Детективы и Триллеры : Триллер : Взгляд тигра : Уилбур Смит

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

Бесценное сокровище вот уже два века покоится в океанской пучине.

Золотой трон древних индийских царей в виде инкрустированного самоцветами тигра, во лбу которого сияет величайший бриллиант мира – «Великий Могол».

Согласно легенде, фрегат, перевозивший трон из покоренной Индии в Англию, затонул в районе Мозамбикского пролива.

Но Гарри Флетчер, живущий на живописном островке у берегов Африки и зарабатывающий на жизнь организацией круизов для богатых клиентов, не верит в легенды. Он посмеивается над зафрахтовавшей его яхту компанией крутых парней из Лондона, которые якобы знают, где искать затонувшее сокровище.

Однако скоро Гарри становится не до смеха.

Он понимает: «выгодные» клиенты намерены расправиться с ним и его командой, как только поиски трона увенчаются успехом…

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо посвящается – с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни

Сезон ловли марлина начался, время шло, а рыба запаздывала. Такое случается. Я не щадил ни лодку, ни экипаж. День за днем уходили мы в море, далеко на север, и возвращались в Гранд-Харбор за полночь, но первый по-настоящему крупный экземпляр, рассекающий пурпурные, как старое вино, волны Мозамбикского течения, встретился нам только шестого ноября.

Мой фрахтовщик и постоянный клиент, один из нью-йоркских воротил рекламного бизнеса, совершал ежегодное паломничество на остров Святой Марии – а это шесть тысяч миль пути – ради голубого марлина. Чак Макджордж был невысок и жилист, с голой, как яйцо страуса, головой, седыми висками и загорелой морщинистой обезьяньей физиономией, зато ноги у него что надо, крепкие и мускулистые – иначе большую рыбу не одолеть.

Марлин скользил у самой поверхности: над водой поднимался спинной плавник, который ни с акульим, ни с дельфиньим не спутаешь – длиннее мужской руки, изогнутый, как турецкий ятаган. Анджело на баке засек рыбину одновременно со мной и завопил от избытка чувств. Его цыганские кудри разметало ветром, а зубы сверкали в ярких лучах тропического солнца.

Океанская поверхность раздвинулась, показался марлин, темный, тяжелый и массивный, как бревно, с линией хвостового плавника под стать изящному изгибу дорсального. Рыба провалилась во впадину между волнами, и вода снова сомкнулась над широкой блестящей спиной.

Я обернулся и посмотрел вниз, в кокпит. Чабби поудобнее устроил Макджорджа в рыболовном кресле, приладил тяжелое снаряжение, помог натянуть перчатки. Поймав мой взгляд, Чабби насупился и сплюнул за борт – всеобщее возбуждение ничуть его не коснулось. Дюжий мужик, ростом с меня, однако куда шире в плечах и толще в поясе, он был еще и самым упрямым и неисправимым пессимистом из всех, кого я знал.

– Опасливый слишком, ни в жизнь не дастся, – буркнул Чабби.

– Не слушайте его, Чак, – подмигнул я клиенту. – Считайте, что марлин ваш. Старина Гарри свое дело знает.

– Ставлю тысячу баксов – уйдет! – крикнул мне Чак, горя нетерпением. Отражавший солнечные лучи океан слепил его, глаза превратились в узкие щелки.

– Заметано! – Я принял пари не по карману и сосредоточился на марлине.

Чабби, безусловно, был прав. Такого рыбака, как он, в целом мире не сыщешь. Это если меня не считать. Впрочем, рыба и впрямь большая, осторожная и пугливая.

Пять раз я забрасывал наживку, призывая на помощь весь свой опыт и хитрость, но стоило подвести «Морскую плясунью» поближе, как марлин сворачивал и уходил под воду. Я в отчаянии заорал:

– Чабби, тащи свежую корифену из холодильной камеры, на нее он с ходу купится.

Крючок я снарядил сам, и корифена запрыгала в волнах, как живая. Еще мгновение – горбом взметнулись могучие плечи, зеркалом блеснуло брюхо, – и марлин взял наживку и перевернулся на спину.

– Есть! – обрадовался Анджело. – Клюнул!

Чуть позже десяти утра, подогнав лодку поближе и выбрав излишек лесы, чтобы легче было вываживать трофей, я передал рыбу Чаку. Меня ждала работа посерьезнее, чем скрипя зубами воевать с тяжелым фибергласовым удилищем. Я заставлял «Морскую плясунью» идти точно вслед за марлином, не давая его первым бешеным рывкам и прыжкам сбить лодку с курса. Чак тем временем освоился в рыболовном кресле и контролировал рыбу, изо всех сил натянув лесу и упершись в подставку сильными ногами.

К полудню марлин устал, всплыл на поверхность и медленно закружил вокруг лодки. Чаку оставалось лишь постепенно подтягивать рыбу все ближе к борту до тех пор, пока в нее можно будет всадить багор.

– Эй, Гарри! – Голос Анджело неожиданно отвлек мое внимание от происходящего. – К нам никак гостья пожаловала!

– Что там еще, Анджело?

– Да вон, плывет малышка. Марлинью кровь учуяла.

И в самом деле, к лодке приближалась акула, привлеченная шумом схватки и запахом крови, – треугольный плавник уверенно рассекал воду.

Я поманил Анджело к штурвалу:

– Ну-ка подержи.

– Гарри, если эта тварь сожрет мой улов, плакала твоя тысяча, – пообещал, сидя в кресле, взмокший от пота Чак.

Я нырнул в кают-компанию, сдвинул в сторону крышку люка машинного отделения, лег на живот и снял со специальных креплений под настилом бельгийский карабин «Фабрик националь». Выйдя на палубу, убедился, что винтовка заряжена, и установил переводчик в положение для автоматической стрельбы.

– Анджело, подойди к ней вплотную.

Пока он подгонял «Морскую плясунью», я разглядывал акулу, перегнувшись через леер, который опоясывал нос лодки. В прозрачной воде виднелась бронзово-медная рыба-молот – здоровая, двенадцать футов от носа до хвоста.

Я хорошенько прицелился – точно между уродливых стебельчатых глаз, деформировавших голову хищницы, – и дал короткую очередь. Карабин рявкнул, выплюнув пустые гильзы. Взметнулись фонтанчики брызг, пули разнесли хрящеватый череп и впились в крохотный мозг. Конвульсивно дернувшись, акула перевернулась и пошла ко дну.

– Спасибо, Гарри, – пропыхтел Чак с багровым от напряжения лицом.

– Входит в обслуживание клиента. – Послав ему широкую улыбку, я перехватил штурвал у Анджело.

Около часу дня Чак подвел марлина к борту, уходив так, что огромная рыбина, лежа на боку, чуть шевелила серповидным хвостом и разевала вытянутые заостренные челюсти. Остекленевший глаз был размером с яблоко, а длинное тело пульсировало и переливалось бесчисленными оттенками серебра, золота и королевского пурпура.

– Не промахнись, – крикнул я, ухватившись рукой в перчатке за стальной поводок и осторожно подтягивая рыбу поближе к Чабби, который держал наготове шест с Г-образным крюком из нержавеющей стали.

Чабби осадил меня взглядом, говорившим яснее слов, что он знал свое дело еще в те времена, когда я сопляком околачивался в лондонских трущобах.

– Подожди, пока перевернется, – снова предупредил я, просто так, чтоб слегка его позлить.

Услышав непрошеный совет, Чабби презрительно скривил губу.

Набежавшая волна перекатила марлина на спину, открыв широкую грудь, сверкавшую серебром между пекторальными плавниками.

– Пора! – скомандовал я.

Чабби с силой вогнал крюк в самое сердце. Ударил фонтан алой артериальной крови, рыба бешено забилась в предсмертной агонии, вспенив морскую поверхность вокруг себя и окатив нас пятьюдесятью галлонами океанской воды.

На Адмиралтейской пристани я подвесил марлина к стреле погрузочного крана, и Бенджамин, капитан порта, выписал сертификат, подтверждающий вес добычи – восемьсот семнадцать фунтов. Смерть лишила рыбу яркой флюоресцирующей окраски, марлин стал просто черным, однако размеры впечатляли – четырнадцать футов и шесть дюймов от кончика клюва до кончика хвоста, раздвоенного, как у ласточки.

С подачи вездесущих босоногих мальчишек весть о том, что «мистер Гарри словил во-от такенную громадину», прокатилась по острову, и народ, радуясь поводу отложить дела, праздничной толпой повалил на пристань.

Известие не миновало и стоящую на крутом берегу резиденцию президента, после чего «лендровер» островной власти с весело развевающимся на капоте флажком, урча двигателем и петляя по извилистой дороге, спустился в гущу событий. Пробившись сквозь толпу, автомобиль остановился, из него выбралось первое лицо острова. До того как Святая Мария обрела независимость, Годфри Биддл, местный уроженец, получивший образование в Лондоне, был здесь единственным адвокатом.

– Превосходный трофей, мистер Гарри! – Он пришел в полный восторг. Такая рыба могла сделать неплохую рекламу зарождающемуся на острове туристическому бизнесу, и ему не терпелось пожать мне руку. Среди водившихся в этих краях президентов Биддл был не из последних.

– Благодарю вас, мистер президент, сэр.

Даже в черной фетровой шляпе он едва доходил мне до подмышки. Черной была не только шляпа, черным было все – костюм из тонкой шерсти, лаковые туфли, его собственная, блестевшая, как полированный антрацит, кожа. И только пушистые волосы на висках и за ушами поражали белизной.

– Вас нужно поздравить.

Президент пританцовывал от избытка чувств, и я понял, что в этом сезоне снова буду зван на обеды, которые он устраивал для гостей в своей резиденции. Понадобилось почти два года, прежде чем Биддл начал относиться ко мне как к коренному островитянину и в конце концов признал во мне своего, что сулило особые привилегии.

Прикатил Фред Коукер на катафалке, в салоне которого ради особого случая лежало фотографическое оборудование. Фред установил треногу и, спрятавшись под черной накидкой, навел древнюю камеру, а мы выстроились рядом с огромной рыбой. В центре, с удилищем, красовался Чак, вокруг расположились все остальные со сложенными на груди руками – точь-в-точь футбольная команда. Анджело и я широко улыбались, Чабби угрюмо хмурился в объектив. Фотография должна была украсить и мой рекламный проспект: верный экипаж с отважным шкипером – волосы курчавятся из-под капитанской фуражки и на загорелой груди, а мускулатура какая, а белозубая улыбка! Да у нас в следующем сезоне от клиентов отбоя не будет!

Ближайшим рефрижераторным транспортом предстояло отослать рыбу лондонским таксидермистам «Роуланд уордз» для изготовления чучела. Я решил на время поместить тушу в холодильную камеру при складских помещениях для экспортных ананасов, велел Анджело и Чабби отдраить палубы «Плясуньи», залить в танки горючее и отвести ее на стоянку.

Макджордж и я уселись в кабину моего видавшего виды фордовского пикапа, но тут к нам бочком подошел Чабби.

– Насчет премиальных, Гарри… – Словно «жучок» на ипподроме, он смотрел в сторону и едва шевелил губами. Все это я видел много раз и точно знал, чего он хочет, а потому пришел на выручку:

– Миссис Чабби совсем не обязательно о них знать.

– Вроде того, – понуро согласился он и сдвинул захватанную морскую фуражку на затылок.


На следующее утро я отвез Чака в аэропорт и на обратном пути распевал во весь голос, сигналя клаксоном островитянкам, трудившимся на ананасовых плантациях. Разогнув спины, девушки улыбались из-под широкополых соломенных шляп и махали руками.

В «Туристическом агентстве Коукера», поторговавшись для порядка с его владельцем из-за текущего курса, я обналичил чеки «Американ экспресс», полученные от Чака. По случаю похорон во второй половине дня Фред Коукер был при полном параде – во фраке и черном галстуке. Позабыв на время о треноге и камере, фотограф превратился в гробовщика.

«Похоронное бюро Коукера» обреталось за стеной, позади «Туристического агентства», и выходило на широкую аллею. Отправляясь в катафалке за приземлившимися в аэропорту туристами, Фред менял рекламу на крыше своего единственного транспортного средства, а на хромированных направляющих, по которым гроб заталкивали в салон, устанавливал дополнительные сиденья.

Всех фрахтовщиков я получал через его контору, и, обналичивая для меня туристские чеки, Фред снимал с них свои десять процентов. Поскольку он занимался еще и страхованием, то вычитал из моего заработка ежегодный страховой взнос за «Плясунью», а потом долго и тщательно подсчитывал причитающийся мне остаток. Я не менее тщательно его проверял и перепроверял. К этому Коукер относился терпеливо и без обид. С ровным здоровым загаром – сказывалась толика островной крови, – высокий, сухопарый, чопорный, Фред походил на директора школы, но все известные бухгалтерские уловки знал как свои пять пальцев, а неизвестные – и того лучше.

Я пересчитал и засунул свернутые рулоном купюры в задний карман.

– Не забудьте, мистер Гарри, завтра прибывает следующий клиент, – напомнил Фред тоном любящего отца, посверкивая золотым пенсне.

– Помню, мистер Коукер, не волнуйтесь, команда не подведет.

– Ребята уже сидят в «Лорде Нельсоне», – как бы между прочим сообщил он. Фред всегда держал руку на пульсе острова.

– Так ведь я шкипер, мистер Коукер, а не председатель общества трезвости. Ничего, все будет в порядке. От похмелья еще никто не умер.

Перейдя Дрейк-стрит, я заглянул в «Лавку Эдварда», где был встречен как национальный герой. Ма Эдди выскочила из-за прилавка и прижала меня к теплой необъятной груди.

– Мистер Гарри, – суетилась и ворковала толстуха, – я ж на пристань ходила, взглянуть на рыбку, что вы вчера поймали. – Не разжимая объятий, она окликнула одну из продавщиц: – Что стоишь, Ширли? Принеси мистеру Гарри холодного пивка.

Я вытащил из кармана все деньги. Завидев купюры, хорошенькие юные островитянки защебетали, как воробьи, а Ма Эдди закатила глаза и еще крепче притиснула меня к себе.

– Сколько я задолжал, миссус Эдди? – Долгое бессезонье, когда крупная рыба к здешним берегам не подходит, тянется с июня до ноября, и Ма Эдди помогает мне перебиваться в трудные времена.

Опершись о прилавок с банкой пива в руке, я отбирал расставленные на полках товары и разглядывал девичьи ножки: продавщицы в мини-юбках, стоя на стремянках, спускали вниз то, что требовалось.

Управляющий бункерным терминалом компании «Шелл» встретил меня у дверей офиса, втиснувшегося между огромными серебристыми емкостями с топливом.

– Помилуй Бог, Гарри, все утро тебя дожидаюсь. Из-за твоих счетов мне в правлении голову снять грозились.

– Считай, брат, дождался, – успокоил я.

Как все красавицы, «Морская плясунья» обходилась недешево – когда я снова уселся в пикап, задний карман почти не оттопыривался.

Парни собрались в пивной на открытом воздухе при «Лорде Нельсоне» – не хватало только меня. Наш остров очень гордится причастностью к военно-морским силам Великобритании, хотя вот уже шесть лет как вышел из ее владения и наслаждается независимостью. На протяжении двух веков до знаменательного события он был британской военно-морской базой. Стены бара и поныне украшают старинные гравюры давно почивших живописцев с изображениями легендарных судов, бороздящих океанский простор или стоящих на якоре в величественной гавани, вдоль которой протянулась Адмиралтейская пристань. Здесь военные и торговые корабли запасались провиантом и становились на ремонт, прежде чем отправиться в долгое плавание на юг, к мысу Доброй Надежды, и дальше, в Атлантический океан.

Остров помнит свою историю, не забывает мореходов и могучие корабли, причаливавшие к его берегам. От былого великолепия «Лорда Нельсона» мало что осталось, но его приходящая в упадок старинная изысканность мне милее стекла и бетона отеля «Хилтон», воздвигнутого на обрыве над гаванью.

Чабби с женой, приодетые по-праздничному, сидели рядышком на скамейке у дальней стены. Именно по одежде их проще всего отличить друг от друга. На Чабби – просоленная морская фуражка в пятнах рыбьей крови и костюм-тройка, некогда приобретенный к свадьбе, такой тесный, что пуговицы того гляди оторвутся. На его хозяйке – черное шерстяное платье до пят, позеленевшее от времени, и башмаки с застежками. А так оба на одно лицо цвета красного дерева, только Чабби свежевыбрит, а у супруги редкие усы над верхней губой.

– Здравствуйте, миссус Чабби, как поживаете? – вежливо поинтересовался я.

– Слава Богу, мистер Гарри, спасибо.

– Не хотите чего-нибудь выпить?

– Разве только капельку апельсинового джина, мистер Гарри, да чуток пива, чтоб запить.

Супружница по глоточку пила сладкую смесь. Я по купюре вложил зарплату Чабби ей в руку, а миссус, шевеля губами, отсчитывала деньги вместе со мной. Чабби с беспокойством на нас поглядывал. Можно было только дивиться тому, как все эти годы он умудрялся заначивать от нее премиальные.

Миссус Чабби осушила пивную кружку, и от пены усы стали еще заметнее.

– Я, пожалуй, пойду, мистер Гарри. – Она величаво поднялась и выплыла на улицу.

Дождавшись, пока мадам свернет на Фробишер-стрит, я под столом передал Чабби тонкую пачку купюр, и мы отправились в бар.

Слева и справа от Анджело сидело по девице, третья устроилась у него на коленях. Черную шелковую рубашку он расстегнул до пояса, выставив напоказ мускулистую грудь. Синие джинсы облепили так, что не заметить мужское достоинство просто невозможно. Ковбойские сапоги ручной работы начищены до зеркального блеска, волосы набриолинены и зачесаны назад, как у молодого Пресли. Завидев меня через весь зал, Анджело выдал улыбку ватт на пятьсот, не меньше, а как получил деньги, тут же сунул по банкноте за вырез платья каждой из трех подружек.

– Ну-ка, Элинор, обними Гарри, да не слишком прижимайся! Командир у нас невинность свою блюдет, полегче с ним, поняла? – Он закатился от хохота и повернулся к Чабби: – Эй, Чабби, кончай посмеиваться, ей-богу! Вот глупость – смешно ему, видите ли, остановиться не может. – Чабби еще больше насупился, лицо собралось складками, как у бульдога. – Бармен, живо тащи выпивку старине Чабби! Нечего ему дурака валять да ухмыляться.

К четырем часам пополудни Анджело разогнал девиц и сидел за столом, поставив перед собой стакан. Рядом лежал нож для резки наживки – острое как бритва лезвие недобро поблескивало в свете электрических ламп. Впав в меланхолию от выпитого, Анджело что-то невнятно ворчал себе под нос, время от времени пробуя большим пальцем остроту ножа и бросая косые взгляды по сторонам. Никто не обращал на него внимания.

Сидевший сбоку от меня Чабби довольно улыбался широким лягушачьим ртом, демонстрируя неестественно белые зубы и розовые пластмассовые десны.

– Гарри, – с чувством изрек он, обхватив меня за шею толстой мускулистой ручищей, – хороший ты мужик, Гарри. Никогда не говорил, а сейчас скажу. – Он тряхнул головой, собираясь с мыслями для декларации, которую я неизменно выслушивал в день получки. – Люблю я тебя, Гарри. Больше родного брата.

Я приподнял его замызганную фуражку и ласково похлопал по лысому коричневому черепу.

– А я тебя, блондин ты наш кудрявый.

Не убирая руки, он отодвинулся, пристально вгляделся мне в лицо и наконец заржал, причем настолько заразительно, что через миг мы оба помирали со смеху.

Тут к нашему столику подсел Фред Коукер.

– Мистер Гарри… – Он поправил пенсне и продолжил официальным тоном: – Пришло срочное почтовое сообщение из Лондона. Ваш клиент аннулировал контракт.

Мне стало не до смеха.

– Дьявольщина! – выругался я. В самый разгар сезона потерять две рабочих недели за двести вшивых долларов предварительной оплаты! От денег Макджорджа в кармане осталось всего три сотни. – Мистер Коукер, раздобудьте мне фрахтовщика, уж постарайтесь, – настаивал я.

Анджело с силой всадил нож в столешницу. Никто вокруг и бровью не повел, что разозлило парня еще больше.

– Попробую, – согласился Коукер, – только поздновато уже.

– Пошлите телеграммы людям, которым пришлось отказать.

– А кто будет оплачивать? – осторожно поинтересовался Фред.

– Черт с ним, за свой счет отправлю.

Коукер кивнул на прощание и ушел. На улице закашлял двигатель катафалка.

– Не переживай, Гарри, – подал голос Чабби. – Я тебя все равно люблю.

Анджело внезапно сморил сон. Он повалился вперед и с оглушительным треском грохнулся лбом об стол. Я уложил парня так, чтобы он не захлебнулся в луже пролитого спиртного, засунул нож в ножны и взял на хранение деньги, опасаясь ошивавшихся поблизости девиц. Чабби заказал еще выпивки и заплетающимся языком невнятно затянул на островном диалекте старую матросскую песню.

Я в очередной раз прогорел. Бог свидетель – ненавижу деньги, особенно когда их нет. От двух недель зависело, сможем ли мы с «Плясуньей» пережить мертвый сезон и остаться на плаву. Теперь ясно, что не получится. Значит, снова надо ввязываться в рисковые ночные дела.

К черту! Раз все равно никуда не денешься, откладывать не стоит. Дам знать кому надо, что Гарри созрел для сотрудничества. Я не без удовольствия ощутил знакомое возбуждение – инстинктивную реакцию нервной системы на близкую опасность. Может, в следующие две недели найду больше, чем потерял.

Я попробовал подпевать Чабби, но дуэт не заладился: то ли я песню не угадал, то ли еще что… Припев в моем исполнении подходил к концу, а Чабби за него только принимался.

Наш музыкальный фестиваль привлек в бар служителей закона. Силы правопорядка на Святой Марии насчитывают одного инспектора и четырех сержантов – для острова более чем достаточно. Самые громкие преступления здесь – половые связи с несовершеннолетними да супружеские потасовки.

Инспектор Питер Дейли, молодой человек со светлыми усиками, гладкими, по-английски румяными щеками и водянистыми голубыми глазами в кучку, как у серой крысы, направился в нашу сторону. На нем была тиковая форма-хаки английской колониальной полиции, накрахмаленная и наутюженная до того, что похрустывала при ходьбе, фуражка с серебряной кокардой и лакированным козырьком, ремень из лощеной кожи и перекрещивающаяся на спине офицерская портупея. Лощеной кожей была обтянута и ротанговая трость. Наверное – если отвлечься от желто-зеленых эполет островной полиции, – так выглядела воинская элита империи, ее гордость и слава, гарантия имперских амбиций. Только империя канула в небытие, а люди в мундирах измельчали.

– Мистер Флетчер. – Инспектор стоял у нашего столика, слегка похлопывая тростью по ладони. – Надеюсь, проблем сегодня не будет.

– Вы, кажется, забыли сказать «сэр», – не сдержался я.

С инспектором Дейли мы никогда не были друзьями. Не люблю наглецов и тех, кто, используя служебное положение, не прочь повысить вполне соответствующее должности жалованье взятками и откатами. В прошлом он вытянул немало моих кровных – грех, который нелегко простить.

Дейли скривил губы и покраснел.

– Сэр, – нехотя повторил он.

Справедливости ради готов признать, что давным-давно мы с Чабби разок-другой дали выход бурлившим чувствам по случаю удачной рыбалки. И все же инспектор Дейли не имел права разговаривать подобным тоном. Как-никак, а на острове он был чужаком – приехал на три года по контракту, который, как сам президент мне говорил, никто продлевать не собирался.

– Послушайте, инспектор, я нахожусь с друзьями в общественном месте и порядок не нарушаю, так?

– Не спорю.

– Следовательно, исполнение нами в подобном месте песен без грубых слов и выражений не является преступлением.

– Разумеется, но…

– Валите отсюда, инспектор, – посоветовал я, не повышая голоса.

Дейли медлил, оценивая взглядом меня и Чабби. Наша солидная мышечная масса и беспутный боевой блеск в глазах не сулили ничего хорошего. Инспектор заметно жалел, что не прихватил с собой сержантов.

– Если что, не надейтесь легко отделаться, – пригрозил Дейли, цепляясь за чувство собственного достоинства, как нищий за рваную рубаху, и оставил нас в покое.

– Голос у тебя ангельский, – похвалил я Чабби.

Он счастливо заулыбался.

– Я угощаю, Гарри.

В заказ пришлось включить и вовремя вернувшегося Фреда Коукера. Пил он лагер с лаймовым соком, отчего меня слегка замутило. Впрочем, его новости оказались действенным антидотом.

– Раздобыл вам клиентов, мистер Гарри.

– Мистер Коукер, я вас так люблю!

– Я тоже, – заявил Чабби.

Однако в глубине души я испытал разочарование, потому что уже настроился на другое.

– Когда приезжают?

– Клиенты уже здесь – дожидались меня в офисе.

– Вот это да!

– Они в курсе, что контракт аннулирован, и спрашивали именно вас. Должно быть, прилетели тем же самолетом, что доставил срочную почту.

В подпитии я не слишком хорошо соображал, а то бы призадумался, отчего так складно все получилось: едва один клиент ушел, другой – тут как тут.

– Остановились в отеле «Хилтон».

– К ним завтра туда подъехать?

– Нет, в десять утра они будут ждать вас на Адмиралтейской пристани.


Хорошо, что встречу назначили на десять утра, а не раньше, потому что на следующий день по палубе «Плясуньи» слонялись зомби. Зеленовато-серый Анджело стонал, сматывая в бухту канат или оснащая удилища; Чабби с убийственным выражением лица за все утро слова не вымолвил, а перегаром от него разило так, словно он потел алкоголем. Да и шкипер, признаться, явился не в форме. «Морская плясунья» пришвартовалась у пристани. Я привалился к поручням ходового мостика, нацепив самые темные очки, какие в хозяйстве нашлись. Отчаянно чесалось темя, но, казалось, сними фуражку, и голова развалится.

Старый «ситроен» – единственное такси на острове – подъехал к пристани по Дрейк-стрит и высадил моих клиентов. Их оказалось двое, хотя Коукер определенно упоминал компанию из трех человек. Шагая плечом к плечу по вымощенной булыжником пристани, они направились в нашу сторону. При виде их я медленно расправил плечи, позабыв о неприятных физических ощущениях. Во мне проснулось подсознательное чувство опасности – дрогнуло под ложечкой, щекочущие мурашки пробежали по тыльной стороне рук, холодком пахнуло в шею.

Один из приехавших шел легко и размашисто, как профессиональный атлет. Голова непокрыта, светлые рыжеватые волосы тщательно зачесаны, прикрывая раннюю лысину, но розоватый скальп все равно просвечивает. На животе и бедрах – ни грамма лишнего жира, и весь он – точно сжатая боевая пружина…

Не знаю, как еще передать исходившую от незнакомца готовность к агрессии. Такого узнаешь с первого взгляда. Насилие – его стихия, его призвание. Это исполнитель, который ни перед чем не остановится, на жаргоне – «мясник». Не важно, отстаивал он закон или нарушал, ничего хорошего от его появления ждать не приходилось. А я-то надеялся, что никогда не увижу этих барракуд в мирных водах вокруг Святой Марии.

Оттого что до меня снова добрались, стало не по себе. Я бросил быстрый взгляд на второго. Не столь явно – возраст и лишний вес сделали свое дело, – но сомневаться не приходилось: из той же породы. Значит, дела совсем плохи.

– Славно денек начинается, – с горечью сказал я себе. – К похмелью – в самый раз.

Главным был тот, что постарше. Он шел на полшага впереди – знак уважения со стороны более рослого и молодого спутника. Ему чуть больше лет, чем мне, где-то под сорок. Поверх ремня из крокодиловой кожи нависло брюшко, наметился второй подбородок. Однако стрижка из салона на Бонд-стрит, шитая на заказ черная шелковая рубашка и мягкие кожаные мокасины от Гуччи говорили сами за себя. На ходу он промокнул верхнюю губу белым носовым платком – на мизинце сверкнул бриллиант не менее двух каратов. Камень вставлен в золотое кольцо, часы тоже золотые, не иначе «Ланвин» или «Пиаже».

– Флетчер? – осведомился он, подойдя ко мне.

Черные глаза-бусины, как у хорька, глаза хищника – ясные, холодные. Старше, чем издали показалось, – волосы подкрашены, чтобы скрыть седину; кожа на щеках неестественно гладкая, заметны шрамы от пластической операции. Раз делал подтяжку, значит, тщеславен, а это стоит запомнить. По всей видимости, старый солдат, дослужившийся из рядовых до командной должности. Он был мозгом, его сопровождающий – грубой силой. Кто-то выслал группу арьергарда оценить обстановку, и я сообразил, почему мои заказчики не прилетели. Рядовому гражданину хватит одного телефонного звонка с последующим визитом такой парочки, чтобы на всю жизнь позабыть о рыбалке на марлина. Ясно, что, увидев их, мои клиенты сломя голову ринулись отменять контракт.

– Мистер Мейтерсон? Прошу на борт… – Сомнений в том, что рыбная ловля их не интересует, не осталось. Решив без нужды не нарываться, пока не разберусь, что к чему, я почтительно, хоть и запоздало, добавил: – Сэр.

Младший мягко, по-кошачьи спрыгнул на палубу. Переброшенное через руку сложенное пальто качнулось так, словно в кармане лежало что-то увесистое. Выпятив вперед челюсть, он быстро с головы до ног оглядел вышедший встречать гостей экипаж.

Анджело, выдавив бледное подобие обычно неотразимой улыбки, поднес руку к фуражке:

– Добро пожаловать, сэр.

На мгновение Чабби просветлел взглядом и тоже пробормотал приветствие, однако не слишком радушно.

Словно их не заметив, «мясник» помог Мейтерсону спуститься на палубу. Телохранитель проверил кают-компанию «Плясуньи», старший вошел внутрь, а я – следом за ним.

Условия для клиентов на нашей лодке были шикарные, не зря же я выложил за нее сто двадцать пять тысяч фунтов. Кондиционер хорошо справлялся с утренней жарой; облегченно вздохнув, Мейтерсон промокнул лицо платком и развалился на мягком сиденье.

– Это Майк Гатри. – Он ткнул пальцем в сторону «мясника», который расхаживал по каюте, совал повсюду нос и явно переигрывал, демонстрируя, какой он независимый и крутой.

– Очень приятно, мистер Гатри. – Я широко улыбнулся, изо всех сил стараясь понравиться, но он равнодушно помахал рукой, не глядя на меня. – Выпить не желаете, джентльмены?

Я распахнул бар с напитками. Оба взяли по банке колы, а мне с похмелья и после пережитого потрясения требовалось подлечиться. Первый же глоток холодного пива вернул меня к жизни.

– Итак, джентльмены, думаю, мне есть что предложить. Не далее как вчера мы поймали отличную рыбу, и по всем признакам вас ждет…

Майк Гатри подошел и пристально на меня уставился – глаза светло-карие, с зеленой крапинкой, как твид ручной выработки.

– Я тебя, случайно, не знаю? – спросил он.

– Не имел чести с вами познакомиться.

– Ведь ты вроде как из Лондона?

– Да я уж и позабыл, когда оттуда съехал, земляк, – старательно осклабился я.

Он без улыбки опустился на сиденье напротив и положил руки на стоявший между нами стол – ладонями вниз, пальцы раздвинуты.

– К сожалению, сегодня уже поздно, – бодро распинался я. – Если желаете порыбачить в Мозамбикском проливе, из гавани нужно выйти не позднее шести утра. Ну ничего, завтра встанем пораньше…

Мейтерсон оборвал меня на полуслове:

– Просмотри-ка список, Флетчер и, если у тебя чего нет, скажешь. – Он передал мне сложенный лист бумаги.

Я бросил беглый взгляд на рукописный перечень – только снаряжение для подводного плавания и спасательное оборудование.

– Так вас крупная рыба не интересует? – Я изобразил крайнее удивление таким неожиданным поворотом дел.

– Нужно провести разведывательные работы – больше ничего.

Я пожал плечами:

– За ваши деньги – что пожелаете.

– У тебя из списка все есть?

– Большей частью. Нет только подъемных воздушных мешков и такой уймы веревки…

Когда рыба не идет, я, покрывая расходы, со скидкой предлагаю пакет услуг для любителей подводного плавания. У меня были разные, на выбор, комплекты снаряжения для дайверов, а в машинном отделении «Плясуньи» стоял компрессор для перезарядки баллонов сжатым воздухом.

– Достать сможешь?

– Без проблем.

Ма Эдди держала неплохой ассортимент корабельного товара, а воздушные мешки отец Анджело – парусный мастер – сварганит за пару часов.

– Значит, позаботишься.

Я кивнул.

– Когда приступаем?

– Завтра утром. С нами будет еще один человек.

– Мистер Коукер предупредил вас, что я беру пятьсот долларов в день? И еще плата за дополнительное снаряжение.

Мейтерсон кивнул и собрался уходить.

– А нельзя ли небольшой аванс? – осторожно спросил я и заискивающе улыбнулся. Они замерли. – Зима выдалась долгая, мистер Мейтерсон, заработков никаких, сами понимаете. А сейчас купить столько всего нужно, топливо в танки закачать.

Мейтерсон достал бумажник и отслюнил триста фунтов пятерками.

– Обойдемся без твоих людей, Флетчер. Нас трое, с лодкой управимся.

От неожиданности я растерялся.

– Если временно уволить, придется полностью выплатить зарплату. Я не могу снизить расценки.

Майк Гатри подался вперед.

– Плохо слышишь, Флетчер? Гони в шею своих ниггеров, – сказал он, не повышая голоса.

Я аккуратно сложил банкноты, спрятал их в нагрудный карман, застегнул пуговицу и только потом посмотрел на него. Гатри весь напрягся, готовый на меня броситься. Впервые в холодных, пустых глазах что-то мелькнуло: предвкушение. Он понял, что допек меня, и надеялся, что я заведусь, – похоже, мечтал порвать на куски. Его руки по-прежнему лежали на столе – ладонями вниз, с растопыренными пальцами. Я мог бы сломать ему мизинцы, как сырные палочки, он бы и шевельнуться не успел. От этой мысли на душе полегчало – у меня мало друзей, и я ими дорожу.

– Слышал, парень? – прошипел он.

Я выдавил добродушную улыбку и приклеил к физиономии.

– Да, мистер Гатри. Раз платите, будет по-вашему, сэр.

От своих слов я чуть не задохнулся. Он разочарованно откинулся на спинку сиденья. Рвать на куски было его работой, Гатри получал от нее удовольствие. Думаю, я уже тогда знал, что убью мерзавца, и потому продолжал улыбаться.

Мейтерсон не сводил с нас круглых блестящих глаз. Его интерес был чисто академическим – так ученый-биолог наблюдает за парой лабораторных мышей. Видя, что обстановка разрядилась, он заговорил мягким, мурлычущим голосом:

– Вот и ладно, Флетчер. Собери снаряжение и будь готов завтра к восьми утра.

Они вышли на палубу, а я сел допивать пиво. Похмелье ли тому виной, нет ли, но происходящее мне сильно не нравилось. В конечном счете я решил, что, может, оно к лучшему, если Чабби с Анджело останутся на берегу, и пошел их предупредить.

– Извините, ребята, у этих придурков секреты, они не хотят лишних глаз.

Я подсоединил баллоны аквалангов к компрессору на подзарядку и, оставив «Плясунью» у пристани, отправился к Ма Эдди. Чабби и Анджело пошли в мастерскую с чертежом воздушных мешков.

К четырем часам мешки были готовы, я перевез их в пикапе на лодку и сложил в кокпите, в ящике под сиденьями, служившим парусной кладовой. Не меньше часа ушло на переборку клапанов аквалангов и проверку остального подводного снаряжения.

На заходе солнца я отогнал «Плясунью» на стоянку и только решил добраться на ялике до берега, как в голову пришла полезная мысль. Вернувшись в каюту, я вынул из тайника карабин, зарядил, перевел на автоматическую стрельбу, поставил на предохранитель и подвесил под палубой.


Пока не стемнело, прихватив старую накидную сеть, я пошел вброд через лагуну. У большого кораллового рифа, под медно-красной в лучах заходящего солнца морской поверхностью, бурлила жизнь. Широко размахнувшись, я забросил наметку, и ее распустившийся высоко в воздухе парашют упал на воду широким кольцом, накрыв стайку лобанов. В тяжелых мокрых складках затянутой сети билось и прыгало пять серебристых полуметровых рыб. Пару из них я зажарил на решетке и поужинал на веранде своей хибары. На вкус лобаны были лучше форели из горного ручья. Поев, я налил второй стаканчик виски и просидел на веранде до глубокой темноты.

Обычно вечерами на острове веет таким миром и покоем, что, кажется, начинаешь понимать смысл жизни. В ту ночь было иначе. Чужие привезли с собой заразу, способную погубить всех. Пять лет назад я бежал от им подобных и верил, что нашел-таки безопасное пристанище. Правда, если по-честному, кроме злости, я испытывал приятное возбуждение. Инстинктивное чувство опасности разбудило знакомый азарт игрока. Не зная величины ставок, но не сомневаясь, что они высоки, я снова сел за игровой стол с серьезными людьми.

Меня опять поманила кривая дорожка. Впервые я ступил на нее в семнадцать лет – махнул рукой на заслуженно светившую мне университетскую стипендию, сбежал из сиротского приюта Святого Стивена в северной части Лондона и, накинув годок-другой, нанялся на китобойное судно, направлявшееся в Антарктику. Среди льдов я окончательно утратил вкус к академической карьере. Проев заработанные в Южном полушарии деньги, я завербовался в десантно-диверсионный батальон коммандос, где насилию и убийству обучали как своего рода искусству. Практические навыки я приобретал в Малайе, Вьетнаме, позднее в Конго и Биафре. Так продолжалось до тех пор, пока однажды в забытой Богом деревушке в джунглях, среди пылающих тростниковых хижин, столбов непроглядного дыма и туч мух, вьющихся над трупами, все во мне перевернулось, и я сказал себе: «Хватит».

В южной Атлантике я полюбил море и не хотел ничего, кроме домика на берегу, лодки и долгих безмятежных вечеров. Однако чтобы это купить, нужны деньги – очень много, и заработать их, не используя навыки прежней жизни, было нереально.

«Последний раз», – решил я и продумал все до мельчайших деталей. В помощники пригласил человека, знакомого еще по Конго. На пару мы грабанули Музей нумизматологии на Белгрейв-сквер, прихватив коллекцию раритетных золотых монет. В среднего размера чемоданчике легко поместились монеты римских цезарей, византийских императоров, ранних государств Америки и английских королей – флорины и леопарды Эдуарда III, нобли Генрихов и ангелы Эдуарда IV, тройные соверены и юнайты, кроны с розой времен царствования Генриха VIII, золотые фунты Георга III и королевы Виктории, – три тысячи монет стоимостью не менее двух миллионов долларов даже на черном рынке.

И тут я совершил первую ошибку, для профессионального преступника непростительную, – доверился сообщнику. После долгих поисков я обнаружил беглеца в номере бейрутского отеля, где объяснился с ним, не выбирая выражений, и потребовал чемодан с монетами, а он выхватил из-под матраса «беретту» 38-го калибра. Мы сцепились, и я сломал ему шею – вторая ошибка. Вообще-то я не собирался его убивать, но получить пулю не хотелось. Повесив на двери номера табличку «Не беспокоить», я ближайшим рейсом покинул Бейрут. Через десять дней полиция обнаружила чемоданчик с монетами в камере хранения Паддингтонского вокзала в Лондоне. Событие освещалось на первых полосах всех центральных газет Великобритании. Я попытал счастья на выставке бриллиантов в Амстердаме, недооценил электронную сигнализацию, и та меня засекла. Полицейские, ворвавшись в здание через главный вход, налетели на охранников в штатском, нанятых устроителями выставки. Последовала эффектная, как в боевике, перестрелка, а тем временем безоружный Гарри Флетчер под звуки пальбы и громкие крики скрылся в ночи.

К тому времени как сержант голландской полиции получил тяжелое ранение в грудь и противоборствующие силы закона прекратили огонь, я был на полпути к аэропорту Схипхол. Позднее, сидя в номере гостиницы в Цюрихе, я глушил одну банку пива за другой, грыз ногти и следил по телевизору, как отважный сержант боролся за жизнь. До слез не хотелось иметь на совести еще одного покойника, и я торжественно поклялся навсегда забыть о поисках места под солнцем и домике на берегу океана, если полицейский не выживет. Сержант оказался крепким орешком и встал на ноги, его повысили в должности до младшего инспектора с выдачей пяти тысяч крон премиальных, а я загордился и возомнил, что сделал для него больше отца родного и он по гроб жизни мне обязан.

Все же две неудачи подряд выбили меня из колеи – пришлось на полгода устроиться инструктором в «Школу экстремального туризма». Шесть месяцев я размышлял о том, как быть дальше, и в конце концов решился еще на одну попытку. На этот раз подготовительная работа была проведена с педантичной тщательностью. Я переехал в Южную Африку и благодаря профессиональному опыту получил работу в охранной фирме, занимавшейся перевозками золотых слитков из «Южно-Африканского резервного банка» в Претории за границу. Целый год я участвовал в транспортировке золота на сотни миллионов долларов, изучив систему во всех подробностях. Ее слабым местом оказался Рим, и мне снова понадобилась помощь.

Я обратился к профессионалам, сто раз подстраховался на случай предательства и вдобавок оговорил для себя такую долю, что проще было со мной расплатиться, чем кинуть.

Как и планировалось, все прошло гладко. Обошлось без жертв – ни огнестрелов, ни проломленных черепов. Часть груза переадресовали, недостающие золотые слитки подменили свинцовыми чушками и в мебельном фургоне без проблем перевезли через швейцарскую границу две с половиной тонны золота.

Рассчитались со мной в Базеле, у Рейна, где на волнах горделиво покачивались белые лебеди, в банкирских апартаментах, обставленных бесценным антиквариатом. Мэнни Резник перевел на мой номерной счет сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов и плотоядно ухмыльнулся:

– Ты вернешься, Гарри, – раз попробовал вкус крови, никуда не денешься. Отдохни как следует, а надумаешь что интересное, приходи.

Он ошибся – больше мы не увиделись. Взяв напрокат автомобиль, я доехал до Цюриха, откуда улетел в Париж. В мужском туалете аэропорта Орли сбрил бороду, забрал из автоматической камеры хранения дипломат с паспортом на имя Гарольда Делвиля Флетчера и рейсом компании «Пан-американ» отправился в Сидней.

«Морская плясунья» обошлась мне в сто двадцать пять тысяч фунтов, и с палубным грузом из бочек с топливом я перегнал ее на остров Святой Марии. От Австралии до Африки через Индийский океан – две тысячи миль пути, так что мы с «Плясуньей» успели узнать и полюбить друг друга.

На Святой Марии я прикупил двадцать пять акров мира и тишины над белым песчаным пляжем и своими руками выстроил под пальмами бунгало: четыре комнаты, тростниковая крыша и просторная веранда. Если не считать редких ночных приработков, когда обстоятельства вынуждали, жил я с тех пор вполне праведно.

Глубокой ночью прилив поднялся так высоко, что от берега осталась мерцавшая в лунном свете узкая полоска песка. С трудом оторвавшись от воспоминаний, я ушел в дом и уснул как невинный младенец.


На следующее утро мои «клиенты» явились точно в условленное время. Таксист высадил их в самом начале пристани, а я тем временем отдал швартовы и запустил оба двигателя.

Пока шли к лодке, я во все глаза рассматривал третьего члена группы. Он оказался высоким стройным парнем лет двадцати, с открытым дружелюбным лицом и мягкими темными волосами. В отличие от компаньонов, зажавших его между собой, как пара конвоиров, он загорел до черноты, отчего крупные белые зубы казались еще белее. Спортивная майка открывала широкие плечи и мускулистые руки пловца. Вот, значит, для кого предназначалось водолазное снаряжение. На плече он без труда нес большой, тяжелый с виду зеленый рюкзак, оживленно рассказывая что-то спутникам, которые отвечали нехотя и односложно.

Парень был молод, горяч и словно куда-то рвался, чего-то ждал – совсем как я десять лет назад.

– Привет. – Он искренне, по-дружески улыбнулся, и я осознал, что юнец на редкость хорош собой.

– День добрый, – поздоровался я.

Парень мне сразу понравился, непонятно только, как его угораздило прибиться к волчьей стае. Следуя моим указаниям, все трое выбрали причальные концы из воды, и тут стало очевидным, что только молодой знаком с работой на маломерных судах.

«Морская плясунья» вышла из гавани, и Мейтерсон, с непривычки побагровевший и запыхавшийся, привел юношу на мостик.

– Это Джимми, – представил он новичка, отдышавшись.

Мы пожали друг другу руки. Первое впечатление не обмануло – вблизи взгляд серых глаз был прямым и открытым, а рукопожатие – крепким и сухим.

– Отличная лодка, шкипер, – похвалил он.

Я ощутил то же, что любящая мать, когда восхищаются ее ребенком.

– Ничего старушка.

– Сколько в ней – футов сорок четыре—сорок пять?

– Сорок пять, – уточнил я, и парень полюбился мне еще больше.

– Джимми знает, куда плыть, – вмешался Мейтерсон. – Будешь выполнять его приказания.

– Идет, – согласился я.

Джимми чуть покраснел под загаром.

– Не приказания, мистер Флетчер. Просто объясню, что нам нужно.

– Все в порядке, Джим, доставлю, куда скажешь.

– Как отойдем подальше от острова, повернете на запад.

– И далеко на запад собрались? – осведомился я.

– Хотим пройти вдоль африканского побережья, – встрял Мейтерсон.

– Недурно, – хмыкнул я, – здорово придумали. Вас предупредили, что чужаков там не жалуют?

– Близко к берегу подходить не будем.

На мгновение мне захотелось повернуть назад и высадить всю шайку на Адмиралтейской пристани.

– Куда желаете плыть – к северу или к югу от устья реки?

– На север, – сказал Джимми.

Это несколько меняло дело. К югу от реки кружили патрульные вертолеты, территориальные воды бдительно охранялись, и средь бела дня я бы туда не сунулся. На севере ничего похожего не наблюдалось. Единственный сторожевой катер в Зинбалле не каждый день был на ходу, а когда бывал, то обычно вырубалась команда, упившись дрянной пальмовой водкой местного розлива. В любом случае выжать из своей посудины больше пятнадцати узлов они не могли, а «Плясунья» делала все двадцать два, стоило мне ее попросить.

Наконец, было еще одно преимущество – темной штормовой ночью я мог вслепую провести «Плясунью» сквозь лабиринт прибрежных рифов и островов. Экипажу катера такие подвиги и не снились. Даже ясным солнечным днем, в мертвый штиль, они предпочитали отсиживаться в родной гавани. Поговаривали, что командир жестоко страдает от морской болезни, а должности не лишился исключительно потому, что служит вдали от столицы, где в бытность министром правительства влип в некрасивую историю, связанную с исчезновением крупных сумм поступающей в страну иностранной помощи.

Кого как, а меня он больше чем устраивал.

– Ладно, – согласился я и обернулся к Мейтерсону: – За риск придется накинуть еще двести пятьдесят долларов в день.

– Так я и думал, – промурлыкал он.

Я повернул «Плясунью», держа курс на маяк, высившийся на Устричном мысе.

Утро выдалось ясным и солнечным. Высоко в небе, прямо над группами островов, неподвижно застыли огромные, пушистые, ослепительно белые облака. Медленно перемещавшиеся над океаном пассатные ветры, натолкнувшись на громаду африканского континента, ослабевали и откатывались назад; их отголоски нет-нет, да и будоражили окружавшую нас бледно-зеленую гладь. Радуясь случаю, «Плясунья», шелестя днищем, резво прыгала на поднятых неожиданным шквалом, пенящихся волнах.

– Вы что-нибудь определенное ищете или осматриваетесь? – как бы невзначай спросил я.

Джимми, дрожа от возбуждения и сверкая серыми глазами, хотел что-то сказать, но Мейтерсон его оборвал:

– Вот именно, оглядеться хотим.

Тон и выражение лица Мейтерсона заставили Джимми прикусить язык.

– Я много плавал в этих водах, знаю каждый остров и каждый риф. Мог бы сэкономить вам немало времени и часть денег.

– Очень любезно с твоей стороны, – насмешливо поблагодарил Мейтерсон. – Не суетись, сами разберемся.

– Музыку вам заказывать, – пожал я плечами.

Кивком Мейтерсон поманил Джимми за собой, в кокпит, и, стоя на корме у планшира, минуты две что-то тихо и настойчиво втолковывал парню. Джимми густо покраснел, по-мальчишески насупился, и настроение у него испортилось. Я догадался, что Мейтерсон читал лекцию на тему «секретность и безопасность». Джимми, кипя от возмущения, вернулся на ходовой мостик, и мне впервые бросился в глаза его твердый, решительный подбородок. «Да он не просто смазливый мальчишка», – подумал я.

Гатри, «мясник», вышел из каюты – очевидно, по приказу Мейтерсона – и развалился в мягком рыболовном кресле, развернув его в сторону мостика. Даже в расслабленном состоянии опасный, как отдыхающий леопард, он наблюдал за нами, закинув ногу на подлокотник и пристроив на колене сложенную куртку с оттянутым карманом. Усмехнувшись своему «везению», я повел «Плясунью» от острова к острову, прокладывая курс в прозрачной зеленоватой воде, где, словно злобные монстры, затаились рифы. Окаймленные белоснежным коралловым песком островки венчала густая растительность, над которой грациозно колыхались верхушки пальм, потревоженные легким дуновением обессилевших пассатов.

Шли долго, но ни малейшего намека на цель экспедиции я так и не получил. Заработав нахлобучку от Мейтерсона, Джимми был мрачен и неразговорчив. Время от времени я показывал ему наше местоположение на крупномасштабной морской карте, извлеченной из его рюкзака, и он просил изменить курс.

Хотя никаких особых помет на карте не значилось, рассмотрев ее исподтишка краем глаза, я вычислил, что их интересовала акватория в пятнадцати—тридцати милях к северу от устья реки Ровумы и милях в шестнадцати от берега. На этом участке океана порядка трех сотен островов размером от нескольких акров до множества квадратных миль – слишком большой стог сена, чтоб искать в нем иголку.

А мне не нужно было ничего, кроме как, стоя на мостике, не спеша вести ненаглядную «Плясунью» по океанским волнам, чувствовать ее отклик на мое прикосновение и любоваться морскими красотами.

Скальп Майка Гатри, устроившегося в рыболовном кресле, заалел сквозь редкие пряди волос не хуже неоновой рекламы.

«Чтоб ты испекся, ублюдок», – мысленно пожелал я и до самых сумерек помалкивал насчет последствий воздействия тропического солнца. На следующий день, напялив широкополую матерчатую шляпу, он жутко мучился – его распухшая физиономия, обмазанная белой липкой дрянью, пылала, точно иллюминатор океанского лайнера.

К полудню следующего дня я заскучал. Собеседник из Джимми был никакой. Он повеселел со вчерашнего, но так боялся сболтнуть лишнее, что даже предложение выпить кофе встречал настороженно и соглашался не сразу.

Нужно было чем-то себя занять, да и рыбы на обед захотелось. Я увидел стайку опахов, атакующих большой косяк сардин, и передал штурвал Джимми.

– Следуй тем же курсом, – распорядился я и спрыгнул в кокпит.

Гатри с раздутым малиновым лицом проводил меня подозрительным взглядом. В каюте Мейтерсон, который второй день не показывался на палубе, смешивал джин с тоником из моих запасов. Я не возражал – за семьсот пятьдесят долларов в сутки пусть пьет себе на здоровье.

Из ящика для рыболовных принадлежностей я извлек две блесны с перышками, забросил за борт и тут же выудил бьющегося, сверкающего золотом на солнце опаха. Убрав на место смотанные кольцами лески, я заправил на оселке тяжелый нож для резки наживки, рассек рыбье брюхо от жабр до хвоста и швырнул пригоршню окровавленных внутренностей за корму.

Как по команде, пара чаек, вившаяся над лодкой, спикировала на воду. Их жадные хриплые голоса привлекли сородичей, и через несколько минут позади нас слетелось видимо-невидимо пронзительно кричащих, хлопающих крыльями птиц, однако даже их гвалт не заглушил двойной металлический щелчок у меня за спиной.

Ошибки быть не могло – передернули затвор ствола автоматического пистолета, дослав патрон и взведя курок. Не задумываясь, я перехватил нож, готовясь метнуть его в противника, ничком бросился на палубу, левой рукой затормозил падение и перевернулся. Правая рука с ножом начала описывать дугу, как только обозначилась цель: Майк Гатри сидел в кресле, поводя здоровенным старомодным флотским пистолетом сорок пятого калибра – оружием киллеров. При попадании из такого в грудь сквозь дырку от пули проедет лондонское такси.

Быть бы Гатри приколотым к спинке, если бы не два обстоятельства. Уберегло его, во-первых, то, что пистолет не смотрел в мою сторону, а во-вторых, до смешного удивленное выражение на багровой роже. Усилием воли я подавил боевые рефлексы, и мы уставились друг на друга. Обожженные солнцем, распухшие губы Гатри дрожали. Зная, что был на волоске, он все же заставил себя ухмыльнуться. Получилось не слишком убедительно. Я воткнул нож в разделочную доску.

– Пожалей себя, – тихо посоветовал я. – Не балуй с этой штукой у меня за спиной.

Он захохотал, оправившись и снова наглея. Потом повернулся на вращающемся сиденье в сторону кормы и прицелился в чаек. Два выстрела перекрыли шум двигателей, ветерок унес запах бездымного пороха. Дерущихся птиц разнесло в кровавые клочья, полетели перья. Стаю охватила паника, и она бросилась врассыпную. Результат попадания означал, что оружие Гатри заряжено разрывными пулями и страшнее дробовика с обрезанным стволом.

Гатри сел лицом ко мне и дунул в ствол, на манер ковбоев из старых вестернов. Между прочим, для пальбы забавы ради пистолет сорок пятого калибра не слишком подходит.

– Круто! – Я поаплодировал меткому выстрелу и только собрался подняться по лестнице на ходовой мостик, как меня остановил Мейтерсон, стоявший у входа в каюту со стаканом джина в руке.

– Наконец-то я тебя узнал, – промурлыкал он. – А мы все дергались, вспомнить не могли, где раньше тебя видели.

Я не произнес ни слова, и он, глядя мимо меня, окликнул Гатри.

– Теперь понял? – Гатри покачал головой, говорить ему было трудно. – Тогда у него борода была – вспомни фотографию крупным планом.

– Не может быть! – сообразил Гатри. – Гарри Брюс…

Я внутренне вздрогнул, услышав имя, впервые за столько лет произнесенное вслух. Лучше бы его забыли навсегда.

– Рим, – напомнил Мейтерсон. – Золото умыкнули при перевозке.

– Его работа. – Гатри щелкнул пальцами. – Я же точно знал, что где-то его видел. Борода сбила с толку.

– Джентльмены, вы ошибаетесь.

Я отчаянно старался не выдать себя голосом, мысленно оценивая неожиданную ситуацию. Где они видели фотографию? Когда? Кто они – служители закона или наоборот? На обдумывание требовалось время, и я полез на мостик.

– Простите, – пробормотал Джим, уступая штурвал. – Не предупредил, что у него пистолет.

– Ага, – сказал я. – Возможно, стоило.

Мысли лихорадочно заметались в поисках выхода и первым делом свернули на кривую дорожку. Эти люди должны исчезнуть. Столько труда положить, пряча концы в воду, и на тебе – разнюхали. Надежный способ один – отделаться от них навсегда. Я оглянулся на кокпит, однако Мейтерсон и Гатри спустились вниз.

Несчастный случай, к примеру, – прихлопнуть разом обоих. На небольшой лодке с новичком запросто может приключиться самое худшее.

Тут я посмотрел на Джимми, и он мне улыбнулся:

– Ну и реакция у вас! Майк чуть не обмочился, решил, что покойник.

Неужто мальчишку тоже? Если кончать тех, придется и его. Тошнота, накатившая на пепелище в Биафре, снова подступила к горлу.

– Вы в порядке, шкипер? – Джимми, видно, заметил, как я изменился в лице.

– Все нормально, Джим, – успокоил я. – Принес бы ты нам по банке пива.

Пока он ходил в каюту, я принял решение: попробую договориться. Вряд ли они хотят, чтобы об их делах трепались на каждом углу. Предложу молчание в обмен на молчание. Не исключено, что у себя в каюте они пришли к тому же.

Я закрепил штурвал и, осторожно ступая – чтобы внизу ничего не услышали, – перешел на другую сторону мостика. Там, в углу, стоял вентилятор, нагнетавший в каюту свежий воздух через выходное отверстие над столом. В свое время я обнаружил, что вентиляционная система оказалась и неплохой переговорной трубой для общения с мостиком. Правда, в качестве подслушивающего устройства до совершенства ей было далеко – слышимость зависела от направления и силы ветра и от местоположения говорящих. Сейчас боковой ветер задувал в решетку вентилятора, глуша собеседников, но Джимми, должно быть, стоял под выходным отверстием, и, когда ветер стихал, голос звучал ясно и отчетливо.

– Почему бы вам сразу его не спросить? – Шум ветра, невнятный ответ и снова голос Джимми: – Если сегодня ночью вы собираетесь… – Рев ветра. – …Тогда придется до утренней зари…

Речь, похоже, шла о месте и времени. На мгновение я призадумался, отчего им понадобилось выйти из гавани в такую рань, и Джимми вновь заговорил о том же:

– Когда утренняя заря… – Окончание заглушил ветер, и десять секунд я вообще ничего не слышал. – Не понимаю, почему мы не можем… – запротестовал Джимми.

Неожиданно раздался голос Майка Гатри – жесткий, не терпящий возражений. Должно быть, теперь он стоял рядом с Джимми – возможно, ему угрожал.

– Послушай, парень, предоставь это нам. Твоя забота – найти чертову хреновину, а ты пока не слишком стараешься.

Голоса стали невнятными – похоже, Гатри и Джимми отошли от вентиляционного канала. Открылась раздвижная дверь в кокпит. Я бросился к штурвалу и освободил его чуть раньше, чем голова поднимавшегося по трапу Джимми показалась над палубой. Он протянул мне пиво. От его недавней сдержанности и взвинченности не осталось ни следа – улыбка дружелюбная и доверительная.

– Мистер Мейтерсон говорит, на сегодня хватит. Возвращаемся домой.

Я повернул «Плясунью» поперек течения, мы подошли к гавани с запада, и среди пальм замаячило мое бунгало. Внезапно накатило леденящее предчувствие утраты – судьба вновь предлагала сыграть с ней в карты, причем по-крупному. Ставки чересчур высоки, но колода распечатана, отказываться поздно. Не поддаваясь безысходности, я повернулся к Джимми: уж если у него изменилось настроение, надо попытаться что-нибудь разузнать.

Болтая о том о сем, мы по протоку вошли в Гранд-Харбор. Очевидно, ему сказали, что меня можно не опасаться. Мое криминальное прошлое волчью стаю устраивало. Я стал предсказуем, они знали, как мной манипулировать. Джимми, естественно, в тонкости не посвящали. Он явно испытывал облегчение оттого, что в моем обществе мог оставаться самим собой – открытым, дружелюбным, начисто лишенным вероломства. Хитрить парень совсем не умел: скрывая от меня свою фамилию, как великую военную тайну, он продолжал носить на шее серебряную цепочку с идентификационным жетоном, предупреждавшим, что его носитель, Д.А. Норт, не переносит пенициллин. Джимми и думать позабыл о секретности, и я мало-помалу вытягивал из него информацию, полезную на будущее. Мой опыт подсказывал, что пострадать можно в первую очередь от неведения.

Я заговорил о том, что должно было вызвать его на полную откровенность.

– Видишь риф Каракатицы по ту сторону протока? Там сто двадцать футов глубины со стороны моря, а на дне – берлога громадного самца морского окуня. Я добыл одного в прошлом году – двести килограммов потянул.

– Двести?! – изумился он. – Господи, это ж четыреста пятьдесят фунтов!

– Ну да, в такую пасть можно голову и плечи засунуть.

Тут Джимми оттаял окончательно. Оказалось, он изучал историю и философию в Кембридже, но его так влекло море, что пришлось отчислиться. Он открыл фирму, которая занималась поставкой экипировки для дайверов и водолазного снаряжения для спасательных работ – зарабатывал на жизнь да еще имел возможность почти ежедневно плавать под водой. Заказы шли в основном частные, однако случалось заключать контракты с правительством и военно-морским флотом.

Рассказывая о себе, он не раз упоминал некую Шерри, и я осторожно копнул глубже:

– Подружка или жена?

Он хмыкнул:

– Старшая сестра. Очень хорошенькая, хотя совсем на меня не похожа – все больше учетом да конторскими делами занимается, за прилавком в нашем магазине стоит и все такое. – Было совершенно очевидно, что Джимми думает о конторских обязанностях и обслуживании покупателей. – Она страшно увлекается конхиологией – две тысячи в год зарабатывает на раковинах моллюсков.

Все же он так и не объяснил, как попал в темную компанию и чем занимался в тысячах миль от своего магазинчика спортивных товаров. Я высадил его на Адмиралтейской пристани и отвел «Плясунью» на бункерный терминал заправиться горючим до темноты.

* * *

В тот вечер я зажарил на гриле опаха, испек пару крупных сладких бататов и отужинал на веранде, запивая рыбу холодным пивом под шум прибоя.

Сквозь пальмовые деревья сверкнули автомобильные фары. Рядом с моим пикапом припарковалось такси. Шофер остался в машине, а пассажиры – Мейтерсон и Гатри – поднялись по ступенькам на веранду.

– Выпить хотите? – Я показал на бутылки и лед, стоявшие на приставном столике.

Гатри разлил джин по стаканам, а Мейтерсон уселся напротив и наблюдал, как я доедаю рыбу.

– Я тут навел справки, – сказал он, когда я отставил тарелку. – Гарри Брюс исчез пять лет назад, в июне, и с тех пор о нем ничего не слыхали. На острове говорят, что Гарри Флетчер приплыл в Гранд-Харбор из Сиднея тремя месяцами позже…

– Неужели? – Я выковырял застрявшую в зубах рыбную косточку и закурил длинную черную сигару.

– Кроме того, некто хорошо знавший Гарри Брюса утверждает, что на левой руке у него шрам от ножевого ранения, – промурлыкал Мейтерсон.

Я невольно посмотрел на тонкую полоску рубцовой ткани на предплечье. С годами она сжалась, стала плоской, но все равно отчетливо белела на загорелой коже.

– Бывают же удивительные совпадения.

Я затянулся крепкой душистой сигарой со вкусом моря, солнца и пряностей. Беспокоиться не о чем – они приехали договариваться.

– Действительно, – кивнул Мейтерсон и внимательно огляделся. – А ты недурно устроился, Флетчер. Нет, ей-богу, очень уютно.

– Чтоб на жизнь заработать, приходится попотеть, – признался я.

– А камни ворочать или мешки почтовые строчить – еще больше запаришься.

– Представляю…

– Завтра Джимми задаст тебе несколько вопросов. Ты уж его уважь, Флетчер. Как уедем, забудешь, что нас видел, а мы забудем о забавном совпадении.

– Мистер Мейтерсон, у меня память – совсем никуда, – заверил я его.

После подслушанного разговора в каюте мне казалось, что их планы как-то связаны с утренней зарей, и я ждал требований выйти завтра в море до восхода солнца, но об этом никто не заикнулся. После их ухода, зная, что не усну, я дошел по песчаному берегу до Бараньего мыса посмотреть, как всходит луна над пальмовыми деревьями, и просидел там до полуночи.


На следующее утро ялик с пристани куда-то подевался. Хэмбоун, перевозчик, на веслах доставил меня на стоянку «Плясуньи» до восхода солнца. Ялик был причален к борту моей красавицы, а в кокпите возилась знакомая фигура.

– Привет, Чабби. – Я перепрыгнул на лодку. – Хозяйка из постели выставила?

В предрассветной полутьме палуба сияла чистотой, все металлические части надраены до блеска. Судя по всему, Чабби, любивший «Плясунью» не меньше моего, наводил порядок уже часа два.

– В общественный сортир превратили, – проворчал Чабби и с отвращением сплюнул за борт. – Надо же, засранцев притащил. Ни стыда, ни совести у людей.

Чабби сварил кофе, крепкий и забористый – так больше никто не умеет, – и мы устроились в кают-компании. Он хмуро уставился в кружку и дул на черную жидкость, от которой поднимался пар. Ему хотелось что-то сказать.

– Как там Анджело?

– Ублажает рауановских вдовушек, – проворчал он.

Для всех работоспособных молодых людей работы на острове не хватает, отчего многие по трехлетнему договору о найме уезжают на остров Рауано – там американская станция спутникового слежения и военно-морская база. На Святой Марии соломенными вдовами остаются не слишком строгие юные жены, тоскующие по любви и ласке.

– С понедельника день с ночью перепутал. Если дальше так пойдет, совсем этот Анджело свихнется. – Чабби шумно прихлебывал. Жена держала его на коротком поводке, и он не на шутку завидовал напарнику. – Как твои клиенты, Гарри?

– Хорошо платят.

– А вы не рыбу ловите. – Он посмотрел на меня. – Со скалы Кули-Пик видал – неподалеку от берега крутитесь.

– Так и есть, Чабби.

Он вновь принялся за кофе.

– Слушай, Гарри, ты поглядывай. Поосторожнее будь. Те двое – нехорошие люди. Про молодого не скажу, а те – точно плохие.

– Постараюсь, Чабби.

– Знаешь новую девушку из отеля? Мэрион зовут, временно к ним устроилась, на сезон. – Я кивнул: хорошенькая, стройная, длинноногая, лет девятнадцати, с блестящими черными волосами, веснушчатой кожей, бесстрашными глазами и озорной улыбкой. – Так вот, прошлой ночью видели ее с блондином, у которого лицо красное. – Мэрион, случалось, оказывала избранным гостям отеля услуги, не предусмотренные служебными обязанностями. На острове к таким делам относились как к должному.

– И что дальше? – осведомился я.

– Отделал он ее крепко. – Чабби отхлебнул кофе. – А после кучу денег отвалил, чтоб в полицию не заявляла.

Майк Гатри опротивел мне еще больше. Вот скотина! Мэрион, простодушная и наивная, воспринимала жизнь как ребенок – в ее любвеобилии не было ни корысти, ни греха. «Не пришлось бы его однажды прикончить», – снова пришла в голову мысль, и я не стал ее отгонять.

– Дурные они люди, Гарри, ты уж поверь.

– Спасибо, что предупредил, Чабби.

– И не давай на «Плясунье» грязь разводить, – осуждающе заключил он. – Кают-компанию и палубу в свинарник превратили.

Он помог перегнать «Плясунью» на Адмиралтейскую пристань и отправился домой, недовольно ворча и вздыхая, а попавшегося навстречу Джимми наградил поистине испепеляющим взглядом.

Джимми явился один, посвежевший, в приподнятом настроении.

– Привет, шкипер, – поздоровался он, спрыгнув на палубу.

Мы зашли в кают-компанию, и я угостил его кофе.

– Мистер Мейтерсон сказал, ты хочешь о чем-то спросить.

– Понимаете, мистер Флетчер, я молчал не потому, что хотел вас обидеть. Я ни при чем, всё они.

– Конечно, – успокоил я. – Не извиняйся, Джимми.

– Лучше бы сразу попросили вас о помощи, а не рыскали наугад с утра до вечера. Хорошо хоть, Мейтерсон вдруг передумал.

Парень сказал гораздо больше, чем собирался. Он не так прост и знает то, чего те двое не знают. Эта информация – его страховой полис. Очевидно, Джимми настоял на разговоре со мной с глазу на глаз, чтобы не лишиться страховки.

– Мы ищем остров, особенный. К сожалению, больше ничего сказать не могу.

– Да ладно, Джимми, не важно.

Догадывается ли он, что его ждет? Приведи он волков на особенный остров, с Джимми Нортом сотворят такое, что аллергия на пенициллин покажется сущим пустяком.

Глядя на Джимми, я испытывал незнакомые чувства. Трогала его молодость и неопытность, нравилась доверчивая восторженность, с которой он смотрел на пресыщенный и бездушный мир. Я завидовал ему и не хотел, чтобы мальчишку грубо стащили с небес на землю и вываляли в грязи.

– Ты хорошо знаешь своих друзей? – тихо спросил я.

Он не ждал такого вопроса и сразу насторожился.

– В общем, да. – Ответ прозвучал не слишком уверенно. – Почему вы спрашиваете?

– Вы и месяца не знакомы, – рискнул я и по выражению его лица понял, что не ошибся. – А я с такими всю жизнь имел дело.

– Не понимаю, о чем вы, мистер Флетчер. – Он снова замкнулся, раздосадованный тем, что с ним говорят, как с ребенком.

– Послушай, Джим, забудь, зачем сюда приехал. Бросай все, возвращайся домой, к подводному снаряжению и спасательным работам…

– С ума сойти, – сказал он. – Вы ничего не понимаете.

– Еще как понимаю, уж поверь. Сам через это прошел и знаю, о чем говорю.

– Не волнуйтесь, я способен за себя постоять.

Под загаром он покраснел, в серых глазах вспыхнул вызов. Мы смотрели друг на друга, и я видел, что зря трачу время и нервы. Заговори кто со мной в молодости похожим образом, я счел бы его старым придурком.

– Как хочешь, – сдался я. – Не настаиваю. Но, зная расклад, будь хотя бы сдержанней и осмотрительней.

– Непременно, мистер Флетчер. – Мало-помалу он остыл и расплылся в обаятельной улыбке. – Спасибо вам.

– Давай, рассказывай о своем острове.

Джимми подозрительно оглядел каюту.

– Лучше на мостике, – предложил он, и там, из ящика для карт над прокладочным столом, достал огрызок карандаша и блокнот.

– Думаю, от острова до побережья где-то от шести до десяти миль и он лежит миль на десять, а то и на тридцать севернее устья реки Ровумы…

– За последние дни ты сам убедился – это огромное пространство. Что еще тебе известно?

Он замялся, потом нехотя, словно скряга, достающий монеты из кошелька, взял карандаш и провел в блокноте горизонтальную черту.

– Уровень моря… – объяснил он. Поверх черты Джимми нарисовал контуры острова: от поверхности океана линия круто поднималась вверх и, образовав три отчетливые остроконечные вершины, резко обрывалась книзу. – А это его силуэт, если со стороны моря смотреть – три холма из вулканического базальта, сплошной камень, почти без растительности.

– Три Старца… – Я сразу понял, о чем речь. – Ты здорово ошибся в расчетах. От берега до острова – миль двадцать.

– Материк с него виден? – быстро спросил он. – От острова африканский материк должен находиться в пределах видимости.

– Не сомневайся, с вершин холмов видно очень далеко, – подтвердил я.

Он тщательно изорвал рисунок и выбросил за борт.

– А к северу от реки далеко?

– Навскидку миль шестьдесят, а то и семьдесят, – прикинул я, и он задумался.

– Далековато. Впрочем, не исключено, что остров тот самый. Интересно, сколько времени понадобится… – Он не договорил, вспомнив мой совет быть осмотрительнее. – Сможете нас туда отвезти?

Я утвердительно кивнул.

– Путь неблизкий, приготовьтесь ночевать в лодке.

– Пойду за остальными. – Он горел нетерпением, но, сойдя на пристань, оглянулся. – Не говорите с ними об острове – как выглядит и все такое, договорились?

– Обещаю, Джим. Поторапливайся.

Я спустился с мостика взглянуть на морскую карту. Три Старца – самая высокая точка базальтового хребта, протянувшегося на двести миль под водой параллельно африканскому материку. Местами базальт поднимался над поверхностью океана среди беспорядочно разбросанных тут и там коралловых рифов, песчаных островков и отмелей.

На карте остров помечен как необитаемый и без пресных источников, глубина в протоках между окружающими рифами приличная. И хотя он много севернее района, где я обычно промышлял, мне довелось заходить в те воды в прошлом году, сопровождая морскую биологическую экспедицию из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, изучавшую повадки зеленых черепах – их там видимо-невидимо.

Мы высадились и разбили лагерь на острове неподалеку от Трех Старцев, где в закрытой лагуне можно бросить якорь в любую погоду. Среди пальм рыбаки вырыли колодец с солоноватой, но пригодной для питья водой. С якорной стоянки очертания Трех Старцев в точности совпадали с рисунком Джимми, потому-то я сразу их узнал.

Спустя полчаса приехала вся компания с привязанным к крыше такси громоздким оборудованием, накрытым от пыли брезентом. На пристани они наняли пару островитян перенести на лодку груз и личные вещи.

Оборудование, не разворачивая, сгрузили на баке, а я лишних вопросов задавать не стал. Обожженная солнцем кожа на лице Гатри сползала лоскутами, обнажив мокнущее красное мясо, смазанное белым кремом. Я представил, как он измывался над малышкой Мэрион у себя в номере, и мстительно усмехнулся:

– Отлично выглядишь! Поучаствовать в конкурсе красоты не приглашают?

Гатри уселся в рыболовное кресло и злобно посмотрел на меня из-под полей шляпы. Всю дорогу на север он наливался пивом, а пустые банки выбрасывал за корму и расстреливал из пистолета, пока они кувыркались и прыгали в кильватерной струе.

Незадолго до полудня я передал штурвал Джимми и направился в гальюн под палубой. Бар в каюте был открыт, перед Мейтерсоном стояла бутылка джина.

– Долго еще? – спросил он, потный и распаренный, несмотря на включенный кондиционер.

– Не меньше часа, – сообщил я и подумал, что коли Мейтерсон увлекается спиртным в такое время дня, алкоголизм ему обеспечен.

От джина Мейтерсон слегка подобрел. Я воспользовался случаем и выбил еще триста фунтов аванса, после чего вернулся на мостик и повел «Плясунью» по северному приливно-отливному протоку на подходе к острову.

Вершины холмов проступили сквозь знойное марево, призрачно и зловеще зависнув в воздухе, будто лишенные всякой опоры.

Дотошно изучив их в бинокль, Джимми сообщил мне:

– Похоже, они самые, шкипер.

Он спустился с мостика в кокпит. Все трое прошли на бак мимо завернутого в брезент груза и выстроились у планшира, разглядывая остров сквозь морской туман.

Лодка осторожно двигалась в протоке, и поднимавшийся прилив толкал нас вперед. Я решил воспользоваться им, чтобы приблизиться к восточной оконечности Трех Старцев и высадиться на берег под ближайшим холмом. При полном отливе вода здесь убывает на семнадцать футов, и тогда лучше держаться подальше – в два счета сядешь на мель.

Джимми одолжил у меня ручной компас-пеленгатор и упаковал его в рюкзак вместе с морской картой, термосом холодной воды и пузырьком солевых таблеток из аптечки. Я осторожно подбирался к острову, а Мейтерсон и Джимми тем временем сбросили с себя обувь и брюки.

«Плясунья» мягко ткнулась килем в песчаное дно. Я дал им знать, что можно высаживаться. Они спустились по закрепленной на борту лестнице. До берега пришлось добираться вброд – вода доходила до подмышек, и Джеймс держал рюкзак над головой.

– У вас два часа, – крикнул я вслед. – Если задержитесь, заночуете на берегу. В отлив я не смогу вас забрать.

Джимми помахал рукой и улыбнулся. «Плясунья» осторожно, задним ходом отошла от острова. Мои пассажиры выбрались на берег, надели брюки и обувь, неловко подпрыгивая на горячем песке, и скрылись из виду в пальмовой роще.

Я кружил минут десять, пристально вглядываясь в прозрачную, как в горном ручье, воду, и бросил якорь там, где обнаружилась темная тень на дне.

Гатри с любопытством наблюдал за мной.

В маске и перчатках, прихватив с собой небольшую устричную сетку и тяжелую монтировку, я ступил через борт и нырнул. До дна было футов сорок, но мне хватило дыхания за одно погружение, орудуя монтировкой, набрать полную сетку крупных двустворчатых моллюсков – было чем гордиться. Я обработал добычу на баке, и, помня упреки Чабби, выбросил пустые раковины в море, подтер шваброй палубу и лишь потом унес ведро нежной мякоти на камбуз. Переложив устриц в кастрюлю, я сбрызнул их вином, посолил, сдобрил чесноком, чили и молотым черным перцем и оставил тушиться под крышкой на медленном огне газовой горелки.

На палубе Гатри так и сидел в рыболовном кресле.

– Скучаем, босс? – заботливо осведомился я. – Маленьких девочек поблизости нет, а руки чешутся?

Он задумчиво прищурился, стараясь вычислить, откуда я получил информацию.

– Заткни фонтан, Брюс, пока его тебе не заткнули.

Мы обменялись еще парочкой любезностей в том же духе, скоротав время до появления вдали на берегу двух фигур, которые с криками размахивали руками. Я поднял якорь и подошел к острову.

Оказавшись на борту, они сразу же кликнули Гатри и уединились на баке, собираясь что-то обсудить. Все были возбуждены, а пуще всех – Джимми. Он жестикулировал, указывал пальцем на проток, говорил тихо, но с жаром. В конце концов они пришли к согласию. К тому времени солнце село, и, несмотря на требования Мейтерсона, я отказался продолжать поиски – блуждать в потемках во время отлива совершенно не хотелось.

Не обращая внимания на протесты и угрозы, я отвел «Плясунью» на безопасную стоянку в лагуну. Солнце закатилось за пылающий горизонт, лодка мирно покачивалась на двух надежных якорях, а я восседал на мостике в гаснущих сумерках, наслаждаясь первым стаканчиком шотландского виски за вечер. В кают-компании подо мной без конца о чем-то спорили, что-то обсуждали. Дискуссия меня не интересовала, я даже вентиляционным каналом не воспользовался. Налетели первые москиты, стали виться и зудеть над ухом – пришлось спуститься вниз. При моем появлении разговор прервался сам собой.

Загустив подливку, я подал тушеных устриц с печеными бататами и салатом из ананаса. Еда настолько их захватила, что за ужином никто слова не произнес.

– Господи, даже моя сестра не умеет так готовить, – выдохнул Джимми.

Я улыбнулся ему, поскольку весьма горжусь своими кулинарными талантами, а юный Джеймс, несомненно, оказался гурманом.

Проснувшись после полуночи, я поднялся на палубу проверить якоря, которые надежно удерживали «Плясунью». Неземную тишину и покой ночи нарушали мягкий плеск прилива, что лизал борт лодки, да отдаленный шум набегающего прибоя: докатившиеся из океанских просторов высокие волны с пеной и грохотом разбивались о вздымающийся из морских глубин коралловый Пушечный риф – удачное название, как звук салюта из крохотного орудия. Мерцающий серебристый свет луны заливал проток, и голые вершины Трех Старцев блестели, будто слоновая кость. Пары влажных испарений с поверхности лагуны трепетали и извивались в ночи, как души грешников в преисподней.

Внезапный шорох за спиной заставил меня резко обернуться. Гатри, в одних плавках, следовал за мной по пятам – беззвучно, словно вышедший на охоту леопард. На белевшем в темноте поджаром теле бугрились мускулы. Вдоль правого бедра на уровне опущенной руки свисал знакомый пистолет сорок пятого калибра.

Наши взгляды скрестились, и прошло несколько мгновений, прежде чем я расслабился.

– Зря стараешься, красавчик, ты не в моем вкусе, – пошутил я, но адреналин уже бушевал в крови, и голос охрип.

– Когда придет время тебя трахнуть, Флетчер, я вот что засуну. – Гатри поднял пистолет и ухмыльнулся. – До упора, парень.


Перед восходом солнца мы позавтракали. Я прихватил кружку кофе и поднялся на мостик, вывести лодку в открытое море. Мейтерсон остался внизу, Гатри развалился в рыболовном кресле, а Джимми объяснял мне, что ему потребуется в течение дня. Он вздрагивал от возбуждения, словно молодой охотничий пес, впервые почуявший дичь.

– Хочу сделать несколько замеров относительно вершин Трех Старцев, – втолковывал он. – Мне нужен ваш ручной компас-пеленгатор, потом скажу, что делать.

– Давай координаты, проложу курс и доставлю тебя на место, – предложил я.

Он смутился, но стоял на своем:

– Сделаем по-моему, шкипер.

Мне не удалось скрыть раздражение.

– Слушаюсь, командир.

Джимми покраснел и пошел с компасом на левый борт. Минут через десять он снова подал голос:

– Нельзя ли взять на два румба влево, шкипер?

– Запросто, – хмыкнул я, – только налетим на Пушечный риф и пропорем днище.

Спустя два часа, петляя между бесчисленными рифами, «Плясунья» вышла в открытое море и сделала круг, подходя к Пушечному рифу с восточной стороны.

Напоминало все детскую игру: Джимми кричал «холодно» или «горячо» вместо того, чтобы я по координатам вывел лодку на место поиска.

Волны одна за другой величаво неслись в сторону суши и, ощутив пологое дно, становились выше и мощнее. «Плясунья» кренилась и раскачивалась, приближаясь к рифу. Встретившись с коралловым барьером, валы теряли царственное достоинство, внезапно приходили в ярость, кипели и взрывались гигантскими фонтанами брызг. Окатив рифы каскадами воды с клочьями белой пены, они отступали, оголяя зловещие черные клыки, и на подходе появлялся следующий вал, изогнувший могучую лоснящуюся спину для атаки.

По указке Джимми мы неуклонно двигались на юг курсом, постепенно пересекавшимся с рифом. Судя по всему, цель приближалась. Прищурившись, Джимми с нетерпением разглядывал через визир компаса то одну, то другую вершину Трех Старцев.

– Так держать, шкипер, – крикнул он. – Сбавьте ход и следуйте тем же курсом.

Я на пару секунд отвел глаза от грозно ощерившихся рифов. Набежала и раздробилась очередная волна, но в узком промежутке в пятистах ярдах от нас вал сохранил высоту и, рассыпавшись по бокам, понесся к суше.

Вспомнилось, как Чабби однажды бахвалился: «В девятнадцать я добыл своего первого морского окуня в Пушечном проломе. Пошел, дурень, туда один – никто не захотел рисковать. И правильно сделали. Да я сам больше не сунусь – поумнел с тех пор».

Значит, Пушечный пролом… Я вдруг понял, куда мы направлялись, и попытался дословно вспомнить рассказ Чабби: «Если зайдешь со стороны моря за два часа до полного прилива, правь в центр прохода, пока не поравняешься со здоровенной коралловой глыбой по правому борту – ее ни с чем не спутаешь. Держись к ней поближе, а как обогнешь – очутишься в большой заводи, аккурат позади главного рифа. Чем теснее к нему прижмешься, тем лучше… – Мне отчетливо представился непривычно разговорчивый Чабби в баре «Лорда Нельсона». Его можно было понять – мало кому довелось преодолеть Пушечный пролом. – Глубина большая, якорь не бросишь; хочешь оставаться на месте, подгребай веслами. Зато морские окуни там… Однажды я четырех выловил, так самый меньший потянул фунтов на триста. Поймал бы больше, да времени в обрез. С началом отлива в Пушечном проломе упаси Бог больше часа задерживаться – вода убывает со страшной силой. Уходишь той же дорогой, разве что молишься усерднее, потому как у тебя тонна рыбы на борту и на десять футов меньше воды под килем. Есть еще один выход – через канал с задней стороны рифа. Я раз попробовал, даже вспоминать неохота».

Сейчас мы шли прямо в Пушечный пролом: Джимми гнал нас в самое пекло.

– Все, Джим, – заявил я. – Дальше не пойдем.

Я открыл заслонку, изменил курс и ушел далеко в открытое море.

Джимми взъярился.

– Мы были почти у цели! – бушевал он. – Могли и ближе подойти!

– Какие проблемы? – оживился в кокпите Гатри.

– Все в порядке, – откликнулся Джимми и снова набросился на меня: – Вы обязаны выполнять условия контракта, мистер Флетчер…

– Взгляни сюда, Джеймс…

Я подвел его к прокладочному столу. На морской карте местоположение Пушечного пролома было отмечено всего-навсего указанием глубины – тридцать морских саженей. Ни названия, ни навигационных инструкций. Я быстро нанес карандашом пеленги двух более высоких вершин Трех Старцев по отношению к пролому и измерил транспортиром образовавшийся угол.

– Все правильно? – спросил я. Он уставился на мои вычисления. – Так правильно или нет?

Джимми нехотя кивнул:

– То самое место.

Пришлось подробно объяснить ему, что представляет собой Пушечный пролом.

– Мы должны туда попасть, – уперся Джимми, будто ни слова из моего рассказа не слышал.

– Без меня, – отрезал я. – Возвращаемся в Гранд-Харбор.

«Плясунья» взяла курс на остров Святой Марии – мои контрактные обязательства были выполнены.

Джимми бросился вниз по лестнице и через несколько минут привел на подмогу взбешенных Мейтерсона и Гатри.

– Только скажи, я оторву ублюдку руку и ею же забью его до смерти, – с готовностью пообещал Гатри.

– Малыш жалуется. Ты отказываешься нам помогать? – начал Мейтерсон. – Ни за что не поверю, – наверное, он ошибся.

Я еще раз повторил, насколько опасен Пушечный пролом, и они сразу пришли в чувство.

– Подойдите поближе, я доберусь вплавь, – упрашивал Джимми.

– Вы его потеряете, не сомневайтесь. – Я предпочел говорить с Мейтерсоном. – Хотите попробовать?

Он промолчал, но я догадывался, что Джимми – слишком большая ценность и рисковать они не станут.

– Дайте попытаться! – Похоже, парень заартачился.

Мейтерсон раздраженно качнул головой.

– Раз он отказывается войти в пролом, пусть хоть в капсуле на буксире протянет меня вдоль рифа… – Голос Джимми зазвучал умоляюще. – Пройдемся пару раз по переднему краю, мимо входа в пролом…

Я наконец понял, что лежало на баке завернутым в брезент.

Мейтерсон вопросительно взглянул на меня.

Жизнь редко преподносит подарки на серебряном блюде. Я озабоченно нахмурился, хотя мог спокойно провести «Плясунью» на расстоянии плевка от кораллового барьера.

– Конечно, чертовски опасно… Хотя, если договоримся о небольшой доплате за риск…

Прижав Мейтерсона к стенке, я выбил из него еще пятьсот долларов с предоплатой. Пока мы торговались, Гатри помог Джимми развернуть капсулу и перенести в кокпит. Я убрал банкноты подальше и занялся буксирными тросами.

Капсула представляла собой первоклассные спортивные сани из нержавеющей стали и пластика. Вместо полозьев – килевые стабилизаторы, вертикальный руль и подводные крылья; козырек из акрилового стекла прикрывал пилота и короткий рычаг управления – джойстик. На носу было кольцо для крепления буксирного троса, за который «Плясунья» потащит сани за собой. Джимми уляжется на живот за прозрачным козырьком, дыша сжатым воздухом из двух баллонов, встроенных в корпус. На приборной панели располагались индикаторы глубины и давления, путевой компас и таймер – счетчик использованного времени. Джойстиком регулировалась глубина погружения и отклонение вправо или влево относительно кормы «Плясуньи».

– Отлично сработано, – заметил я.

От похвалы Джимми покраснел.

– Спасибо, шкипер, сам сделал.

Джимми натянул черный неопреновый гидрокостюм и возился с плотно прилегающим капюшоном, а я нагнулся, рассматривая и запоминая надпись на пластинке, приклепанной к корпусу:

«Производство компании «Подводный мир Норта» 5, Павилион-аркейд Брайтон, Сассекс».

Джимми просунул лицо в вырез капюшона, и я выпрямился.

– Пять узлов – нормальная скорость буксировки, шкипер. Если будете держаться в ста ярдах от рифа, я смогу отклониться в его сторону и дальше двигаться по контуру.

– Хорошо, Джим.

– Если выпущу желтый буй, не обращайте внимания: значит, что-то обнаружилось, и мы позже к этому вернемся. Увидите красный – проблемы, постарайтесь оттащить меня от рифа и подтянуть к лодке.

Я кивнул.

– У тебя три часа, – предупредил я. – К началу отлива нам лучше убраться.

– Времени должно хватить, – согласился он.

Вместе с Гатри мы спустили сани на воду у самого борта. Джимми забрался в них, опробовал управление, приладил маску и загубник дыхательного устройства, сделал шумный вдох-выдох и показал большой палец: «Порядок!»

Я взбежал на мостик и выдвинул дроссельные заслонки. «Плясунья» набрала скорость, капсула осталась позади, а Гатри травил с кормы толстый нейлоновой трос. Когда все сто пятьдесят ярдов ушли в воду, сани дернулись и мы взяли их на буксир.

Джимми помахал мне – я снизил скорость до пяти узлов и, сделав широкий разворот, пошел параллельно рифу. Высокие волны накатывали по траверзу, и «Плясунью» отчаянно болтало.

Джимми Норт снова махнул рукой и подал вперед рукоять управления. Вода по бокам саней вспенилась, они неожиданно клюнули носом и скрылись под поверхностью. Угол натяжения буксирного троса быстро менялся – капсула погружалась и уходила в сторону рифа. Натянутый трос дрожал, как вонзившаяся в мишень стрела, и с промокших волокон во все стороны летели брызги.

Медленно двигаясь параллельно рифу, мы приближались к пролому. Я уважительно поглядывал на коралловую громаду, не собираясь рисковать и подходить слишком близко. Где-то далеко внизу Джимми скользил в полной тишине над самым дном, чуть касаясь коралловых стен – опьяняющее, должно быть, ощущение. Я завидовал ему и решил прокатиться на санях, как только представится случай.

Мы подошли вровень с входом в пролом, миновали его, и тут раздался крик Гатри. Я бросил взгляд за корму – на волнах подпрыгивал большой желтый буй.

– Он что-то нашел! – вопил Гатри.

Помечая место находки, Джимми выбросил прикрепленный к тонкому тросу с грузом сигнальный шар, который автоматически наполнился углекислым газом.

Не отклоняясь, я продолжал идти вдоль рифа. Через четверть мили угол натяжения буксирного каната резко уменьшился, и сани пробкой выскочили на поверхность в каскаде брызг.

Удалившись от рифа на безопасное расстояние, я помог Гатри поднять капсулу на палубу.

Джимми забрался в кокпит и стащил с лица маску: его губы тряслись, а глаза сияли. Схватив Мейтерсона за руку, он увлек его в каюту. Вода стекала с гидрокостюма, заливая драгоценную палубу Чабби.

Мы с Гатри смотали кольцами трос и втащили сани в кокпит. Я вернулся на мостик и медленно повел «Плясунью» обратно к входу в Пушечный пролом.

Волнение Джимми передалось Мейтерсону.

– Малыш хочет поднять кое-что на поверхность.

Я не стал спрашивать, что именно.

– Груз большой? – поинтересовался я вместо этого и посмотрел на часы. До бурного оттока воды оставалось полтора часа.

– Не слишком, – заверил Джимми. – От силы пятьдесят фунтов.

– Уверен, Джеймс? Не тяжелее? – Не доверяя его энтузиазму, я боялся недооценить возможные трудности.

– Клянусь.

– Хочешь привязать к воздушному мешку?

– Ну да, подниму со дна с помощью мешка, потом отбуксирую подальше от рифа.

Осторожно, задним ходом я повел «Плясунью» к желтому бую, беззаботно прыгавшему в жадных коралловых челюстях пролома.

– Все, ближе не могу, – крикнул я в кокпит.

Джимми махнул рукой – дескать, понял, – в ластах прошлепал на корму и приготовился к погружению: подобрал два надувных мешка и брезентовый чехол от саней, обвязался нейлоновым тросом, по компасу на запястье уточнил местоположение буя. Бросив взгляд на мостик, Джимми перевалился через корму спиной вперед и исчез.

На воде появились белые пузырьки воздуха, которые удалялись в сторону рифа. Гатри травил трос, соединявший Джимми с лодкой. Поочередно включая передний и задний ход, я удерживал «Плясунью» на месте – в ста ярдах от южной границы пролома.

Пузырьки от ровного дыхания Джимми приблизились к желтому бую и замерли. Глубоко на дне он нейлоновыми стропами прикрепил пустые воздушные мешки к грузу. Приходилось ему нелегко – мешало неспокойное течение, рвущее громоздкие полотнища из рук. Управившись со стропами, он наполнил парусиновые емкости сжатым воздухом из баллонов.

Если Джимми не ошибся в весе находки, оторвать ее ото дна много воздуха не понадобится. А как только груз всплывет, мы отбуксируем его подальше от рифа и возьмем на борт.

Сорок минут я удерживал «Плясунью» на месте, как вдруг за кормой вырвались на поверхность две зеленые блестящие громадины – надувные мешки сделали свое дело. В то же мгновение рядом с ними показалась обтянутая капюшоном голова. Джимми вытянул правую руку вверх – сигнал приступить к буксировке.

– Готов? – крикнул я Гатри, не покидавшему кокпит.

– Готов!

Он закрепил трос, и я стал отползать от рифа медленно, осторожно, чтобы не повредить мешки и не выпустить из них воздух, лишив подъемной силы. Отойдя на пятьсот ярдов, я застопорил ход и направился на корму, чтобы помочь поднять на борт пловца и груз.

– Стой, где стоишь! – рыкнул Мейтерсон, увидев меня у трапа.

Пожав плечами, я вернулся к штурвалу и закурил сигару. «Пошли они к черту», – мелькнула мысль, но щекочущее волнение не исчезало.

Мешки протащили вдоль борта и подтянули к носу лодки. Поднявшись с помощью компаньонов на палубу, Джимми сбросил тяжелые баллоны со сжатым воздухом и сдвинул на лоб маску.

Я прислонился к поручням мостика.

– Сорвали джек-пот! – закричал Джимми прерывистым, взбудораженным голосом. – Это…

– Придержи язык! – предупредил Мейтерсон.

Джеймс прервался на полуслове, и все трое, задрав головы, уставились на меня.

– Не обращайте внимания, ребята.

Я с улыбкой помахал рукой с зажатой между пальцев сигарой. Они отвернулись и сбились в кучу. Джимми что-то прошептал, Гатри громко воскликнул «Господи!» и хлопнул Мейтерсона по спине. С радостными возгласами и смехом они сгрудились на носу и стали втаскивать мешки и груз в лодку. Действовали неуклюже – «Плясунью» сильно болтало, – а я наблюдал за происходящим, сгорая от любопытства.

Разочарование и досада усилились, когда оказалось, что Джимми не поленился завернуть добычу в брезент от капсулы. Из воды показался мокрый бесформенный тюк, обмотанный нейлоновой веревкой. По тому, как его перетаскивали, было заметно, что он тяжелый, хотя размером всего с небольшой чемодан. Находку опустили на палубу, и компаньоны собрались вокруг, сияя от радости.

– Порядок, Флетчер. Иди, полюбуйся! – улыбнулся мне Мейтерсон.

Сделано все было мастерски. Он сыграл на моем любопытстве, как пианист на концертном рояле. Мне страшно хотелось узнать, что вытянули они со дна морского. Закусив сигару, я скатился с мостика и поспешил на нос. Оставалось сделать несколько шагов по открытой части бака, как вдруг Мейтерсон, все еще улыбаясь, повернулся к Гатри.

– Пора! – приказал он, не повышая голоса.

Я понял, что угодил в ловушку. Голова заработала так быстро, что все происходящее вокруг напоминало замедленную съемку.

Зловещий черный автоматический пистолет неторопливо поднялся; Майк Гатри с ухмылкой замер в стойке профессионального стрелка, вытянув правую руку, и нацелился мне в живот. С искаженным от ужаса лицом Джимми Норт попытался перехватить державшую пистолет руку, но Мейтерсон грубо его оттолкнул. «Плясунью» сильно качнуло, и Джимми, спотыкаясь, отлетел в сторону.

Сознание работало четко и быстро, в голове мелькали не мысли, а образы. «Ничего не скажешь, – подумал я, – ловко меня подловили, профессиональная работа».

Да, я поступил излишне самонадеянно, пытаясь заключить сделку с волчьей стаей: им проще убить, чем договариваться. Ставшего свидетелем Джимми тоже уберут. Впрочем, должно быть, его с самого начала приговорили. Вспомнилось, во что превращается мишень от чудовищного удара разрывной свинцовой пули сорок пятого калибра.

Согнутый указательный палец Гатри тянул спусковой крючок, а я, с сигарой во рту, пытался уклониться и понимал, что не успею.

Ствол подбросило высоко вверх, из дула вырвалось бледное в ярком солнечном свете пламя. Пушечный грохот выстрела и тяжелый свинец настигли меня одновременно. Оглушенный, я резко откинул голову назад, зажженная сигара вылетела изо рта, посыпались искры. Удар согнул меня пополам, сбил с ног и отшвырнул к борту – поясницей о леер.

Боли не было, все онемело. Я был уверен, что сознание вот-вот отключится и свет померкнет, – если разворотило грудь, то рана смертельна. Ударившись о планшир, я перелетел через борт головой вперед, и прохладные объятия моря привели меня в чувство. Я открыл глаза, увидел серебристые пузырьки воздуха и зеленоватые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды. Воздуха в легких не осталось. Инстинкт гнал на поверхность – скорее вдохнуть, но голова была на удивление ясной: стоит всплыть, и Гатри меня добьет.

Удивительно, но я все еще шевелил ногами и медленно продвигался под гладким белым днищем «Плясуньи», которому, казалось, не будет конца.

Внезапно вокруг потемнело, надвинулось темно-красное пятно, и я чуть не запаниковал, решив, что теряю зрение. Впрочем, бесформенные багровые облака, повисшие в воде, оказались моей собственной кровью. Крохотная, полосатая, как зебра, рыбка стрелой метнулась к одному из них, жадно глотая неожиданное угощение.

Левая рука не слушалась и плетью висела в клубящемся кровавом шлейфе. Пришлось, действуя здоровой правой, проплыть под килем «Плясуньи» и подняться до ватерлинии, где я с облегчением ухватился за конец буксирного троса, свесившийся с кормы в воду, и высунул голову на поверхность. Саднящие, онемевшие легкие жадно втягивали воздух, противно отдававший медью.

Сознание оставалось ясным: я – под кормой, волчья стая – на носу, карабин – под крышкой люка машинного отделения.

Я потянулся вверх, намотал трос на правое запястье и попытался пальцами ног упереться в пояс наружной обшивки, проходящий по ватерлинии. Меня хватило бы на одну попытку, не более, – ошибиться было нельзя. На борту ссорились и орали друг на друга, но я не вникал, собирая все оставшиеся силы.

Упираясь ногами и подтягиваясь здоровой рукой, я попытался забраться в лодку. От напряжения темнело в глазах, онемевшая грудь камнем тянула вниз, но я выбрался из воды, наполовину перевалился через кормовой леер, повис, точно пустой куль на ограде из колючей проволоки, и только через несколько секунд пришел в себя. По животу стекала теплая кровь. Время уходило; еще немного – и от потери крови сознание отключится. Изо всех сил я оттолкнулся ногами, свалился в кокпит и застонал от боли, ударившись головой о рыболовное кресло. Подо мной натекла огромная лужа крови.

Цепляясь за палубу, я дополз до входа в каюту, неимоверным усилием поднялся на ослабевшие, подгибавшиеся ноги и осторожно выглянул из-за угла: вся троица стояла на носу.

Джимми Норт с выражением ужаса и отчаяния на лице лихорадочно застегивал крепления баллонов со сжатым воздухом, снова висевших у него за спиной.

– Грязные убийцы, – кричал он на Мейтерсона. – Я спущусь на дно и найду его. Подниму тело, и, даст Бог, вас обоих повесят…

На мгновение позабыв о собственном незавидном положении, я восхитился мужеством Джимми. Думаю, он даже не подозревал, что стоит в списке следующим.

– Это убийство, умышленное убийство! – выкрикнул он и повернулся к ним спиной, натягивая на глаза и нос маску.

Мейтерсон посмотрел на стоявшего рядом Гатри и кивнул.

Я попытался крикнуть, предупредить, но только едва слышно захрипел. Гатри подошел к Джимми сзади. На этот раз он действовал наверняка – приставил дуло к основанию черепа, и резиновый капюшон гидрокостюма приглушил звук выстрела. Пуля прошла навылет сквозь щиток маски, брызнули осколки стекла. Джимми отбросило к борту, он перелетел через него и с шумом свалился в воду. Наступившую тишину нарушал голос ветра да плеск волн.

– Пойдет на дно, грузовой пояс не даст всплыть, – спокойно прокомментировал Мейтерсон. – А Флетчера надо искать, а то еще прибьет к берегу с дыркой в груди.

– Увернулся, гад! Не попал я, куда целился… – проворчал Гатри.

Дальше я ничего не слышал, рухнув на палубу кокпита. От перенесенного шока и потери крови отказали ноги.

Мне доводилось видеть насильственную смерть в разных обличьях, но гибель Джимми потрясала. Хотелось отомстить, прежде чем убийцы расправятся со мной. Нужно было добраться до люка машинного отделения. Белая палуба расстилалась впереди, бесконечная, как пустыня Сахара. Непреодолимая свинцовая усталость навалилась на плечи.

Послышались шаги и голоса наверху – подонки возвращались в кокпит.

«Задержи их, Господи, хоть на десять секунд», – взмолился я, зная, что все тщетно: они войдут в каюту намного раньше, чем я доберусь до люка.

Шаги наверху стихли, однако голоса доносились по-прежнему: Мейтерсон и Гатри остановились на палубе. Я дотащился до машинного отделения и с облегчением вздохнул.

Казалось, задвижки заклинило намертво, но кипевший во мне гнев пересилил слабость. Извернувшись, я одолел их ударами ноги, на коленях склонился над люком, и белая палуба опять окрасилась кровью.

«Переживешь, Чабби», – некстати подумал я и мучительно потянул на себя тяжелую, как могильная плита, крышку люка. Колющая боль пронзила грудь.

Наконец крышка откинулась и с глухим стуком упала. Голоса на палубе смолкли.

Лежа на животе, я торопливо, вслепую шарил под настилом, нащупывая ложу карабина.

– За мной! – прозвучал голос Мейтерсона, и тут же раздался топот ног, бегущих по палубе в сторону кокпита.

Я устало потянул к себе карабин, но он, видимо, зацепился и не хотел уступать.

– Черт! – выругался Мейтерсон. – Вся палуба в кровище.

– Флетчер! – пронзительно закричал Гатри. – С кормы залез!

Карабин высвободился, и я чуть не уронил его в машинное отделение, но удержал и откатился подальше от люка.

Сидя на палубе и не сводя глаз с входа в каюту, я большим пальцем сдвинул защелку предохранителя. Глаза заливало потом и соленой водой, все виделось как в тумане.

Вбежал красный от возбуждения Мейтерсон, замер и уставился на меня. Когда я приподнял винтовку, он выставил перед собой руки, ища хоть какой-то защиты. Бриллиант на мизинце весело подмигнул.

Я поднимал пугающе тяжелое оружие одной рукой и, когда дуло уставилось в колени врага, нажал спусковой крючок.

Карабин изрыгнул длинную трескучую очередь, отдача подбросила ствол вверх, пули прошили Мейтерсона от паха до шеи – вспороли, как нож рыбу, когда ее потрошат. Отброшенный к переборке, он нелепо трясся и дергался в смертельной джиге.

Оставался Майк Гатри, и патроны следовало беречь, но я не мог заставить себя снять палец с крючка: пули дырявили бандита, разнося в щепки деревянную переборку за его спиной.

Наконец карабин смолк, и Мейтерсон тяжело рухнул головой вперед.

В воздухе висела пороховая вонь и сладковатый, липкий запах крови.

Я сидел посреди каюты. Гатри, укрывшись в соседнем проходе, пригнулся, выбросил вперед правую руку и выстрелил. У него было время толком прицелиться, но в панике он поторопился. От грохота заложило уши, пуля просвистела у самой щеки – я ощутил движение воздуха. Отдача подбросила пистолет вверх. Пока дуло опускалось для следующего выстрела, я завалился набок и вскинул карабин.

Последний патрон в стволе оказался для меня счастливым. Не целясь, я дернул курок и попал Гатри в сгиб правого локтя, раздробив сустав. Пистолет вырвался, перелетел через плечо, скользнул по палубе и со стуком ткнулся в кормовой шпигат. Гатри отпрянул в сторону с бессильно повисшей, неестественно вывернутой рукой, и в то же мгновение боек карабина сработал вхолостую – патронник опустел.

Мы уставились друг на друга: оба тяжело ранены, но взаимная ненависть никуда не делась. Она придала мне сил, и я на коленях пополз к врагу, выронив разряженный карабин.

Гатри со стоном повернулся и, поддерживая изувеченную руку здоровой, шатаясь, поплелся к шпигату за пистолетом. Ранен он был не смертельно, а левой рукой скорее всего стрелял не хуже, чем правой. В поисках возможности его остановить я с трудом переполз через тело Мейтерсона и оказался в кокпите. Гатри нагнулся за пистолетом.

На выручку пришла «Плясунья». От огромной шальной волны лодка вздыбилась, как дикая лошадь. Пистолет съехал по наклонной палубе. Гатри попытался его схватить, поскользнулся на сгустке моей крови, забрызгавшей кокпит, потерял равновесие и упал. Удар от падения пришелся на раненую руку. Гатри вскрикнул от боли, привстал на колени и быстро пополз за пистолетом.

В кокпите, у наружной переборки, точно бильярдные кии в стойке, выстроились рыболовные багры – десятифутовые шесты с острым, как стилет, прямоугольным крюком из нержавеющей стали, который вгоняют глубоко в тело пойманной рыбы. От сильного удара крюк отделяется от древка, и за привязанный к нему крепкий нейлоновый линь рыбу втаскивают на борт.

Мне удалось вытянуть один багор из стойки. Гатри добрался до оружия и был целиком поглощен тем, как половчее ухватить его левой рукой. Я поднял багор повыше, стал на колени, дотянулся до его согнутой спины и с силой вонзил крюк между ребер: блестящая сталь вошла по самый изгиб. От удара Гатри свалился на палубу и издал пронзительный, агонизирующий вопль. Пистолет из-за качки отлетел в сторону.

Я изо всех сил дергал багор, надеясь задеть сердце или легкие. Крюк соскочил с шеста, Гатри покатился за пистолетом по палубе, а я, пытаясь остановить «мясника», вцепился в привязанный к крюку линь.

Однажды в гамбургском ночном клубе в районе Сан-Паули я видел, как две женщины боролись в бассейне, наполненном черной грязью. Мы с Гатри занимались тем же, только не в грязи, а в собственной крови – скользили и катались по палубе «Плясуньи», которая безжалостно раскачивалась на волнах.

Наконец он ослабел. Лодку в очередной раз сильно качнуло. Мне удалось обмотать линь вокруг шеи Гатри и упереться ногой в основание рыболовного кресла. Получив надежную точку опоры, я изо всех сил затянул петлю. Неожиданно прекратив сопротивление, он захрипел, язык вывалился изо рта, тело обмякло, голова безвольно перекатывалась из стороны в сторону в такт качке.

От страшной усталости мне было все равно. Рука разжалась сама по себе, линь выскользнул на палубу. Я лег на спину, закрыл глаза и провалился в темноту.

* * *

Я очнулся. Лицо пекло так, словно его облили кислотой, губы распухли, во рту и в горле пересохло от жажды. Шесть часов провалялся я лицом вверх под тропическим солнцем, безжалостным, как лесной пожар.

Застонав от невыносимой боли в груди, я осторожно повернулся на бок. Пришлось какое-то время полежать неподвижно, прежде чем осмотреть рану. Пуля не задела кость, под углом прошила левый бицепс, оставив большое выходное отверстие, и вошла сбоку в грудную клетку. Скуля от боли и напряжения, я исследовал рану пальцем и нащупал в развороченных мягких тканях осколки раздробленного ребра и чешуйки свинца. Пуля пробуравила толстую спинную мышцу и вышла под лопаткой, проделав дыру размером с кофейную чашку.

Головокружение и тошнота накатывали волнами, и, тяжело дыша, я свалился на палубу. Осмотр раны вызвал новое кровотечение, но, к счастью, выяснилось, что пуля не проникла в грудную полость, а значит, оставался шанс выжить.

Переведя дух, я осмотрелся затуманенными глазами. Волосы и одежда заскорузли от засохшей или свернувшейся крови – в ее черных пятнах был весь кокпит. Гатри навзничь лежал на палубе, с крюком в спине и веревкой вокруг шеи; от скопившихся газов живот раздуло, как у больного водянкой. Вход в каюту загораживало тело Мейтерсона, искромсанное пулями так, словно его растерзал крупный хищник. Преодолев препятствие, я громко всхлипнул при виде стоявшего за баром холодильника и с наслаждением осушил три банки кока-колы, расплескивая ледяную жидкость и мыча от удовольствия после каждого глотка. Потом снова лег передохнуть, закрыл глаза и хотел, чтобы так продолжалось вечно.

«Где мы, черт возьми?» Эта мысль сразу же привела меня в чувство. «Плясунья» могла дрейфовать у опасного побережья, среди бесчисленных мелей и рифов.

Кое-как я встал на ноги и потащился в замаранный кровью кокпит.

Под нами плескались иссиня-лиловые волны Мозамбикского пролива, а над ним, по всему кольцу ясного горизонта, к высокому голубому небу тянулись огромные цепи облаков. Течение и ветер отнесли лодку далеко на восток, в открытое море.

Ноги подкосились, я опустился на палубу и, видно, на какое-то время заснул. После сна в голове просветлело, однако рану стянуло, и каждое движение причиняло нестерпимую боль. На коленях, помогая себе одной рукой, я добрался до душевой, где хранилась аптечка; содрав рубаху, залил открытые раны неразбавленным раствором акрифлавина, обложил стерильными тампонами и, как мог, заклеил пластырем.

Снова одолело головокружение, и, отключившись, я рухнул на покрытый линолеумом пол.

Сознание вернулось вместе с совершенной пустотой в голове и неимоверной слабостью в теле. Я до предела напрягся, соорудил подвеску для раненой руки и поднялся на мостик, преодолевая боль и тошноту.

«Плясунья», как всегда, оказалась на высоте – двигатели завелись с полоборота.

– Домой, милая, – прошептал я, включив систему авторулевого и задав приблизительное направление.

«Плясунья» стала на курс, а у меня снова потемнело в глазах. Растянувшись на палубе, я охотно провалился в желанное забытье.

К жизни меня очень вовремя вернуло изменившееся поведение лодки. Она больше не прыгала и не раскачивалась на высоких волнах Мозамбикского пролива, а легко шла в спокойной воде. Быстро сгущались сумерки.

В угасающем свете дня прямо по курсу угрожающе проступили очертания суши. Я доковылял до штурвала, закрыл заслонки и выключил скорость. «Плясунья» замерла, чуть покачиваясь в спокойной воде у острова Большой Чайки.

Слегка отклонившись к югу, я прозевал проход в Гранд-Харбор и заплыл в беспорядочное скопление крохотных атоллов, входивших в ту же группу островов, что и Святая Мария.

Опираясь для поддержки на штурвал, я вытянул шею, вглядываясь перед собой. Завернутый в брезент узел по-прежнему лежал на баке. Сам не зная почему, я вдруг решил от него избавиться. Я смутно понимал, что находка – крупный козырь в игре, в которую меня втянули, однако не мог средь бела дня вернуться домой с тем, из-за чего погибли трое, а сам я чудом уцелел. Под куском брезента скрывалось нечто очень сильнодействующее.

Пятнадцать минут добирался я до тюка на баке, рыдал от боли, которую причиняло любое движение, дважды терял сознание по пути. Следующие полчаса прошли в попытках развязать тугие нейлоновые узлы и развернуть задубевший брезент – непосильная задача для одной руки с негнущимися, потерявшими чувствительность пальцами. Черные круги плыли перед глазами. Главное было не отключиться до того, как сброшу узел в море. В последних лучах заходящего солнца я запомнил точное местоположение лодки по островным ориентирам, тщательно выстроив в линию группу пальм и самую высокую точку суши.

В борту на баке имелась откидная секция на шарнирах, через которую обычно втаскивали крупную рыбу. Открыв ее и извиваясь, как угорь, я обеими ногами толкал узел к проему. Наконец сверток с шумным всплеском упал в воду, обдав мне лицо солеными брызгами.

От перегрузок раны открылись, свежая кровь выступила из-под кустарной повязки. Я попытался вернуться в кокпит и в последний раз вырубился почти у цели.

Разбудили меня лучи утреннего солнца и хриплые крики птичьего двора, но стоило открыть глаза – и солнце померкло, словно при затмении. Все виделось как в тумане. Я лежал неподвижно, раздавленный болью и немощью. «Плясунья» стояла под совершенно невообразимым углом – очевидно, ее выбросило на берег.

На снастях расселись в ряд три огромные, как индейки, черноспинные чайки. Они внимательно разглядывали меня сверху, вывернув шеи и склонив набок головы с толстыми желтыми клювами. Птицы следили за мной блестящими черными глазами, нетерпеливо ероша перья.

Хотелось крикнуть, отогнать их, но губы не слушались. Я был совершенно беспомощен – еще немного, и они выклюют мне глаза. Чайки всегда начинают с глаз.

Одна из них расправила крылья, дерзко спланировала на палубу неподалеку от меня и сделала несколько шажков в мою сторону. Мы уставились друг на друга. Я попробовал издать звук, но не получилось. Чайка подошла ближе, вытянула шею, открыла мерзкий клюв с вишнево-красным крючковатым кончиком и угрожающе закричала. Мое изувеченное тело старалось отодвинуться подальше от птицы.

Неожиданно тональность визгливых голосов изменилась, а воздух наполнился хлопаньем крыльев. Угрожавшая мне чайка разочарованно вскрикнула и тоже взлетела. В лицо ударил поднятый ею ветер.

Последовала долгая тишина. Я лежал на опасно накренившейся палубе, борясь с темнотой, что накатывала волнами. Вдруг где-то рядом послышался шорох.

Я повернул голову, и в то же мгновение над палубой, в двух футах от меня, появилась шоколадная физиономия.

– Господи, прости и помилуй, – произнес знакомый голос. – Никак это вы, мистер Гарри?

Позже выяснилось, что Генри Уоллес, ловец черепах со Святой Марии, промышлял на атоллах и, поднявшись рано утром с тростникового ложа, заметил тучу взбудораженных чаек и «Морскую плясунью» на песчаной отмели в лагуне.

Я был счастлив его видеть и хотел пообещать, что до конца своих дней он сможет пить пиво за мой счет. Но вместо этого заплакал – слезы медленно катились из глаз. Рыдать просто не было сил.


– Пустяки, царапина, – вынес заключение Макнаб. – А шуму-то подняли… – Он решительно приступил к зондированию.

Пока обрабатывали спину, я хватал ртом воздух от боли – жаль, не было сил вскочить с больничной койки да засунуть ему зонд в одно место, поэтому оставалось лишь сдавленно мычать.

– Полегче, док. Неужели о морфии никогда не слыхали? Анестезиологии вас не учили? Кто только дипломы таким выдает!

Пухлый краснолицый Макнаб обошел вокруг кровати и заглянул мне в лицо. Ему уже стукнуло пятьдесят, на висках и в усах пробивалась седина. От его дыхания запросто можно было лишиться чувств и обойтись без наркоза.

– Гарри, мальчик мой, все стоит денег. Вы же по линии социального здравоохранения поступили, а не как платный пациент.

– С этой минуты считайте, что платный.

– Другое дело, – согласился Макнаб. – С вашим-то общественным положением… – Он кивнул медсестре. – Прежде чем продолжим, дорогуша, введите мистеру Гарри чуточку морфина. – Сестра готовилась делать укол, а доктор старался меня приободрить: – Прошлой ночью перелили вам шесть пинт цельной крови. Впиталась как в губку – своя-то без малого вся вытекла.

Что поделаешь – светила медицинской науки врачевать на Святой Марии не торопятся. Островные слухи о том, что Фред Коукер держит похоронное бюро на паях с Макнабом, отнюдь не казались фантастическими.

– Сколько меня здесь продержат, док?

– Месяц, не больше.

– Целый месяц! – Я попытался сесть, и две сестрички бросились мне помешать. Больших усилий не понадобилось – даже голову толком не приподнял. – В самый разгар сезона! Да у меня на следующей неделе новые клиенты приезжают…

Подоспела сестра со шприцем.

– Вы что, разорить меня хотите? Я не могу позволить себе потерять ни одного заказчика…

Сестра воткнула иглу.

– Гарри, старина, о нынешнем сезоне придется забыть. Никакой рыбной ловли.

Жизнерадостно напевая под нос, Макнаб начал выковыривать осколки кости и частицы свинца. Морфий приглушил боль, но не отчаяние.

Если мы с «Плясуньей» пропустим половину сезона, жить будет не на что. Меня снова распяли на финансовой дыбе. Господи, до чего же я ненавидел деньги!

Наложив на раны белые чистые повязки, Макнаб подлил масла в огонь.

– Функции левой руки будут несколько ограничены. Скорее всего прежние гибкость и сила полностью не восстановятся. Шрамы тоже останутся, но не горюйте – девушек они привлекают. – Он повернулся к сестре: – Повязки меняйте каждые шесть часов, промывайте раны дезинфицирующим раствором, и пусть через каждые четыре часа принимает эритромицин. На ночь дадите три таблетки радедорма, а завтра утром, на обходе, я его осмотрю. – Он улыбнулся, показав гнилые зубы под неопрятными усами. – Все силы местной полиции ждут в коридоре, пока вы освободитесь. Придется впустить. – Макнаб направился к двери. – Кстати, а вы славно неприятеля отделали – размазали, можно сказать, по палубе. Отлично стреляете, Гарри.

Инспектор Дейли выглядел безупречно – отутюженная, как с иголочки полотняная форма хаки, ремень с портупеей лоснятся и поскрипывают.

– Добрый день, мистер Флетчер. Я должен снять показания. Надеюсь, вы достаточно окрепли?

– Самочувствие превосходное, инспектор. Пулевое ранение в грудь удивительно бодрит.

Дейли указал на стоявший у кровати стул сопровождавшему констеблю. Тот сел и приготовился стенографировать.

– Сожалею, мистер Гарри, – посочувствовал он. – Досталось вам.

– Да ничего, Уолли. Ты б на тех парней посмотрел.

Уолли – крупный, сильный темнокожий юноша – доводился Чабби племянником, а его мать брала у меня белье в стирку.

– Видел я, – усмехнулся он, – что осталось.

– Если не возражаете, мистер Флетчер, – официальным тоном вмешался Дейли, недовольный происходящим, – приступим к делу.

– Поехали, – согласился я и выложил чистую правду, только не всю. Словом не обмолвился ни о поднятой со дна находке Джимми, которую столкнул в море у острова Большой Чайки, ни об акватории, где велись поиски.

Дейли, разумеется, заинтересовался и не отставал:

– Что они искали?

– Понятия не имею. Очень не хотели меня посвящать.

– Где все происходило?

– За Селедочным рифом, к югу от мыса Растафа. В пятидесяти милях от Пушечного пролома.

– Вы бы узнали точное место, где они спускались под воду?

– Не думаю. Разве что в радиусе нескольких миль. Я просто следовал указаниям.

Обескураженный Дейли пожевал шелковистый ус.

– Итак, говорите, напали неожиданно?

Я кивнул.

– Зачем было им вас убивать?

– Мы как-то не обсуждали. А спросить случая не представилось. – Я очень устал, снова одолевала слабость. Чтобы не сказать лишнего, лучше было заканчивать. – Когда Гатри начал палить в меня из своей пушки, вряд ли ему хотелось поболтать.

– Не нахожу причины для шуток, Флетчер, – сухо заметил Дейли.

Я звонком вызвал медсестру. Она, должно быть, ожидала за дверью.

– Сестра, мне что-то не по себе.

– На сегодня достаточно, инспектор.

Медсестра, как защищающая цыплят наседка, наступала на полицейских. Она выпроводила их из палаты и вернулась поправить подушки. Хорошенькая девушка с огромными темными глазами и тонкой талией. Туго затянутый пояс подчеркивал высокую, красивой формы, грудь. Блестящие каштановые локоны дерзко выглядывали из-под кокетливой форменной шапочки.

– Как вас зовут, сестра? – проскрипел я.

– Мей.

– Сестра Мей, почему я вас раньше не видел?

Медсестра подоткнула простыню.

– Не обращали внимания, мистер Гарри.

– Считайте, обратил.

Вырез белой накрахмаленной форменной блузки был в нескольких дюймах от моего носа.

– Не зря говорят, вы опасный человек. – Она с улыбкой выпрямилась. – Постарайтесь заснуть, нужно набираться сил.

– Ладно, позже поговорим, – сказал я. Медсестра рассмеялась.

Следующие три дня времени все обдумать хватало – до окончания официального расследования посетителей ко мне не пускали, у входа в палату Дейли выставил полицейского. Сомнений не оставалось – против меня выдвинуто обвинение в умышленном убийстве.

Воздух в палате был свеж и прохладен, из окна открывался вид на зеленые лужайки и росшие невдалеке высокие баньяновые деревья с темной листвой; за ними – зубцы массивных каменных стен форта с установленной на парапете пушкой. К столу подавали много рыбы и фруктов, а с сестрой Мей мы понемногу становились добрыми, можно сказать, близкими друзьями. Она тайком пронесла в больницу бутылку «Чивас ригал», и мы прятали виски под кроватью, в подкладном судне. От нее я узнал, что груз, доставленный «Морской плясуньей» в Гранд-Харбор, поставил весь остров с ног на голову и что Мейтерсона с Гатри похоронили на следующий день на старом кладбище – в этих широтах трупы долгого хранения не выдерживают.

За прошедшие три дня я принял решение: то, что лежит на дне у острова Большой Чайки, до поры до времени там и останется. Немало глаз будет за мной следить. Кто, почему – неизвестно. Положение у меня крайне невыгодное. Лучше залечь и не высовываться, пока не разберусь, откуда ждать пули. Не нравилась мне игра втемную. Сдали бы карты – знал бы, что делать.

А еще я часто вспоминал Джимми – всякий раз с горечью, хотя он мне никто, да и знакомы мы были всего ничего. Моя слабость – слишком легко к людям привязываюсь. Приходится быть начеку, не заводить лишних знакомств, не совать нос в чужие дела. За долгие годы я этому неплохо научился, и редко кто задевал меня за живое, как Джимми Норт.

На третий день боль поутихла, и силы стали возвращаться. Я мог сесть в постели без чужой помощи.

Судебное расследование провели в больничной палате. На закрытом заседании присутствовали одни главы местной законодательной, судебной и исполнительной ветвей власти. Председательствовал сам президент, как всегда, весь в черном, если не считать свежей белой рубашки да венчика белых, как снег, волос вокруг лысины. Помогал судья Харкнесс – высокий, худой, загорелый до черноты. Инспектор Дейли представлял власть исполнительную.

Президента, считавшего меня своим, больше всего заботили мое здоровье и условия содержания в больнице.

– Ни в коем случае не утомляйте себя, мистер Гарри. Понадобится что-нибудь – не стесняйтесь, договорились? Мы здесь, чтобы выслушать вашу версию происшедшего. Не беспокойтесь, вам ничего не угрожает.

Инспектор Дейли заметно огорчился, видя, что обвиняемый признан невиновным до начала суда.

Я повторил свой рассказ, а президент вставлял предупредительные или доброжелательные замечания всякий раз, когда я останавливался перевести дух. Наконец он с изумлением покачал головой:

– Должен сказать, мистер Гарри, не много найдется людей, у которых достанет силы и мужества противостоять двум гангстерам. Не так ли, господа?

Судья Харкнесс охотно согласился, инспектор Дейли промолчал.

– А ведь это самые настоящие гангстеры, – продолжил Биддл. – Мы отправили отпечатки пальцев в Лондон и сегодня узнали, что они приехали сюда под чужими именами. На обоих заведены уголовные досье в Скотланд-Ярде. – Президент посмотрел на судью Харкнесса. – У вас есть вопросы, судья?

– Никаких, господин президент.

– Прекрасно. – Биддл довольно кивнул. – У вас, инспектор?

Дейли достал машинописный листок. Президент не пытался скрыть раздражение.

– Мистер Флетчер нездоров, инспектор. Надеюсь, ваши вопросы действительно важны.

Инспектор Дейли смешался. Президент не стал церемониться:

– Что ж, значит, пришли к единому мнению – смерть наступила в результате несчастного случая. Мистер Флетчер действовал в целях самозащиты, что ненаказуемо, и обвинение в совершении уголовного преступления предъявлено не будет. – Президент повернулся к сидевшему в углу стенографисту: – Все ясно? Отпечатайте и пришлите копию мне на подпись. – Он подошел к моей кровати. – Быстрее выздоравливайте, мистер Гарри. Как только поправитесь, милости прошу на об


Содержание:
 0  вы читаете: Взгляд тигра : Уилбур Смит  1  Использовалась литература : Взгляд тигра
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap