил в обнимку со смертью, как самое счастливое время в его жизни. Он разломал рамочку, и газетная вырезка, кружась, упала на пол. Он опустился на колени. Доски пола были надежно прикручены шурупами. Взяв на кухне отвертку, он оторвал их все до единой. Под ними ничего не было, кроме пыли и труб.

Лев вернулся на кухню, чтобы вымыть руки. Наконец-то дали горячую воду. Он долго тер ладони небольшим кусочком мыла, не спеша закрывать кран даже после того, как от грязи не осталось и следа. Что он пытался смыть с рук? Предательство? Нет, метафорам не было места в его жизни. Он мыл руки только потому, что они были грязными. Он обыскивал собственную квартиру, потому что кто-то должен был сделать это. И не стоит слишком долго ломать над этим голову.

Раздался стук в дверь. Лев сполоснул руки, которые по локоть покрывала кремовая мыльная пена. Стук прозвучал вновь. С рук у него капала вода, когда он вышел в прихожую и спросил:

— Кто там?

— Это Василий.

Лев закрыл глаза, чувствуя, как учащенно забилось сердце, пытаясь справиться с нахлынувшим бешенством. Василий постучал вновь. Лев шагнул вперед и открыл дверь. Василия сопровождали двое оперативников. Одним из них был молодой офицер, которого Лев не знал. У него были мягкие черты лица и бледная кожа. Он вперил во Льва взгляд своих лишенных всякого выражения глаз, которые походили на стеклянные шарики, вдавленные в непропеченное тесто. А вторым был Федор Андреев. Да, Василий тщательно выбирал себе помощников. Оперативник с бледной кожей наверняка был его телохранителем, сильным и ловким, лихо управлявшимся с пистолетом или ножом. А Федора он прихватил специально, чтобы еще сильнее унизить Льва.

— В чем дело?

— Мы пришли помочь тебе. Нас прислал майор Кузьмин.

— Благодарю, но я вполне управлюсь и сам.

— Нисколько не сомневаюсь в этом. Но помощь тебе не помешает.

— Спасибо еще раз, но в этом нет необходимости.

— Уймись, Лев. Мы проделали долгий путь. А на улице очень холодно.

Лев отступил в сторону, давая им войти.

Никто из троих мужчин не стал снимать сапоги, несмотря на то что на них налипли кусочки льда, которые отваливались с каблуков, оставляя грязные следы на ковре. Лев закрыл за ними дверь, прекрасно понимая, что Василий пришел сюда не просто так. Он выставлял себя в качестве наживки, желая, чтобы Лев разозлился. Он искал ссоры, ждал неосторожно брошенного замечания, что подтвердило бы его правоту.

Лев предложил гостям чай или водку на выбор.


Содержание:
 0  Малыш 44 Child 44 : Том Смит  1  Советский Союз. Украина. Деревня Черная : Том Смит
 2  Двадцать лет спустя. Москва : Том Смит  3  Деревня Кимово. Сто шестьдесят километров к северу от Москвы : Том Смит
 4  Москва : Том Смит  5  Тридцать километров к северу от Москвы : Том Смит
 6  вы читаете: Москва : Том Смит  7  Три недели спустя. К западу от Уральских гор. Город Вольск : Том Смит
 8  Москва : Том Смит  9  Вольск : Том Смит
 10  Восемьсот километров к востоку от Москвы : Том Смит  11  Вольск : Том Смит
 12  Юго-восток Ростовской области. К западу от города Гуково : Том Смит  13  Три месяца спустя. Юго-восток Ростовской области. Азовское море : Том Смит
 14  Москва : Том Смит  15  Ростов-на-Дону : Том Смит
 16  Юго-восток Ростовской области. Шестнадцать километров к северу от Ростова-на-Дону : Том Смит  17  Вольск : Том Смит
 18  Ростов-на-Дону : Том Смит  19  Москва : Том Смит
 20  Сто восемьдесят километров к востоку от Москвы : Том Смит  21  Двести двадцать километров к востоку от Москвы : Том Смит
 22  Москва : Том Смит  23  Двести километров к югу-востоку от Москвы : Том Смит
 24  Москва : Том Смит  25  Юго-восток Ростовской области : Том Смит
 26  Ростов-на-Дону : Том Смит  27  Ростовская область. Восемьдесят километров к северу от Ростова-на-Дону : Том Смит
 28  Москва : Том Смит  29  Неделю спустя. Москва : Том Смит
 30  От автора : Том Смит  31  Том Роб Смит — вопросы и ответы : Том Смит
 32  44 факта сталинской эпохи : Том Смит  33  Использовалась литература : Малыш 44 Child 44



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение