Детективы и Триллеры : Триллер : Перейти грань Outerbridge Reach : Роберт Стоун

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  105  107  108

вы читаете книгу

Разочарованному в жизни Оуэну Брауну, бывшему солдату, а ныне торговому агенту, предоставляется случай кардинально изменить жизнь. Он соглашается принять участие в кругосветной одиночной гонке на яхте. Вначале полный энтузиазма, он вскоре понимает, что совершил ошибку.

Автору хочется поблагодарить Американскую академию за предоставленную ему возможность – в виде стипендии Страусса Ливингза – прослушать курс гуманитарных наук и литературы, во время которого и был написан этот роман. Многие поддерживали меня словом и делом, когда я работал над ним, но прежде всего это относится к Брюсу Кирби и Питеру Дэвису. В основу одного из эпизодов этой книги полошены реальные события, имевшие место во время кругосветной гонки, проводившейся в середине 60-х годов. Однако роман не является их документальным отображением, а представляет собой плод художественного вымысла, посвященного сегодняшнему дню.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Такой теплой зимы не было уже целое столетие. Люди мрачно шутили насчет озонового слоя и парникового эффекта. Превратности погоды создавали ощущение безвременья, а год, лишенный одного из своих сезонов, казался ущербным. Все это вселяло смутное беспокойство.

Когда в конце февраля совсем уже по-апрельски запахло весной, Браун решил перегнать судно в Аннаполис. На рассвете в последнюю среду февраля мост Верразано остался у него за кормой. Завидев впереди по курсу мыс Сэнди Хук, он заглушил вспомогательный двигатель и поднял грот-парус с кливером. День занимался сырой и пасмурный. Порывы слабого бриза лишь изредка чуть вспенивали рябь на поверхности Нижней бухты. Миновав маяк Скотланд, он развернул парусник и направил его к первому пункту маршрута, в двадцати милях восточнее мыса Мэй.

Судно, которое вел Браун, представляло собой сорокапятифутовый шлюп самой крупной и последней модели, серийно выпускавшейся корпорацией «Алтан Марин». Он много писал о «сорокапятке», но ходить ему на ней не доводилось. Взяться за перегон его подтолкнула погода, да еще какое-то смутное ощущение вины.

После полудня ветер набрал силу, но оставался все таким же теплым. Видимость составляла несколько миль. Дальше горизонт закрывала слабая дымка. Клочки тумана, которые приносил с собой бриз, не мешали обозревать берег. Погода навевала скуку, но была вполне сносной.

По-зимнему ранние сумерки застали его врасплох. Он включил ходовые огни и, устроившись с биноклем на сходном трапе, долго всматривался в едва различимую линию слияния моря с небом. Других судов в поле зрения не было.

Ограничившись в тот вечер банкой манстрона и крекерами, он прибрал в камбузе и присел послушать метеосводку. Прогноз был благоприятным. Локатор в радиусе тридцати миль фиксировал только суда, направляющиеся из гавани в пролив Амброуз. Но он все же решил провести первую ночь на палубе в рубке, где и пристроился на сиденье за штурвалом, предварительно включив радиолокационную систему предупреждения и обвязавшись штормовым леером. В арктическом костюме было слишком жарко. Он снял куртку и пристроил ее к люку у себя за спиной как подушку. За всю ночь бриз ни разу не изменил направления, а волнение было все таким же слабым. Он шел правым бортом к побережью до самого рассвета.

Когда утро уже было в разгаре, небо очистилось и задул холодный норд-ост, временами достигавший двадцати узлов. Ход у парусника, благодаря подвесному рулю лопатообразной формы и глубокому плавниковому килю, был великолепный. Браун спустился вниз и перевел будильник на два часа вперед. Когда он проснулся, направление уже переменилось. Ему пришлось подняться и отдать риф на гроте.

Через несколько часов Брауну стало казаться, что парусник, так резво бежавший всю ночь, теперь сбавил ход, хотя ветер оставался таким же свежим. Нос судна все сильнее зарывался в волны, которые были теперь заметно слабее, чем утром. И тут, спустившись в каюту, чтобы выпить кофе, он увидел воду, которая уже покрыла дорогой ковер на полу.

– Дьявольщина! – вырвалось у него.

Чуть позже причина стала ясна. Она была простой и тревожной. Осушительный насос, вместо того чтобы откачивать воду, гнал ее из-за борта в трюм. Включив автоматический режим, Браун занялся насосом, но сделать ничего не смог. Не причисляя себя к самым искушенным морякам, он, тем не менее, был уверен, что это не удалось бы и никому другому. Насос не имел ни перекрывных вентилей, ни забортной заглушки, чтобы остановить подачу воды. И никакое аварийное оборудование здесь не помогло бы.

«Ни за понюшку табаку», – мелькнуло у него в голове. Стотысячная яхта во всем своем великолепии стала заложницей какой-то пластмассовой трубы.

После некоторых экспериментов за штурвалом Брауну удалось найти курс, при котором он мог удерживать выходное отверстие насоса над водой. Но надежды на то, чтобы добраться до Аннаполиса, не было никакой. При таком плавании для этого потребовалось бы несколько дней, да и на благоприятную погоду рассчитывать не приходилось.

Связавшись по радиотелефону с офисом, он нашел своего отраслевого управляющего Росса в его обычном заторможенном состоянии.

– Наверное, опять в Южной Корее напортачили, – предположил Росс. – Придется исправлять.

– Ты разве не рад, что мне удалось это обнаружить? – спросил он Росса и тут же подумал, что его слова звучат жалобно.

– Безусловно, – заверил его Росс. – Хорошо, что именно так все вышло. Но ты же не будешь распространяться об этом?

Ближайшее предприятие фирмы «Алтан Марин», где судно можно было поставить в док, находилось на побережье Нью-Джерси. Он вышел на палубу, убрал паруса и, запустив двигатель, взял курс на юго-запад.

На пути к берегу Браун позвонил жене.

– Ты уверен, что это не опасно? – спросила она.

– Я слежу, – успокоил он жену, пообещав еще связаться с ней часов в девять.

В бухту Стоун прибыл до наступления темноты. Сообщив местному дилеру о неисправности насоса, он принялся собирать свои пожитки. Когда со сборами было покончено, он закрыл судно на замок и отправился в мотель на шоссе 121. Переговорив из номера с брокером в Аннаполисе, он позвонил жене.

– Я на берегу, – сообщил он ей. – Вот так.

– Что они будут делать с этим? – спросила она.

– Не знаю. Придется как-то выкручиваться.

– Базз и Тедди будут огорчены, – заметила Энн. Ей было известно, что в Аннаполисе он собирался навестить двух своих однокашников.

– Я все равно заскочу туда. Мне необходимо увидеться с ребятами.

– Знаешь, что? – спросила она, когда он уже собирался положить трубку. По ее беззаботно-веселому, чуть фальшивому голосу он догадался, что она прикладывалась к бутылке. – Вчера курс упал на семьдесят пунктов.

– Везде все валится, – заметил Браун, решив пока не беспокоиться на этот счет.

В ту ночь, засыпая в мотеле, мимо которого с шумом проносились воскресные потоки транспорта, он все еще ощущал нарушенный ход нового судна. Так же, как нос его парусника в волны, он зарывался в какие-то сны, которые потом так и не смог вспомнить. Утром он взял такси до авиастанции ВМС в Лейкхурсте, откуда с оказией долетел до Патаксента.

Базз Уорд встретил его у ангара.

– Веселенькая у тебя жизнь.

– Я не ходил под парусом целую вечность, – признался Браун. – Это, наверное, погода действует на меня.

Погода и в самом деле стояла необычная. На кустах кизила в зимнем лесу набухали почки. Пока они ехали, Браун рассказал Уорду о паруснике.

– Все стало разваливаться на ходу, – заключил он.

– Да. – Баз сочувственно вздохнул. – Я понимаю тебя, дружище.

Уорды жили в старом особняке на окраине Северна. Мэри Уорд, занимавшаяся благотворительной деятельностью в местном приходе, уехала в Виргинию на сбор активистов движения.

Всю вторую половину дня Базз Уорд и Оуэн Браун прохаживались по училищу. Базз преподавал здесь английский и имел звание коммандера. С верхней палубы учебного корабля они смотрели, как группы гардемаринов отрабатывают упражнения на макетах различных боевых кораблей, сооруженных на реке. Брауну показалось, что третьим членом в каждой группе была женщина.

– Детки «синих воротничков». – Базз махнул рукой. – Парни такие, что, как говорится, пороха не выдумают. Девицы же наоборот.

– И на что это похоже?

– На еще одну разновидность пытки, – усмехнулся Уорд. – Они или идут вперед, или умирают.

– Как всегда.

– Мы пытаемся таким образом встряхнуть их. Кроме того, у нас лучшие в стране чернокожие.

Два из морских трофеев, выставленных в музее училища, были завоеваны Брауном в бытность гардемарином, и Базз не преминул провести его мимо них.

– Sic transit gloria mundi[1], – бросил Браун, похлопав по стеклу стенда.

– Аминь, – подхватил Базз.

Ненастоящая весна и прогулка по коридорам училища наполнили сердце Брауна смутными надеждами. Они с Уордом молча прошагали мимо церкви, из-под сводов которой оба вышли в один яркий июньский день женатыми. Это было в 1968 году, и флот участвовал в войне. Они и сейчас жили с теми женщинами, с которыми обвенчались тогда.

В конце дня Браун на машине Уордов съездил в представительство фирмы «Алтан Марин» в Уолдорфе и с облегчением обнаружил, что оно закрыто. Когда он вернулся в Аннаполис, Уорд уже потчевал бурбоном их бывшего однокашника Федорова, который приехал в город на конференцию славистов, проходившую в колледже Сент-Джон, через дорогу от училища.

Единственный сын раскулаченного крестьянина Федоров был русским из западного Массачусетса. Два года назад он до срока ушел в отставку и стал преподавать в небольшом католическом колледже в Пенсильвании. Высокого роста, с покатыми плечами, он чем-то напоминал священника в своем темном, плохо скроенном костюме. Сейчас он казался изрядно подвыпившим.

– Брат Браун! – воскликнул он. Лицо его пылало. Оуэн взял банку пива из холодильника и прикоснулся ею к стакану Федорова.

– Будьте здоровы! – провозгласил Федоров. Браун приподнял банку, приветствуя его.

– Привет, Тедди.

Федоров всегда выделялся среди них своей невоенной внешностью, а теперь, когда годы брали свое, он и вовсе расплылся. На его круглом открытом лице блуждало незнакомое выражение то ли лукавства, то ли растерянности. «Последствия пьянства», – подумал Браун.

– Будьте здоровы! – повторил Федоров, который всегда употреблял русские выражения, когда пил.

– Старина Тедди нагрузился. – Базз Уорд озабоченно взглянул на Брауна.

Уорд родился в семье военного в Кентукки и был летчиком-истребителем, пока не сделал следующего шага в своей карьере.

Ресторан, куда они отправились поужинать, находился в отреставрированном здании колониальной эпохи, рядом с местным Капитолием. Столик для них был накрыт в нише у витринного окна, выходившего на Камберланд-стрит.

Горели свечи, в воздухе носились ароматы специй, слух услаждала музыка Вивальди. Вино привело Федорова в состояние нездорового возбуждения, и он поглядывал на своих друзей поверх очков с каким-то хитроватым прищуром. Большую часть своей сознательной жизни он провел, сидя в кабинете и изучая советский военно-морской флот.

– Двадцать лет, – проговорил он, – в следующем июне. Вы можете поверить?

– Запросто. – Уорд рассмеялся, довольный своим ответом.

– Я не могу, – произнес Браун. Друзья молча посмотрели на него.

– Да, не могу. Извините, но это невозможно.

– Тем не менее это так, – сказал Уорд.

– Расскажи ему, – нетерпеливо потребовал Федоров. – Расскажи Оуэну о своих планах.

И тогда Уорд поведал Брауну о том, что он бросает службу на флоте ради религии. Сразу после его отставки они с женой переезжают в Северную Каролину, где Базз будет посещать духовную семинарию.

– Уму непостижимо, – отреагировал Браун, хотя, в общем-то, не очень удивился решению Уорда. – А как же твое очередное звание?

– Я могу получить его по выходе в отставку. Браун недоверчиво покачал головой.

– Ты должен был стать флагманским офицером, Базз. Мы рассчитывали на тебя.

– Двадцати лет вполне достаточно, – возразил Уорд. – Дети выросли. Разводиться с Мэри я не собираюсь. Мне нужно немного любви в жизни.

Каждый из них побывал во Вьетнаме и участвовал в боевых действиях. У всех троих карьера морского офицера оказалась разрушенной событиями этой войны. Судьба Уорда была самой героической и сложной. Начинал он как один из выдающихся летчиков палубного истребителя F-14. Во время двадцать шестого боевого вылета ему пришлось катапультироваться над мостом «Челюсти дракона», после чего он пять лет провел в плену.

Федоров с угрюмым видом раскачивался на стуле, скрестив руки на груди.

– Все, что угодно, только бы остановить часы. Что-нибудь экстраординарное. Такое, чтобы прервать течение времени.

– Верно, дружище. – Уорд застенчиво улыбнулся. – Ты попал в самую точку, приятель.

– Все хотят быть счастливыми, – сообщил им Федоров. – Они несчастны оттого, что стали несчастливыми. Это Америка. Помните, кто бросал в нас дерьмо? – Он оглядел зал, как будто мог обнаружить в нем кого-то из участников антивоенных демонстраций. В ресторане сидело лишь несколько престарелых туристов. – Где они теперь? Тоже несчастны, бедные детки. Ладно, пошли они в… Они получили свое.

– Блестящий анализ. – Уорд повернулся к Брауну. – Вы не находите, доктор?

– Я не знаю, – сказал Браун. – Мне надо подумать над этим.

«Наши судьбы связаны общей иронией», – думал Браун. Ни один из них не пришел на флот по своему собственному желанию. Каждого склонил к морской карьере кто-то другой. В случае с Уордом сыграла роль семейная традиция. Брауна и Федорова привели в училище амбиции родителей-иммигрантов. Закончи они школу хотя бы на год-два позднее, они смогли бы сделать выбор самостоятельно. Он и его друзья были последними папенькиными сынками своего времени.

– Наши враги поставлены в тупик, – провозгласил Федоров, – это хорошая новость. Плохая новость? И мы тоже. – Он поднял стакан с вином. – Будьте здоровы.

Уорд и Браун тоже подняли свои стаканы, впрочем, они уже давно перешли на содовую.

В конце концов они вернулись в дом у реки. Браун решил остаться на ночь, закончить утром свои дела в Уолдорфе и после обеда поездом отправиться домой.

В гостиной Уорд налил Федорову небольшой стаканчик вина, который тот принял без каких-либо возражений. Для них с Брауном он приготовил кофе. Браун вспомнил флотскую привычку своего друга потреблять кофе в любое время в больших количествах.

– Может быть, остаться на флоте надо было мне, – объявил он Баззу Уорду, – вместо тебя. Иногда я жалею, что ушел.

– Я всегда так думал, Оуэн. Ты должен был остаться вместо меня. Но ты сделал большие деньги на своем лодочном бизнесе. На флоте тебе черта с два удалось бы такое.

Браун тряхнул головой.

– Это всегда риск. Никогда не знаешь, каким будет следующий сезон. В любом случае меня никогда не интересовали сами деньги.

Федоров, который, казалось, погрузился в сон, вдруг встрепенулся.

– Ты бы лучше помолчал об этом, Оуэн. Не то окажешься в карцере.

– Никого из нас не интересовали деньги, – убежденно произнес Уорд. – И это правда.

– Абсолютная, – подтвердил Федоров. – Блитц был прав в отношении нас.

Федоров имел в виду старшекурсника по фамилии Биттнер, который терроризировал их первое время учебы. Биттнер принял их троицу за педерастов и, не ограничившись злыми шутками, натравил на них училищную комиссию, следившую за нравственностью. Все это сильно потрясло Брауна и Уорда, которые не только не были гомосексуалистами, но знали о сексе меньше любого гардемарина. Федоров был на грани самоубийства. Однако беда их сплотила. Биттнер же сам оказался скрытым педерастом, и его изгнали со службы. Впрочем, в отношении Федорова он был прав.

– Ну что же, я ушел, – сказал Браун, – а вы, ребятки, остались. По крайней мере, одно решение уже позади.

– Ты еще увидишь, что такое гражданская жизнь, Базз, – предупредил Уорда Федоров. – Это ужасно! Людям приходится за все платить!

– Кстати, – поинтересовался Браун, – вы зафиксировали вчерашние котировки на рынке?

Оба уставились на него непонимающими глазами.

– О Боже, вы что, не понимаете, о чем я говорю?

– О курсе акций? – догадался Федоров.

– Ладно, забудем об этом, – усмехнулся Браун. – Не обращайте внимания.

– Героическая эпоха буржуазии закончилась, – провозгласил военно-морской советолог Федоров.

Уорд помог ему добраться до лестницы.

– То же самое случилось и с «холодной войной», Тедди, – вслед ему заметил Браун. – Мы все оказались не у дел.

Федоров поднимался по лестнице как слепой, держась одной рукой за перила, другую выставив перед собой.

– На свалке истории, – с жаром произнес он.

Уорд шел сзади, готовый в любую минуту подхватить его.

На следующий день, сидя в поезде, Браун смотрел, как за окном вагона, мелькая, словно искры быстротекущего времени, пробегали освещенные уличными фонарями трущобы Филадельфии. Мысль о двадцати прошедших годах угнетала его. В полумраке убогого вечернего поезда он чувствовал, что приближается к какому-то новому измерению, где ему придется прожить такую жизнь, которую он изберет себе сам.

С тех пор как было принято решение перегнать «сорокапятку», он с нетерпением ждал этого похода под парусом и встречи с Уордом и Федоровым. Домой же он возвращался недовольный и разочарованный. Преследовавшее его беспокойство было вызвано отнюдь не только просчетами в конструкции новейшего парусника «Алтан» и ситуацией на рынке ценных бумаг. Вновь ожили старые обиды и горести. Душа восставала против того мира, который так несправедливо обошелся с ним и его старыми друзьями.

В годы учебы их души, затерявшиеся среди монументального уродства Банкрофт-Холла, нашли друг друга, чтобы больше не расставаться. Они были еретиками и паяцами, диссидентами и почитателями Томаса Вулфа и Хемингуэя. В атмосфере военно-технического училища, где из всех искусств признавались только музыка военного оркестра и блеск начищенных ботинок, они хранили в душе, как любил говаривать Федоров, «высокую поэзию» и оставались наивными романтиками. Поддерживая друг друга, они дошли до конца и были произведены в офицеры. Уорд был офицером от природы, при всей своей начитанности. Браун отличался атлетизмом и, будучи сыном образцового слуги, преуспевал в качестве младшего командира. Федоров помогал друзьям в математике. Они же отбили охоту у желающих преследовать Тедди и неизменно помогали ему отличиться на субботних смотрах.

Их жажда развлечений так и осталась нереализованной за пределами училища. Как ни тянуло Брауна и его друзей к более крепким напиткам и сумасшедшей музыке, молодой гражданской Америке не удалось в 1968 году заполучить в свои объятия ни одного из них. Курсанты в то время были заняты тем, что счищали плевки со своих форменных фуражек.

После выпуска все они отправились во Вьетнам и убедились, что Америка не способна одержать там победу. На расстоянии моряки зачастую не могли со всей очевидностью наблюдать эту неспособность, но Браун и его друзья работали почти в эпицентре событий. Каждый из них выполнил свой долг, но преуспел только Уорд. На какое-то время.

В бледно-желтом свете Пенн-Стейшн на пути Брауна то и дело появлялись бродяги и бездомные «Интересно, что они видят, когда смотрят на меня? – думал он. – Хорошо одетого добропорядочного человека? Врага, но слишком крупного и еще достаточно молодого, чтобы не стать их добычей?» Наблюдая за обстановкой, он пришел к выводу, что и здесь он чужой. Отсюда летним утром 1964-го он уезжал в училище. То было радостное событие.

Поднимаясь на эскалаторе, он обнаружил, что раздумывает над тем, каким в утро своего отъезда он мог бы представить себя через двадцать лет. Этот образ должен был быть романтическим, но с налетом послевоенного модернизма. Его героический характер наверняка был сдобрен стоицизмом и облагорожен некоторой отстраненностью. Будучи восторженным поклонником Хемингуэя, он должен был видеть себя достаточно разочарованным и уставшим от жизни. Но в то утро у него вряд ли было хоть малейшее представление о том, чем чревато подобное мироощущение. Свое грядущее отношение к миру он должен был представлять всего лишь как пропуск в высшее сословие со всеми присущими ему радостями жизни. Не удивительно, что все обернулось иначе. Ведь даже Хемингуэй так и не вкусил этих радостей до конца своей жизни.

Наверху он обнаружил еще одно скопление бездельников. Надев на всякий случай очки, он уверенно и благополучно миновал их нестройные шеренги. «И, конечно же, боевые действия», – продолжал размышлять Браун. Он должен был представлять себя через двадцать лет вспоминающим былые бои. Они должны были видеться ему на манер тех, что нашли отражение в кинофильме «Победа на море».

В пустом переходе, выводившем к Седьмой авеню, он вспомнил Пенн-Стейшн такой, какой он впервые увидел ее в детстве. Тогда он даже пытался обхватить руками массивные колонны, подавлявшие своим величием все живое вокруг. Они все еще стояли, когда он в первый раз отправлялся в Аннаполис. Исчезнувший солнечный свет вновь заструился в его памяти сильными потоками и волнами, льющимися с небес через необъятные окна вокзала.

Прислушиваясь к своим шагам, эхом отдающимся в ночи, он посмотрел через плечо. В стороне, по Седьмой авеню, шествовала с угрожающим видом растрепанная толпа подростков, вывалившихся из концертного зала. Браун повернул за угол к стоянке пригородных автобусов и, дождавшись своего, отправился домой.

Его старый и слишком большой дом, напоминавший нечто среднее между особняком и трущобой, находился в непрестижном дальнем пригороде. Звук открываемых замков разбудил жену. Когда он вошел в спальню, она улыбнулась и протянула к нему руки. На деревянном подносе рядом с ее кроватью он увидел пустую бутылку из-под белого вина, стакан и кувшин с водой.

– О-о, ты в приподнятом настроении, не так ли?

Она засмеялась.

– Да, я весь день писала. И слушала музыку, и ждала тебя.

– Неплохо. – Он присел на край ее кровати. – А у меня эти два дня были ужасными. То лодка, то курс акций.

– Росс говорит, что они смогут справиться с этим, – сказала Энн.

– Ты говорила с ним?

– Я звонила, чтобы высказать ему все, что я думаю. Ведь ты же мог пойти ко дну.

– Бедный он, бедный, – заметил Браун.

– Наверное, я нагнала на него страху. Он подумал, что я звоню, чтобы написать об этом в журнал.

– Росс вообще боится тебя, – засмеялся Браун. – Ты слишком утонченная леди для него.

Им овладело вдруг неистовое желание, подобное тому, которое испытывает измученный жаждой путник, завидев рядом источник. Он удивил их обоих своей страстью.

– О, мой дорогой, – выдохнула она.

Потом он лежал и прислушивался к завываниям полицейских сирен на шоссе за болотом. И чувствовал, что готов примириться со всеми невзгодами, как со своими собственными, так и с мировыми.

2

В вестибюле отеля играл местный маримба-бэнд, когда Стрикланд спустился туда, чтобы расплатиться со своей бригадой. Братья по фамилии Серрано, работавшие у него операторами, как полагал Стрикланд, получали плату еще и от правительства за то, что докладывали о его деятельности. Братья распрощались с ним с официальной серьезностью. Стрикланд заплатил им в долларах. Направляясь на садовую террасу, он услышал, как один из них передразнивает его заикание. Оборачиваться он не стал.

Перед входом на террасу он задержался на несколько мгновений, чтобы поглядеть, как вечернее солнце скрывается за горами. У бассейна он заметил своего коллегу Бьяджио, который размахивал обеими руками, подзывая его к себе, словно руководил посадкой самолета на авианосец. Он подошел к столику Бьяджио и сел.

– А-а, – пропел он, – Бьяджио. – Ему нравилось произносить эту фамилию.

Его приятель Бьяджио был несколько возбужден. Обычно он пребывал в состоянии апатии, так что казалось, каждый жест ему дается с трудом.

– Я влюблен, – сообщил он Стрикланду.

– Ты н… н… не знаешь, что такое любовь, Бьяджио.

– Ха, – усмехнулся Бьяджио, – это ты не знаешь.

Стрикланд покачал головой, словно пытаясь скрыть отвращение.

– Тебе что, надо вонзать свое жало во все, что бы ни попалось на твоем пути? Ты прямо как ненасытный комар.

Флегматичный швейцарский журналист всем своим видом выражал оскорбленное достоинство.

– Жизнь возрождается на новых основах, – объяснял он Стрикланду. – В воздухе – оживление. Новые начинания. Одно это заставляет сердце размягчаться…

– А сосиску подниматься, – продолжил Стрикланд и поискал взглядом официанта. Ни одного из них поблизости не было. – И кто эта счастливая леди, интересно?

– Да ты знаешь ее, Стрикланд. Ее зовут Шарлотта. Шарлотта… как-то там еще.

– Ну конечно, знаю, – подтвердил Стрикланд. – Шарлотта Как-то там еще. Маленькая венгерочка, промышлявшая в роли домработницы в Штатах.

Бьяджио пожал плечами и мечтательно вздохнул.

– У нее такие чистые глаза.

– Правда? Никогда не замечал. – Стрикланд встал, чтобы пройти к бару за пивом. В баре было кубинское «сервеза», по десять долларов за банку.

– Ты разве не знаешь, – объяснял он Бьяджио, – что чистоглазая Шарлоттка не вылазит из постели госминистра?

– Они друзья, – уверенно произнес Бьяджио.

Стрикланд покатился со смеху. Смех у него был громкий, похожий на автоматные очереди. Стрикланд знал, что раздражает многих, и находил в этом удовольствие.

– Они друзья! – радостно выкрикивал он. – Они друзья!

Бьяджио попытался его урезонить:

– Ты переполнен злобой. Своим темпераментом ты напоминаешь «контрас».

– Они больше не заслуживают моего внимания. – Стрикланд сделался серьезным.

– Нет, ты сродни «контрас».

– Ну уж дудки, – бросил Стрикланд. – Я человек «левых». Подожди, вот выйдет мой фильм, и ты увидишь.

– Он готов?

– Нет, черт возьми. Его еще должны обкорнать. Но я отснял все, что хотел. Так что я «наснимался», как мы говорили во Вьетнаме, по самые уши.

– Стрикланд, – проникновенно произнес Бьяджио, – я вынужден позаимствовать твой джип на завтра. Вместе с твоим шофером. Повезу Шарлотту на фронт.

Стрикланд опять разразился взрывами хохота. Бьяджио поморщился. Маримба-бэнд больше не играл, и вызывающий смех Стрикланда привлекал внимание сидевших за соседними столиками.

– Лично я, – заявил Бьяджио, – не разделяю навязчивого стремления всюду выискивать абсурдность. Поднимать на смех честный импульс, который…

– Не седлай своего конька, Бьяджио. Что ты имел в виду, когда говорил про фронт?

Бьяджио смутился.

– Я собирался… собирался поехать в Ратон. – Увидев, что Стрикланд опять готов покатиться со смеху, он умоляюще поднял руку. – Пожалуйста, только не смейся.

– В Ратоне стоит штаб бригады, – сказал Стрикланд. – Еще там есть армейский аэродром. Если Ратон представляется тебе фронтом, то тогда мне понятно, как тебе удалось пройти через столько войн. За п… полсотни долларов я, пожалуй, дам тебе джип. Правда, вести его тебе придется самому, потому что я уже рассчитал шофера.

Бьяджио шлепнул себя по лбу.

– Ты же знаешь, что я не вожу машину.

– Тогда лети. Или посади за руль Шарлотту. Только напомни ей про мины.

Внимание Стрикланда привлек карман на бледно-желтой рубахе Бьяджио. Ловким стремительным движением он выхватил из него толстую карточку. Швейцарец не успел ничего заметить.

– Коммунистическая партия Италии, – прочел он на карточке. – Полагаю, ты всюду размахиваешь этой бумажкой, когда ходишь по городу.

– А почему бы и нет? – спросил Бьяджио. – Если она моя.

Стрикланд бросил карточку на стол.

– Лучше всего, когда тебя считают масоном, – заметил Бьяджио, пряча карточку. – Масоны всем заправляют в этой революции. Они подлинные руководители.

Когда снова заиграл оркестр, на террасе появилась группа американцев. Их комбинезоны и очки в металлической оправе были как бы знаком интернационализма. Среди них Стрикланд заметил высокую молодую брюнетку с коричневой от загара кожей. На шее у нее был повязан галстук цветов национального молодежного движения. Мужчины проводили ее пристальными взглядами.

– Ты знаешь, кто это такая, Бьяджио? Это запасная куколка Гарсиа-Ленза. Она дублерша Шарлотты.

– Чепуха, – отмахнулся Бьяджио.

– Ты не веришь мне?

– Как всегда, это не больше чем слухи, – надменно произнес Бьяджио и отвел взгляд.

– Мне известны сердечные тайны, Бьяджио. Стрикланд прошел к бару, чтобы взять еще пива. Вернувшись к столику Бьяджио, он обнаружил на своем стуле юную Шарлотту и, игнорируя просительный взгляд Бьяджио, пристроился к ним со своим пивом.

– Это Стрикланд, – коротко бросил Бьяджио своей спутнице. Молодая дама, встречавшая Стрикланда в поле, бросила на него настороженный взгляд. Он ответил ей искренней и обаятельной улыбкой.

– Привет, Шарлотта. А что это у тебя на шее?

У Шарлотты был повязан такой же красно-черный галстук, как у молодой американки, устроившейся через несколько столиков от них. Она залилась очаровательным румянцем, когда Стрикланд демонстрировал галстук Бьяджио.

– Я ношу это, – объяснила она, – из чувства солидарности.

– Из чувства солидарности, – повторил Стрикланд. – А как можно достать? Мне бы тоже хотелось иметь такой. Где ты взяла его?

Его искренний восторг придал ей смелости.

– Я брала интервью у компаньеро Гарсиа Ленза, – произнесла она с едва скрываемой гордостью. – И он дал мне галстук.

– Без дураков? – простодушно спросил Стрикланд. – Эй, ты был прав насчет ее глаз, Бьяджио.

– Нам надо идти, – заторопился Бьяджио. – Будь добр, дай мне ключи от джипа. А также документы на него. – Вынув свой бумажник, он обнаружил, что денег в нем нет, и принялся искать их в потайных карманах.

– Не надо так спешить, – удержал его Стрикланд. – Я слышал, ты была домработницей, Шарлотта. Прежде чем оказалась здесь. Это так?

– Да, – ответила Шарлотта. – В Штатах.

– И каково это было? – спросил ее Стрикланд. Молодая женщина развеселилась.

– Это было в Сэддл-Ривер, в Нью-Джерси, – сказала она. – Они там такие консерваторы, что я их шокировала.

– Да что ты говоришь?

– И Никсон живет там, – сообщила Шарлотта. – Да, в Сэддл-Ривер, вы знаете?

– Нет! – воскликнул Стрикланд. – Неужели? – Он дотронулся до ее руки на столе. – Сидите на месте, ребята. – И, встав из-за стола, отступил на шаг и сделал картинный жест руками. – Не уходите.

– Стрикланд! – завопил вслед ему Бьяджио. – А джип!

Стрикланд подошел к столу, за которым расположилась группа американцев, и обратился к темноволосой девице с красной повязкой.

– Извините меня, пожалуйста, – мягко проговорил он, склоняясь над ней. – Позвольте мне представить вас одной п… посетительнице.

Заметив его дефект речи, женщина прониклась сочувствием. Стрикланд растянул свою улыбку настолько, чтобы ослепить ею всех сидящих за столом молодых американцев.

– Я знаю, кто вы, – насмешливо произнесла молодая женщина, – но не думаю, чтобы вы знали меня.

Вставая из-за стола, чтобы последовать за ним, она сообщила, что ее зовут Рейчел Миллер.

– А-а, – воскликнул он. – Ракель!

– Не Ракель, – поправила она, – а Рейчел.

Хотя вокруг столика было только три стула, Стрикланд настоял, чтобы она села, сам же, стоя перед молодыми женщинами, переводил взгляд с одной на другую.

– Шарлотта, познакомься, это Рейчел. Рейчел, Шарлотта.

Увидев на Шарлотте ее знак отличия, Рейчел, несмотря на свой загар, заметно побледнела. Шарлотта продолжала пребывать в веселом расположении духа.

– А это Бьяджио. – Стрикланд указывал на своего друга. – Ветеран вьетнамской войны. Французский ли он шпион, швейцарский жулик или итальянский коммунист – этого никто не знает.

– Не поняла? – Рейчел насторожилась.

– Мы с Бьяджио изучаем молодежное движение под покровительством министра Гарсиа Ленза, – объяснил Стрикланд. – Берем интервью у иностранных членов этого движения. Почетных членов, таких, как вы. Нас интересует, есть ли что-то общее в их опыте.

Шарлотта старалась сохранить добродушное выражение на лице, но оно слегка вытянулось, а глаза смотрели непонимающе. Рейчел же уставилась на Стрикланда с холодной яростью.

– Что это за песня? – беззаботно спросил ни о чем не подозревающий Бьяджио, заслышав далекое пение, доносившееся откуда-то с улицы.

– Это революционная песня, – пояснил Стрикланд. – Она называется «Безупречный учитель все может».

Губы Шарлотты двигались в беззвучном переводе.

– Мне любопытно, – продолжал Стрикланд, – по какому принципу набираются в это движение иностранцы, подобные вам. Вы читаете его труды? Он показывал вам шалаш, в котором он якобы живет?

– До чего вы хотите докопаться? – спросила Рейчел. Шарлотта, похоже, впала в сон, не закрывая глаз.

– До самой сути, – пояснил Стрикланд, – когда становится видна разница между тем, что люди говорят и что они делают.

Бьяджио пожал плечами и покачал головой, словно беседовал с самим собой.

– Может быть, нам не следует судить столь сурово, – заметил Стрикланд. – Мужик почти семьдесят лет был святошей. Теперь он наверстывает упущенное.

– Отчего это вы такой смелый? – в упор спросила его Рейчел. – Кого на самом деле вы представляете здесь?

– Какая вам разница? – в свою очередь поинтересовался Стрикланд. – Вы же всего лишь туристка. – И, повернувшись к Бьяджио, добавил: – В следующем году старый котяра будет выдавать им майки. Что будет написано на этих майках, Бьяджио?

– «Но пасаран!» – предположил Бьяджио и захихикал. Рейчел вобрала побольше воздуха, медленно встала и ретировалась к своему столику. Стрикланд сел на ее место.

– Какого дьявола, – ровным тоном проговорил он и бросил Бьяджио ключи от джипа. – Развлекайтесь. – Затем наклонился вперед и заговорил с Шарлоттой так громко, словно у нее были проблемы со слухом: – И ты тоже, либхен. Но смотри, веди машину осторожно.

– Ты плохой элемент, Стрикланд, – сказал Бьяджио, когда ключи перекочевали в его карман. – Троцкист и кальвинист.

– Гуд бай, Бьяджио. – Он опять повысил голос. – Чао, Шарлотта! Не наскочи с моим приятелем на какую-нибудь мину.

– Хорошо, – упавшим голосом ответила Шарлотта.

– Забудь о нем, – втолковывал Бьяджио, уводя ее с террасы. – Он не сможет причинить тебе вреда.

Стрикланд повернулся и смотрел на Рейчел, сидевшую через несколько столиков от него. Галстук она сняла, вид у нее был заплаканный. Молча уставившись в стол, она больше не принимала участия в беседе. Через какое-то время она встала и направилась в вестибюль. Стрикланд перехватил ее уже там.

– Что еще? – спросила она его.

– Я хочу, чтобы вы пошли со мной.

– Вы, наверное, спятили, – отрезала она.

– Вполне возможно.

Не двигаясь с места, она прошипела:

– Оставьте меня в покое.

– Пойдем со мной!

Она уставилась на него.

– Пойдем, – повторил он и засмеялся. – Не раздумывай, а делай, что тебе говорят. Пошли!

Она часто заморгала и, похоже, готова была последовать за ним.

– Зачем вы так поступили со мной только что, господин Стрикланд?

– Потому что Гарсиа Ленз лицемер. Вот почему.

– Нет, – сказала она. – Я вам не верю.

– Да неужели? – спросил он. – А чему же тут не верить?

– Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

Когда она попыталась пройти, он загородил ей дорогу.

– Я буду кричать!

– Над тобой лишь посмеются, – сказал он.

– Проклятый ублюдок, – не сдержалась она. – Я все о вас знаю.

– Что это значит, Рейчел?

– Мне известно о том, что произошло во Вьетнаме. Есть репортеры, которые были там вместе с вами.

Он усмехнулся, но от нее не ускользнула мелькнувшая на его лице тень.

– Всем известно, что там вытворяли солдаты.

– Если бы ты на самом деле знала хотя бы половину, – вздохнул Стрикланд, – то давно бы уже лишилась сна.

– Вот уж чего не хватало. Меня этим больше не испугаешь.

– Гарсиа Ленз не запомнит даже твоего имени, Рейчел. Мне известно, кто ты, и я догадываюсь, чем ты здесь занимаешься.

Глаза у Рейчел заблестели, она попыталась что-то сказать, но сорвалась и прижалась лицом к рельефной поверхности стены.

– Откуда вы можете знать обо мне? – спросила она.

– Это моя профессия. Быть проницательным. Понимаешь?

– Я не знаю, что я понимаю, – ответила Рейчел.

– Я расскажу тебе обо всем этом, – пообещал Стрикланд. – Мою версию.

– Вашу версию? – нетерпеливо спросила она упавшим тоном. – Вашу версию чего?

– Окружающего мира, – ответил он. – И того, что в нем происходит. Вы можете потратить так всю жизнь, наблюдая революции. Вы должны понимать, как надо правильно смотреть на них.

Импресарио, полицейские осведомители и миссионеры вытянули в их стороны носы, когда они проходили по вестибюлю.

– С тех пор как я попала сюда, я все время взвинчена, – пожаловалась Рейчел. – Какое-то время я даже была больна.

– Эй, – воскликнул Стрикланд, – я тоже. Больна? Ну, скажу я вам!

Когда он вел ее через вестибюль, настроение у него упало.

Он нажал кнопку, чтобы вызвать лифт, и увидел, что Рейчел хмуро взглянула на него и сделала шаг назад. Ему захотелось приободрить ее.

– Откуда ты, Рейчел?

Она молча посмотрела на него и покачала головой.

– Я хотел сказать, что примерно представляю, откуда ты, – поспешил заверить он ее. – Ты училась в какой-то частной школе. Вероятно, ездила в молодежные лагеря. Пикники с экзотическими яствами из разных стран.

Рейчел поднесла два пальца к брови, как будто у нее болела голова.

– Народные танцы, – фантазировал Стрикланд, – межрасовые спевки. Я… прав?

Рейчел прислонилась спиной к стене за лифтами и стала медленно сползать вниз.

– Эй, – сказал ей Стрикланд, – сохраняй спокойствие.

– Мне надо идти, – ответила она. – Я должна постирать свои прогулочные шорты. Гуд бай.

Она сидела на полу возле гигантского алоэ, между двумя дверями лифтов. Лифтами могли управлять сами пассажиры, но в каждом из них ездил лифтер. Стрикланд слышал, что все они служили информаторами при прежнем режиме и при нынешних властях занимались тем же самым. Один из них в свое время получил от Стрикланда щедрые чаевые и сейчас был рад видеть своего благодетеля. Двери лифта были раскрыты, но Стрикланд не стал входить. Лифтер выглянул и обнаружил на полу Рейчел. Его вопросительный взгляд перебежал на Стрикланда.

– Подозреваю, что зашел слишком далеко, – объяснил Стрикланд служащему, хотя ни один из них не признавался в своем знании английского. – Мне кажется, я упустил свой шанс.

Он вошел в лифт. В сущности, это был последний день его пребывания в стране. Он должен был возвращаться в Нью-Йорк, чтобы начать работу над фильмом о миллионере, участвующем в парусных гонках.

– Andale[2], – сказал он служителю. – Arriba[3]. Это было почти все, что он знал по-испански. Когда вестибюль с молчаливыми взглядами остался за закрытыми дверями, он почувствовал большое облегчение.

На полпути к этажу Стрикланда лифтер обернулся и заулыбался. Но, увидев перед собой мрачное и озабоченное лицо пассажира, тут же посерьезнел.

– Я работаю в службе правды, – поведал Стрикланд старику, – что не приветствуется нигде. Понимаешь, о чем я говорю?

Видя, что настроение у его пассажира улучшается, лифтер улыбнулся и наклонил голову. Стрикланд вложил в его руку десятидолларовую купюру.

– Нет, ты не понимаешь, – сказал он.

3

Под едва забрезжившим небом, глубоко вдыхая кисловатый йодистый морской воздух и высоко вздымая бедра, Браун отрабатывал дистанцию вдоль побережья. Он бежал с трехдюймовыми тяжестями на запястьях, разминая и разрабатывая бугры мышц на плечах и разгоняя кровь в затекших ногах. В трех милях по берегу на огромной трубе электростанции вспыхивал красный огонь маяка. Фонари над цепным забором по периметру электростанции обозначали половину его пути. Подставляя лицо ветру, он пытался заставить свои мысли работать в унисон с ритмом дыхания.

Больше всего в жизни он сожалел о том, что оставил флот, сознавая, однако, что это всего лишь необходимая расплата за его рациональное решение, не более чем ностальгия или своего рода роскошь, как и всякое другое сожаление. Там он не стал бы богатым. Браун повернул голову, чтобы ощутить на лице свежее дуновение бриза, и, поймав взглядом четкое очертание Лонг-Айленда, ускорил бег. Свет фонарей впереди померк, а затем вспыхнул вновь, когда в лучах восходящего солнца промелькнула туча.

Продолжая бег, Браун почувствовал в груди переполняющее его ожидание чего-то. Оно больше не умещалось в нем и, выплеснувшись наружу, заполнило новый день от моря до небес. Оказавшись возле электростанции, он побежал вдоль ее забора. Его грубые квадраты и уродливые металлоконструкции за ним создавали ощущение несвободы и вызывали ярость. Он развернулся и побежал назад.

«Чего ты ждешь?» – шептал он, выбиваясь из сил на мягком песке и безуспешно стараясь убежать от поселившегося в нем ожидания.

В замусоренном тупике, которым заканчивалась его улица, он перешел на шаг и попытался утихомирить свои мысли. Прошло какое-то время, и испытанные им терзания стали представляться иллюзорными. «Бег способствует игре воображения, тем более что наступило очередное воскресенье», – решил он и трусцой направился к табачному киоску за газетой. С газетой под мышкой он поспешил домой, приветствуя по пути редких прохожих, каждый из которых задерживал шаг, чтобы посмотреть ему вслед. Дом все еще был погружен в сон. Бросив «Санди таймс» на кухонный стол, он подошел к лестнице и прокричал наверх, где спали его жена и дочь: – Вставайте, люди! Оладьи!

Замесил тесто, покрошил туда несколько яблок, купленных у Гранни Смита.

– Просыпайтесь, просыпайтесь! – кричал он. Когда никто так и не появился, он взбежал по лестнице к комнате дочери и постучал в дверь. В школе у Мэгги был длинный уик-энд, но ему не удавалось пока провести с ней даже несколько часов.

– Мэг! Вставай, руки поднимай! Труба зовет, мой юный друг!

Не услышав ответа, он приготовился вновь атаковать дверь. Но истошный визг дочери заставил его руку замереть в воздухе.

– К чертовой матери! – кричала она. – Убирайся отсюда! Оставь меня в покое!

– Послушай… – начал было Браун. Он был удивлен и обижен. Слова давались ему с трудом. – Слушай, Мэгги.

– Оставь меня! – девчонка была почти в истерике. – Оставь! Меня! В покое! Оставь меня в дерьмовом покое!

Ей было хорошо известно, что Браун не выносил, когда она употребляет такие слова.

– Открой дверь, Маргарет, – потребовал он и попытался сделать это сам, но дверь была заперта изнутри. Он дергал ручку, возмущаясь абсурдностью своего положения и вполне сознавая ее.

– Не разговаривай со мной на таком языке! – Гнев малолетней дочери ожесточил его. Он сжал губы в отчаянии.

Мэгги перешла на жалобное завывание:

– Пожалуйста! Уходи, пожалуйста.

– Нет, я не уйду. И разговаривать с дверью я тоже не буду.

Дверь большой спальни отворилась, и в холл вышла Энн в накинутом на плечи шерстяном халате.

– Оуэн, оставь ее. – Она подошла и взяла его за руку, все еще храня в себе нежность их прошлой ночи. – У Мэгги своего рода социальный кризис. Мне кажется, у нее неприятности из-за мальчиков. – Удерживая руки Оуэна в своих, она увела его от комнаты Мэгги.

– Мне жаль, – сказал Браун. – Но это не оправдание. Ты слышала, как она говорила?

– Пожалуйста, оставь ее, Оуэн. Я уверена, что она извинится. У бедняжки сейчас такое состояние.

– Бог с ней, – пробормотал он. – Я просто не знал, что она научилась таким словам.

– О, они все ими владеют. Она прибегает к ним, чтобы вырасти в твоих глазах.

Браун покорно шел за женой.

– Послушай, прими-ка душ, – предложила Энн. – Я приготовлю оладьи, а ты остынь под душем. Нельзя, чтобы у тебя было испорчено утро.

Браун врачевал под душем свои пострадавшие представления о пристойности и старался унять беспокойство по поводу своей единственной дочери, чье пребывание в джунглях молодой Америки наполняло его ужасом. «Сейчас трудно воспитывать детей, – думал он, – почти так же трудно, как это было в конце шестидесятых и все семидесятые годы». Браун возлагал на дочь большие надежды, и Мэгги росла исключительно послушным и воспитанным ребенком, гораздо больше настроенным на родителей, чем на своих сверстников. Все это, похоже, начало меняться, и женская гимназия в Новой Англии, куда они определили ее за огромную плату, ничего не могла поделать с этим. Это была гимназия, где училась ее мать, но Браун отпускал туда дочь с большой неохотой. Теперь ему начинало казаться, что там подобрались девочки непристойного поведения, от которых просто хотели избавиться родители. Наркотики там были более распространены, чем в бесплатных школах. Он старался не думать об этом. Для него была невыносимой мысль о страданиях дочери, находящейся на таком этапе своей жизни, когда у человека еще недостаточно ума, чтобы оградить себя от них.

Браун и Энн ели оладьи одни. Мэгги так и не вышла из своей комнаты.

– Мне следовало бы покатать ее на яхте, – предположил Браун.

– Но ведь лодка у тебя на Статене.

– Что ж, мы могли бы поехать туда.

– Вряд ли тебе хочется заниматься этим сегодня.

Браун не был настроен на морскую прогулку под парусом. Но ему не давало покоя чувство вины перед дочерью за то, что ее отдали в интернат и оставили там без родительской заботы.

– Сейчас у меня действительно нет настроения. Мне надо было взять ее в осенний поход.

– Ты думаешь? – не согласилась Энн. – Мне кажется, что у нее другое на уме.

Делать Брауну в этот день было нечего. Энн отправилась работать к себе в кабинет, который он оборудовал для нее. Она заканчивала статью в морской журнал. Мэгги тайком выбралась из комнаты и скрылась из дома. Сразу после полудня Браун надел плащ и собрался отправиться в офис. Проходя мимо, постучал к Энн.

– Тебе следовало бы сходить этим утром в церковь, – сказал он жене, – и молить Бога не понижать курс акций.

Они вместе посмеялись.

4

В такси по дороге из Ла-Гуардиа Стрикланд не мог избавиться от ощущения, что за ним следят. Еще в баре аэропорта Майами он заметил, что за ним наблюдает мужчина, севший в их самолет в Белизе. После Майами он перебрался в первый класс, но и здесь обнаружил того же самого длинного метиса – тот расположился в кресле через проход. Когда такси въезжало на мост Триборо, Стрикланд приметил «форд-фалкон», который прямо перед ним выехал с Гранд-Паркуэй. За рулем сидел темноволосый мужчина в солнцезащитных очках. Второй рядом с ним был как две капли воды похож на первого. Пока они ехали через мост, Стрикланд не спускал с них глаз, думая при этом, во всем полушарии вряд ли найдется зрелище более зловещее, чем являла собой эта пара крупных латиносов в «форде-фалконе». При виде них хотелось начать причитать. Когда «форд» проходил мимо них, чтобы съехать с федерального проезда на Сто шестнадцатую улицу, он отвернулся.

По дороге в деловую часть города Стрикланд бросил взгляд на шофера, которого звали, если верить означенному в лицензии на перевозку, Кязим Шокру. У него была совершенно лысая голова, островерхая, как снаряд, а в свирепых глазах полыхало пламя фанатизма или наркомании, а может, просто безумия.

– Ну ч… что, Кязим? – поинтересовался Стрикланд. – Нравится тебе Нью-Йорк?

Кязим Шокру уставился на него в зеркало с нескрываемой злостью.

– Нет? – Они свернули с Сорок восьмой улицы и углубились в джунгли центра. Стрикланд уже жалел, что завел этот разговор. – Тогда где же тебе нравится?

Шофер игнорировал его вопрос. Стрикланд обитал в Хеллз-Китчен, западнее Девятой авеню. Он вышел на углу, достал из багажника свой чемодан и расплатился с Кязимом. На дороге к нему подошел оборванец с пластмассовым стаканом в руке. Стрикланд хотел было бочком пройти мимо, но передумал и, вернувшись, наполнил его стакан мелкими монетами, которые надавали ему на сдачу в Центральной Америке.

Миновав входную металлическую дверь, он прислонился к аляповато-зеленой стене первого пролета и вызвал лифт. Неизменный лифтер, колумбиец Архимедео, при виде Стрикланда отступил назад, изобразив на лице крайнюю степень удивления.

– Эй, где это вы пропадали?

– В Атлантик-Сити, – сообщил Стрикланд.

– Да уж. – Архимедео уступил ему дорогу. – Я знаю, где вы были.

Стрикланд занимал в доме половину восьмого этажа, на котором когда-то располагалась фабрика музыкальных инструментов. У него были здесь оборудованы две монтажные комнаты и небольшой офис. Просторное чердачное помещение и было, собственно, жильем.

Из-за дверей его мастерской доносились звуки радио. Когда он постучал, к двери кто-то подошел и стал прислушиваться.

– Да, пожалуйста? – раздался наконец гнусавый голос, в котором явственно звучали нотки наглости.

– Это я, Херси. Открывай.

Загремел замок «медеко» с задвижкой, и перед Стрикландом предстал кланяющийся и потирающий руки Херси. Это был похожий на школьника неуклюжий и хлипкий юнец, которого Стрикланд взял себе в помощники.

– Добро пожаловать, мистер, – кривляясь, произнес Херси. Ему доставляло удовольствие изображать чудаковатого лаборанта из фильма ужасов. Впрочем, он вполне годился на эту роль.

– Что происходит? – спросил Стрикланд. – Пленка пришла вся?

– Думаю, вся. Сто восемьдесят роликов. На тридцать часов.

– Ты проявил ее?

– Ну конечно.

– Хорошо, – одобрил Стрикланд.

Он прошел на свой чердак, принял душ и переоделся, слушая одновременно сообщения, оставленные ему на автоответчике. Сплошная скукотища, у него не было настроения заниматься сейчас телефонными разговорами.

Вернувшись в монтажную, он застал Херси работающим за «стинбеком» под столь обожаемую молодежью современную музыку, от которой его бросало в дрожь.

– Выруби, Херси. Я хочу посмотреть, что я наработал.

– Момент истины, – провозгласил Херси и, подскочив, принял карикатурную позу лакейской услужливости.

– Правильно, истины, – подтвердил Стрикланд. Они уселись и стали смотреть отдельные куски хроники из документального фильма, снятого Стрикландом в Центральной Америке. Это были сцены политических сборищ, проводимых правящей партией, религиозных процессий и отправки добровольцев на уборку урожая. Были моменты, когда камера внимательно приглядывалась к трупам людей. Были виды, заснятые из дверцы летящего вертолета, догоняющего свою тень над саванной, и это чем-то напоминало Вьетнам. Фламинго, тысячами взлетающие над озером в горах, и доколумбовые руины, мрачные, таящие в себе смерть. Были также разного рода интервью.

– Господи Иисусе! – вырвалось у Херси, когда он смотрел на американского дипломата, пытавшегося объяснить происходящее. – Вы раскалываете их, как орехи.

– Я лишь подвожу их к этому, а раскалываются они сами, – усмехнулся Стрикланд. – Вот что я делаю.

На экране перед ними был брат премьер-министра, который говорил более чем странные вещи, пытаясь объяснять то, чего нельзя было объяснить камере.

Херси приглушенно хихикнул.

– Он что, не знает, что его снимают?

– Знает, конечно. Но в то же время как бы и не знает. Примерно через час Стрикланд нажал кнопку выключателя.

– Я смогу взять почти все, – обратился он к Херси. – Тут есть пикантный аромат настоящей вещи. За дело! – хлопнул он в ладоши.

– Я склоняю перед вами голову, мастер, – отозвался Херси.

Стрикланд подумал, как часто он и Херси оказывались настроенными на одну и ту же волну. Несносный до ужаса, Херси, однако, был поразительно одаренным профессионалом. Он мог редактировать, работать с камерой или писать звук и одновременно терпеть присутствие Стрикланда. Хозяин не мог нарадоваться на своего помощника.

– Они и без того одиозные фигуры, – восторгался Херси, – а перед камерой просто из кожи лезут, чтобы продемонстрировать это. Как вам удается такое?

– А ты не понимаешь, да? Ты что, действительно думаешь, что это я заставляю их казаться такими гадкими на экране? Как раз наоборот. Они сами охотно вываливают себя в дерьме, да так, что мне даже приходится отмывать их.

Умерив пыл, Херси снял очки и протер их.

– Тут совсем непросто отличить хороших людей от плохих.

– А вот это буду решать я. Когда научишься монтировать, наступит твоя очередь.

– Правда?

Собираясь уходить, Херси надел пиджак поверх своей черной футболки с восходящим солнцем на груди. Для солидности в переднем кармане он носил три шариковые ручки. Стригся он, как правило, в «Асторе» и предпочитал костюмы из миланской ткани.

– Как насчет этого Хайлана? – спросил он, направляясь к выходу. Хайлан был яхтсменом, о котором они собирались делать следующий фильм. Стрикланд уже назначил встречу с ним.

– Трудно сказать, – ответил Стрикланд. – С одной стороны, он наш патрон, а с другой, у него жестокое и примитивное лицо.

Смех Херси эхом прокатился за дверью.

Оставшись в монтажной, Стрикланд принялся просматривать еще один ролик, пропуская какие-то кадры и внимательно вглядываясь в другие. Сцены с птицами производили особое впечатление. Взлетающие фламинго, ласточки на кактусах, голуби и грифы на пальмах – он потерял счет пленке, изведенной на пернатых. Перед глазами возникали мифические и геральдические видения. Губы сами собой шептали: «Палома». Птицы были своеобразным символом страны.

Самыми непостижимыми были кадры с мертвецами. Трупы в фильме приковывали внимание не только потому, что они являлись наглядными свидетельствами драмы и насилия. Стрикланд задумался над тем, что мертвые всегда кажутся смирившимися со своей судьбой. Где бы ни настигла их смерть и как бы далеко ни зашел процесс разложения, их вид действует чуть ли не утешительно, как бы показывая, что если они смогли принять это со смирением, то тебе это тоже будет по силам.

Он поднялся в свое логово, достал марихуану и соорудил самокрутку. Потягивая кисловатый дурман, еще раз прогнал пленку, которую смотрел вместе с Херси. Интервью поразили его. Люди были лишены всякой осмотрительности. Он сидел за аппаратом, обхватив себя за плечи, и сотрясался от смеха. А воображение уже накладывало на экран тени мелькающих в беспорядке птиц, которые будут комментарием к лепету и неразберихе в стане людей. Предстоящая работа воодушевляла Стрикланда. «Какая работенка у тебя впереди, старина», – с удовольствием говорил он себе.

Поздно вечером, докуривая в кровати остатки марихуаны прошлогоднего урожая, он решил позвонить Памеле Коэстер, провинциальной субретке, которая удачно снялась три года назад в нашумевшем документальном фильме Стрикланда о жизни низов нью-йоркского общества. Время от времени он приглашал ее для различных услуг, и их отношения постепенно сделались постоянными.

– Привет, Памела, – сказал он, когда на другом конце раздался ее голос. – Старый дружок вернулся.

– Эй, старый дружок! – оживленно воскликнула Памела. – Когда приехал?

– Только что, – ответил Стрикланд. – Сегодня.

– Только что, – удивилась Памела, – и уже звонишь мне. Какой ты умница.

– Так что подгребай ко мне. И прихвати что-нибудь.

– Часа в два, может быть, в три, так пойдет? Правда, я не смогу остаться надолго. Мы посмотрим что-нибудь?

– Мы побеседуем, как обычно. Ты не могла бы чуть раньше?

– Угу-у, – задумчиво протянула Памела. – Мне, право, неудобно, и, пожалуйста, не сочти за вредность, но я вынуждена спросить номер твоей кредитной карточки. Ужасно, правда?

– Ради Бога, – пробормотал Стрикланд и, вынув кредитную карточку, продиктовал ей номер.

Через несколько часов, когда он уже видел во сне птиц, снизу позвонили и ему пришлось спуститься, чтобы открыть входную дверь.

– Эй, ты не меняешься, – заявила ему Памела. Она повернулась и, подав знак, отпустила такси, на котором приехала. – Позвонил сразу, как только вернулся.

На ней были черный берет, кожаная куртка с меховым воротником и дорогие ковбойские сапоги, расшитые затейливым узором. Берет, в сочетании с большими очками в оправе и кожаным портфелем в руках, придавал ей пристойный вид представительницы мира высокого искусства. В фильме Стрикланда она имела огромный успех благодаря своей необычной внешности, довольно хорошо поставленной речи и непохожести на привычный образ проститутки, сложившийся в кинематографе. «Изнанка жизни» – так он назвал фильм.

Пока они поднимались на лифте, Стрикланд спросил, что у нее нового.

– Я была дома. В Коннектикуте. Наблюдала, как мой отец готовится к смерти.

– Да-а? – не сдержал удивления Стрикланд – И что же он делает?

– Растит цветы, пишет письма в городской кладбищенский комитет.

– Ну надо же, какой молодчина!

– Ну, а ты был в Южной Америке, да? И как там? Все так же танцуют и промышляют кокаином?

– Птицы там великолепные.

Ей понравилась фраза, и она повторила ее.

– «Птицы там великолепные!» Ты витаешь в небесах, Стрикланд. Эй, мне правда неудобно из-за карточки, – добавила она. – Я должна была успокоить Людмилу.

Людмила, русская иммигрантка, владела туристическим бюро, где работала Памела. Бюро для нее было ступенькой наверх. Во времена, когда снимался фильм Стрикланда, ею вертел один отвратительный тип по имени Джуниор, которого все считали недостойным ее.

– Как там Джуниор? – спросил Стрикланд. – Я хочу знать все об этом.

– Правда? Хорошо. – Она засмеялась, радуясь возможности потешиться, и протянула Стрикланду пакетик с двумя унциями слежавшейся в ее портфеле марихуаны. Затем извинилась и прошла в ванную. Он мог представить, как ее пальцы шарят там в его шкафчике с лекарствами. Когда она вернулась, они прошли в кабинет Стрикланда. За его столом находилось огромное круглое окно с фирменным гербом музыкального фабриканта. Такое же окно было и в спальне. Над крышами Клинтона и Челси они могли видеть башни Всемирного торгового центра и даже несколько слабо мерцающих звезд на зимнем небе. Стрикланд закурил сигарету с марихуаной и включил магнитофон.

– Джуниор – конченый тип, – произнесла Памела. Перед магнитофоном ее охватило какое-то дикое возбуждение. – Он – параноик. Ему кажется, что, с тех пор как он снялся в твоем фильме, судьба отвернулась от него. Во всем этом он винит тебя.

– Но это же смешно, – удивился Стрикланд.

– Он часть моего прошлого. Теперь он все время твердит мне: «В тебе нет ни капли благодарности». – Она задержала дыхание на вдохе. – А я и соглашаюсь: «Правильно. К тебе – ни капли». Так что с ним, похоже, все кончено.

– Бедный Джуниор.

– Я слышала, что он курит крэк и подцепил какую-то заразу. То ли сифилис, то ли спид, как говорят его сучки. Во всяком случае, им это не нравится.

– Очень хорошо, Памела.

– Он хуже паршивого ниггера. Ему крышка. – Голос ее взвизгнул, а рука резко рубанула воздух, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба с Джуниором. – Да-а! Он стал кучей дерьма! Наконец-то мы выбрались из-под него! – кричала Памела. И вдруг, выйдя из роли на полуслове, спросила: – Ну как?

Стрикланд аплодировал, беззвучно сводя ладони.

– Чудесно, – одобрил он вполне серьезно. – Жаль, что этого нет в моем фильме.

– Ты, Стрикланд, – по-детски протянула она, – всегда пялишься на меня. Я чувствую это задом.

– Знаешь, что я вижу? – Стрикланд пропустил «зад» мимо ушей. – Я вижу, какие зеленые и холодные у тебя глаза.

– Не говори так. – Она закрыла глаза рукой.

«Как хищная рыба», – подумал он. Работа с ней была опасной, но он держал ситуацию под контролем.

– Как насчет того, чтобы я снял тебя на пленку, Памела?

– Нет, – захныкала она. – Хватит.

– Всего лишь видеокамерой.

– Что это будет? – жалобно спросила она. – Взгляд на проститутку? Нет! Хватит!

– Понимаешь, в чем дело, Памела. Из-за всех этих наркотиков, которыми ты пичкаешь себя без разбора, в голове у тебя невообразимая каша. Я хочу опять снять тебя в фильме, старушка.

Она вновь надула губы.

– Нет.

– Может быть, мне надо запугать тебя? Может быть, мне называть тебя сукой?

Памела стиснула зубы и затрясла головой.

– Может, мне следует сказать: «Погнали, сука!» Заорать на тебя. Может быть, тогда мы сможем работать.

Она отвернулась.

– Связать тебя, что ли? Ты ведь любишь подобные штучки.

Она счастливо, как ребенок, заулыбалась, от страданий не осталось следа. Ему все же удалось развеселить ее.

– Стрикланд! – в ее голосе уже чувствовалась нежность. – Рон, черт тебя побери!

– Ты пойми, я предлагаю тебе картину, которая будет полностью твоей. Мне хочется смешать в фильме все жанры и приемы. И все будет о тебе. Назову фильм «Памела». Не находишь, что это было бы здорово?

– Я не верю.

– Ах! – воскликнул Стрикланд. – Тогда ты глубоко ошибаешься. Потому что я никогда не шучу по поводу своих замыслов.

– Правда?

– Памела, как мне убедить тебя?

– Послушай, Рон, – она вдруг переменила тему. – Мне, правда, жаль, что я взяла с тебя деньги. Ты даже представить не можешь, с какими ужасными людьми мне приходится иметь дело.

– Я никогда не против того, чтобы заплатить за разговор, – заверил ее Стрикланд. – Я не плачу только за секс.

Она поджала губы и состроила скорбную мину.

– Тебе не нравится секс, Рон?

– Ну что ты! – засмеялся Стрикланд. – Секс есть секс.

Она опять отправилась в ванную. Пока она чем-то там занималась, Стрикланд рылся в своих запасах, стараясь найти что-нибудь такое, что могло бы поразить ее воображение. В нижнем ящике шкафа с бумагами ему попалась древняя запись радиобеседы, в которой он принимал участие еще будучи ребенком. Чтобы раздобыть эту вещь, ему пришлось немало попотеть в позапрошлом году. «Жаль до чертиков, но все же запущу», – подумал он и, сдув пыль, поставил бобину на магнитофон.

Памела вышла из ванной с румянцем на лице и повлажневшими губами.

– Мне надо идти, – объявила было она, но тут же навострила ушки. – Эй, что это, Стрикланд?

Они слушали мягкий говор покойной матери Стрикланда, рассказывавшей о том, как она заботится об образовании молодого поколения. В репликах ведущего слышался стародавний сельский акцент и угадывалась давно исчезнувшая манера разговора, со скрытыми интонациями и переходами. Стрикланд услышал свой собственный детский голосок.

Памела слушала, раскрыв рот.

– Что это? – живо спросила она.

– Это надо долго объяснять, – заметил он.

«Я хочу поблагодарить всех здешних л… л… людей за помощь нам», – произнес детский голос Стрикланда.

– Кто это, Рон?

– Это старое радио, Памела. Голос принадлежит мне. Женщина – моя покойная мать.

– Что? – вырвалось у нее.

Он вдруг устал от этой затеи. На самом деле идея была не такой уж блестящей. Только идиот мог предположить в ней подходящую слушательницу. Он остановил запись.

– Она была сделана в старой студии чуть севернее Нью-Амстердама, – устало пояснил он. – Всего в к… к… квартале отсюда. Мы с матерью были нищими и побирались на улицах. Это было «Шоу Макса Льюиса». Люди звонили во время передачи и предлагали нам кто доллар, кто пару.

Она смотрела на него с отвисшей челюстью.

– Что мне еще сказать тебе? Все это происходило, когда тебя еще не было на свете.

– Но это же потрясающе, Стрикланд. Ты и твоя мама, да?

– Я и моя мама.

– Это так прелестно. Вы двое на радио. Кто бы мог подумать, что у тебя была мать?

– Знаешь, Памела, – сказал Стрикланд, – есть такая старая театральная поговорка: легче умереть, чем сыграть комедию.

Она уставилась на него.

– Это угроза! – Она, похоже, была довольна. – Ты угрожаешь мне.

– Чепуха.

– Я не боюсь тебя, ты знаешь.

– Да, я знаю.

– Ты правда намерен сделать картину, где буду только я?

– Да, – подтвердил он, запасаясь терпением. – Это будет мое следующее детище.

– Где буду только я? Дальние планы? Крупные планы? И ничего, кроме меня?

– Они назовут ее «Памела».

– Это звучит авангардистски.

Стрикланд скромно пожал плечами.

– Я не знаю, – колебалась она. – Я не знаю, что делать. Можно, я посмотрю свои фрагменты?

– Я думал, что тебе н… н… надо идти.

– Ну пожалуйста, – взмолилась она, и ему не оставалось ничего другого, как поставить подборку отходов от монтажа «Изнанки жизни», созданную специально для ее созерцания. Он оставил ее в кабинете наблюдать себя на «стинбеке».

Вернувшись на свой жилой чердак, он сбросил ботинки и рухнул в кровать. Из монтажной, где Памела смотрела себя в фильме, доносились визги и возгласы, перемежаемые громкими стонами, которые, достигнув пика, переходили в сплошное завывание.

«Интересно, – думал Стрикланд, – а можно ли вообще сделать еще одну документальную картину на одной Памеле». Ему всегда хотелось попробовать снять такой фильм – об одном человеке. «С ней, – подумал он, – это будет нелегко. Как продраться сквозь эти полчища слов с жестами и обнаружить блестящего зверька внутри? Как вытащить его, оглушенного и дрожащего, на свет Божий? Но зато какой бесценный урок получит мир, взглянув на то, что таит в себе лишенный воздуха внутренний мир всего лишь одной конкретной проститутки. Это будет похлеще, чем ваши фильмы о кладбищах для любимых кошек. Не Меньшим будет смущение при виде того, что кишит в ее черепной коробке. Тени этого лягут на ее приятное лицо и станут видны всем».

Но его могут обвинить в том, что он повторяется. «Опять проститутки». Ведь чаще всего они не понимают того, что смотрят.

Тяжелые раздумья Стрикланда уступили место такой же тяжелой дреме. Вскоре он очнулся и увидел в своем жилище Памелу. Она стояла у окна, приблизив лицо к стеклу. В небе над Нью-Йорком занимался рассвет. В слабом утреннем сиянии на ее лице трепетало по-детски чистое выражение. «Она стоит там, – подумал он, – и смотрит на мир так, словно надеется, что утренний свет спасет ее». Игра света и тени на ее лице делала его еще более преисполненным надежды и ожидания. Зрелище было захватывающим, и он подумал о том, как бы пригвоздить его в кадре.

Памела обернулась и поймала его взгляд.

– Посмотри, – попросила она, – это рассвет. Нельзя ли немного музыки?

Он посмотрел на нее и промолчал.

– Мне холодно, – пожаловалась она – Можно я сяду на кровать?

– Нет, – ответил он. – И тебе вовсе не холодно.

– Ох, – вздохнула она, – какая же ты крыса, Стрикланд.

Перед ним вновь было испещренное прожилками лицо наркоманки с той самой отрешенной, мерзкой и деревянной улыбкой во весь рот. Но сквозь него все равно проглядывало подлинное отчаяние. Проститутка утром, с вожделением взирающая на постель.

– Ты крыса, Рон. – Она играла в игрушки. – Неужели ты не подойдешь и не возьмешь меня за руку?

– Памела, куколка, что ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы кто-нибудь взял меня за руку, – объявила она.

«Нет сомнений, что ей этого хочется», – подумал он. Глаза ее зияли пустотой, и вся она казалась печальной и потерянной в своей беззащитности. Таким уж для нее было это время суток.

– Дай мне отдохнуть, – попросил он.

5

Браун провел вторую половину воскресного дня на работе, за чтением, среди привычного беспорядка своего кабинета. Он был вторым лицом в местном отделении брокерской компании и его главным сочинителем; все, что требовалось фирме в прозе от рекламных буклетов до писем с требованием уплаты долга, выходило из-под пера Брауна. Он писал тексты к рекламным видеороликам, и сам снимался в них. Он также представлял фирму на выставках и морских салонах по всей стране. Ему платили более высокую зарплату, чем другим брокерам, правда, он получал меньше комиссионных. Тем не менее Брауна не оставляло беспокойство: он опасался, что в один прекрасный день руководство компании сочтет его услуги излишними.

Сейчас он читал книгу капитана Джона Вуда «К истокам Оксуса» 1920 года издания, впервые увидевшую свет в Лондоне еще в 1875 году. Он был полностью поглощен ею.

Ранним утром следующего дня его автомобиль был первым на стоянке представительства «Алтан» недалеко от Зунда. В витрине демонстрационного зала была выставлена до блеска надраенная шестидесятифутовая моторная яхта. Браун открыл своим ключом входную дверь офиса и прошел к себе в кабинет.

Управляющий отделением Росс должен был появиться только к полудню, и Брауну пришлось заняться его делами. Вскоре он проводил переговоры между владельцем и потенциальным покупателем пятидесятифутового яла. Часам к одиннадцати звонки прекратились. Затем позвонил владелец яла и снизил цену на двадцать тысяч.

– Но почему? – спросил Браун. – Вы уже сбросили целую двадцатку. Вам надо остановиться. Я уверен, что он согласится на такую цену.

– Сдается мне, что вы не понимаете. – В голосе мужчины чувствовалось странное возбуждение и слышались какие-то нервные нотки. – В таком разе и не надо ничего понимать. Просто перегоните ему проклятую посудину и все. Заметано?

Браун был задет. Еще один желторотый делец с вульгарным жаргоном желает прослыть пиратом в соленом мире больших лодок. Это всегда вызывало у него отвращение. Он позвонил в офис покупателя, но коммутатор был занят и продолжал оставаться в таком состоянии все время ленча.

В час позвонил Росс и попросил сходить вместо него на деловую встречу с клиентом, которая у него была назначена в Сити-Айленд. Браун, естественно, согласился. Он записал кое-что из того, что ему было продиктовано по телефону, собрал необходимые бумаги и приготовился ехать. Когда он уже надевал куртку, до него вдруг дошло, что на рынке происходит что-то неладное. Но наблюдавшийся в пятницу взлет был настолько убедительным, что он вновь предпочел не беспокоиться на этот счет.

Оуэн позвонил своему агенту в валютную брокерскую компанию. Коммутатор и там был занят. В коридоре ему попался один из молодых брокеров Дейв Джерниган, круглолицый блондин с вечно смущенной улыбкой.

Жена Джернигана была биржевым маклером. Как-то они с Энн обедали с Джерниганами, и Дейв продемонстрировал им своего прелестного четырехлетнего сынишку, который мило шепелявил и оглушительно хохотал. И его папа смущенно спрашивал у Браунов: «Что делать с ребенком, у которого такой ужасный смех?»

Возвращаясь домой, Брауны шутили по поводу уроков смеха, академий смеха, французских гувернеров, обучающих приличному смеху. Но смех и в самом деле показался Брауну ужасным. «Дух эпохи», – заметил он тогда.

– Какие новости на рынке? – спросил Браун своего молодого приятеля.

– А вы не знаете? – удивился Джерниган. – Это было интересное утро.

– Пошел вниз?

– Без всяких сомнений. Черта осталась позади.

– Это довольно странно.

Улыбка Джернигана только подчеркивала серьезность положения, Он был бледен, и ему явно было трудно дышать. Он ответил не сразу:

– Да. Это как-то необычно.

На причале в Сити-Айленд клиента Росса не оказалось. Стоял теплый солнечный зимний день. Среди швартовочных буев плавала пара лебедей, перепачканных мазутом. Браун мерил шагами настил перед зданием морского клуба в течение часа. Клиент так и не появился. Купив у торговца на улице хот-дог, он поехал в свой офис, включив в машине радиоприемник. В новостях сообщили о падении индекса Доу на пятьдесят пунктов.

В офисе он застал одного лишь Джернигана, говорившего по телефону. Положив трубку, он заглянул в кабинет Брауна.

– Звонила ваша жена.

– Просила передать что-нибудь?

Джерниган отрицательно покачал головой.

– Все разошлись по домам. Мы отключили коммутатор.

Браун вновь позвонил своему брокеру, но линия была по-прежнему занята.

Этим вечером Браун должен был принять участие в семинаре на тему «Все о продажах и качестве товаров». Он отправился туда, не заезжая домой, но оказалось, что первая лекция отменена. Браун и молодой бородач из Шотландии оказались единственными, кто появился здесь. На пару с шотландцем он пошел выпить кофе.

Молодого человека звали Огилви, и он работал на компанию «Пепсико», которая направила его в надежде перенять кое-какие методы для обеспечения качества своей продукции. Лицо Огилви полыхало гневом и, похоже, не только из-за падения курса на рынке и отмены лекции.

– Все это спек-уляция, – жаловался он, когда они сидели за стойкой «Формика» и пили кофе без кофеина. Его голос надломился на слове, как будто это была какая-то богопротивная ересь. – И абсолютно непродуктивная.

Всеобщее смятение и возбуждение вызывали у Брауна какое-то нездоровое веселье. Ему было смешно слушать шотландское хныканье Огилви.

– Может быть, – подсказал он молодому человеку, – героическая эпоха буржуазии закончилась.

Это замечание еще более омрачило шотландца.

– Вы что, социалист?

– Нет, – засмеялся Браун, – просто шучу.

Огилви изучающе посмотрел на него.

– Ну и ублюдки же они! – Его гнев не проходил. – Сами не хотят работать и не хотят, чтобы работал ты. Они презирают тех, кто занят производительным трудом.

– Как торговец, я не могу не согласиться с вами.

– Сам я инженер по образованию, – сообщил Огилви.

Браун поразмышлял над ответом, но промолчал. Уходя, он испытывал чувство облегчения. По дороге домой его мысли больше занимал этот короткий безрезультатный разговор, чем страхи, связанные с паникой на рынке. «Героическая эпоха буржуазии закончена, – думал он, – а вместе с ней пришел конец и социализму».

Когда он пришел домой, его жена и дочь смотрели вечерний выпуск экономических новостей.

– Что нового? – спросил он.

Энн повернула к нему лицо, и он увидел, что жена расстроена. Она лишь пожала плечами и не стала вдаваться в подробности в присутствии Мэгги.

– Рынок в ужасном состоянии. У них даже нет до сих пор точных цифр.

– Правда, – возбужденно добавила Мэгги. – Акции полностью обесценены.

Он засмеялся, но умолк, вспомнив, что формально они с Мэгги в ссоре.

– Иди заканчивай свои уроки, – велела Энн дочери. – Тебе завтра отправляться ранним поездом.

Когда он готовил себе сандвич с поджаренной ветчиной и сыром, ему вспомнилось, как Мэгги, еще совсем малышка, с гордостью сооружала ему такой сандвич по своей книге для маленьких хозяек и громко называла его croque-monsieur.

Он присел за кухонный стол, чтобы поесть. Энн вошла неслышно и прислонилась к перегородке.

– Мэгги меня беспокоит, – ответил он на ее внимательный взгляд.

– Конечно. – Энн согласно кивнула. – У нее сейчас такой трудный возраст. И ты много значишь в ее жизни.

– Надеюсь, она извинится до своего отъезда, – устало произнес он.

– Она написала тебе записку. И очень переживает вашу ссору.

– Наша Мэгги… – тихо проговорил он, убирая со стола. – Она больше, чем жизнь.

Составив тарелки в раковину, Браун обернулся и увидел, что жена стоит на прежнем месте, крепко сжав губы, и крутит на пальце обручальное кольцо.

– Ты чем-то расстроена, Энн.

Она натянуто улыбнулась и безвольно уронила руки. – Это всего лишь деньги, верно?

– Верно, – подтвердил он.

– Завтра нам начнут звонить.

В течение нескольких лет она приобретала надежные акции через своего брата и получала прибыль там, где другие оказывались в убытке. Браун высоко ценил ее деловые качества. Но сейчас его беспокоили не цифры.

– «Черный понедельник» ничему не научил нас. Это мое упущение.

Помолчав, она заговорила о главном, что ее волновало:

– Я не стану забирать Мэгги из школы. Если будет необходимо, я обращусь к отцу.

– Может быть, и не дойдет до этого.

– Думаешь, не дойдет?

– Мы пережили кризис восемьдесят седьмого, – напомнил он. – И пережили бы его легче, если бы не паниковали. Поживем – увидим.

Она налила себе стакан вина.

– Ты хочешь сказать, что предупреждал меня? – спросила она.

– Я не собираюсь ничего говорить. Ни слова.

– Это скажет отец.

– Пусть он говорит все, что хочет. Скажи ему, что это была моя идея. Он не может думать обо мне хуже, чем думает.

– Не такого уж он плохого мнения о тебе. Он считает, что ты хороший кормилец.

– Честно говоря, Энни, мне совершенно наплевать на то, что он считает.

Она стояла в дверях кухни, прижавшись лбом к косяку. Он подошел к ней и попытался заставить ее посмотреть на него. Она повернула к нему покрасневшее от выпитого вина лицо и закрыла глаза.

– Мне так стыдно. Я чувствую себя такой глупой.

– Мы же договорились, не так ли? Что это всего-навсего деньги.

Брауна поражала собственная беззаботность. Неизвестно почему, он начисто был лишен ощущений, которые испытывают те, кто проигрался на бирже.

– Наш проигрыш может оказаться очень крупным. – Она пыталась объяснить ему, что же произошло. – Нам придется срочно выплатить деньги. Мы будем вынуждены взять кредит и сократить расходы.

– Давай отложим это до завтрашнего утра, – предложил он легко. – На сегодня с меня достаточно.

– Больше никогда в жизни, – торжественно произнесла Энн. – Я клянусь.

– Забудь об этом, Энни, это позади. Мы начнем сначала.

Вернувшись на кухню, он налил ей еще вина, плеснул немного и себе. Обычно он не пил спиртного.

– Расслабься, Энни, и не печалься. – Он прикоснулся к ее стакану.

У нее хлынули слезы из глаз. Он тронул ее плечо и вдруг понял, что она хочет остаться одна. Он поставил свой стакан и вышел из кухни.

На ночном столике в их спальне лежала смешная открытка серии «Давай дружить», из тех, что продаются в каждом магазине канцелярских товаров. Два маленьких человекоподобных существа катили на драндулете в сторону заката. В центре стояла надпись: «Друзья навсегда!», а ниже рукой Мэгги написано: «Папе, с любовью и извинениями». К открытке прилагалась красная роза. «Несколько отвлеченное послание», – подумал Оуэн.

Он подошел к комнате дочери и постучал в дверь. Звучавшая запись «Мегадет» оборвалась, и дверь открылась.

– Едва ли кто-то еще посылает мне теперь цветы, – он шагнул за порог. – Итак, мы опять друзья?

Мэгги отводила взгляд и больше не пыталась быть дерзким ребенком.

– Да, – прошептала она.

Слегка поддразнивая ее, он пытался заглянуть ей в глаза. Она же по-прежнему избегала смотреть на него и едва сдерживала слезы. Он прижал ее к себе и почувствовал, как она превратилась в каменную статую. «Дочь короля Мидаса, – пришло ему в голову, – только без позолоты».

– В следующем месяце, – он улыбнулся и отпустил ее, – мы сходим в плавание. Как ты смотришь на это?

Она кивнула в полном замешательстве.

– Во всяком случае, мы еще увидимся утром. – Он закрыл дверь, и через секунду у Мэгги снова зазвучала «Мегадет».

В большой спальне он немного посидел перед телевизором. По бесплатному телеканалу показывали документальный фильм о Кубе. Сама по себе Куба представала в нем весьма привлекательной. В идеале она казалась тем местом, где утробный эгоизм не ставился во главу угла. Люди там могли прожить свою жизнь во имя чего-то большего, чем просто их собственная персона. Судя по фильму и бедность и покорность там ценятся так же высоко, как послушание в католическом пансионе.

Он все еще смотрел этот фильм, когда Энн поднялась наверх.

– Разве недостаточно неприятностей? – Она была раздражена. – Неужели в довершение ко всему я должна еще смотреть на Фиделя Кастро?

– А не отправиться ли нам жить на Кубу, Энни? Если наши потери столь невыносимы. Конечно, ты не сможешь играть там на бирже.

– Это не смешно. – Она не приняла шутки. – Я пыталась найти выход из положения, поскольку это моя вина. Не издевайся надо мной, пожалуйста.

– Прости. – Он нажал кнопку дистанционного управления и выключил телевизор. – Я весь день занимался с клиентами и совершенно измочален.

Она присела на край кровати и рассматривала себя в зеркале.

– И что они говорят? Твои клиенты?

Он слабо улыбнулся.

– Мои клиенты купаются в роскоши и могут позволить себе покрасоваться под напором обстоятельств.

– И я тоже могу себе позволить. – Энн продолжала глядеть в зеркало.

– Я говорил тебе, что Базз Уорд уходит в отставку?

– Нет.

– Он собирается стать священником.

– У него получится – Она не удивилась. – Он просто создан для этого.

И в эту ночь Браун не мог уснуть. Рассвет застал его сидящим рядом со своей спящей женой. Книга «К истокам Оксуса» лежала раскрытой у него на коленях, но в голове почему-то крутился тот документальный фильм о Кубе. По улице медленно прокатил автомобиль, оглашая ее включенной на полную мощность заезженной записью.

Фильм ничем не отличался от множества других, раздражавших Брауна своим левым уклоном. Но отраженная в нем мечта об идеальной стране, которая могла бы приютить человека и одновременно наполнить смыслом его существование, увлекала его. Может быть, потому, что собственная страна, похоже, подвела его в этом отношении. Мысль, что такое место может где-то существовать, согревала. Пусть это даже приют врага. Хотя он, конечно же, понимал: на самом деле такого места на земле нет.

«Война никогда не будет начата, потому что враг оказался мнимым, – думал он уже сквозь дрему, – все альтернативы были ложными. И это не так уж плохо».

Но что-то все же было утрачено. Что до него, он устал жить для себя и тех, кто был его продолжением. Такое существование становилось невозможным. Пустым и невозможным. Ему хотелось большего.

Базз Уорд сказал: «Мне нужно немного любви в жизни». «Из Уорда, – подумал Браун, – получится хороший священник. Как из всякого достойного человека, который хочет проникнуть в тайны души. А что же со мной?» Это был как раз тот вопрос, от которого он старался уйти. На мгновение он ощутил себя стоящим у края кромешной тьмы, прислушивающимся к ветру и внимающим безмолвию. Остаться в таком месте у него не хватило бы смелости.

Он вспомнил, как ходил, чувствуя себя странником, по пустынному вокзалу. И на какое-то мгновение ощутил себя странником сейчас, в своем собственном доме, в своей собственной постели, рядом со своей собственной женщиной. Вот только у него не было свободы, которой обладает каждый странник. Там, где кончалась тьма, ему грезилась свобода. Там начинались светлые просторы. Там – победа. За это стоило воевать. И такую войну никто не счел бы неправедной. Только она могла облегчить бремя существования и дать возможность свободно вздохнуть. Без этого вся его жизнь была бы только шагом к тому, чего ему не дано увидеть.

6

Непродолжительный сон Стрикланда прервал телефонный звонок. Сквозь серые тучи на Манхэттен падали косые лучи утреннего солнца. Памела, навестившая его прошлой ночью, ушла.

Он взял трубку и, сказав: «Подождите на линии», поспешил к дверям студии, чтобы закрыть их на дополнительную задвижку. Возвращаясь в спальню, он огляделся, гадая, не стянула ли что-нибудь его ночная гостья. Вчера он слишком устал, чтобы проводить ее до выхода. Памела в основном усвоила, что в отношении его имущества надо сдерживать свои вездесущие пальчики. Но однажды он все же поймал ее с шеститысячным телевиком в руках.

– Да, – сказал Стрикланд звонившему. Он стоял в высоком окне, натягивая штаны и щурясь от солнца. Трубка приветствовала его звонким молодым голосом.

– С вами будет говорить миссис Маннинг из «Хайлан».

– Прекрасно. – Стрикланд сел на кровать и потянулся за сигаретой и своим досье в скоросшивателе «Ролодекс».

– Господин Стрикланд, – произнес голос, принадлежавший женщине постарше, – это миссис Маннинг из «Хайлан».

Люди из «Хайлан» имели склонность преподносить свои фамилии как приставку к названию фирмы. Такая манера вызывала в памяти туманные долины и кельтскую геральдику.

– Как поживаете, миссис Маннинг?

– Просто великолепно. Вы будете у нас сегодня?

– Да, мэм. У меня же назначена встреча.

– Сам господин Хайлан не сможет участвовать в ней, – сообщила ему миссис Маннинг. – Но мы подготовили программу.

Стрикланд решил не принимать это известие близко к сердцу, но оно, тем не менее, стало причиной его первого заикания за день.

– Но, мэм, – начал он и запнулся на следующем предложении. – Я… я вернулся на неделю раньше, чтобы встретиться с господином Хайланом. Мы договорились об этом несколько месяцев назад.

– Все будет хорошо, – заверила его миссис Маннинг. – Мы все отдадим в ваши руки.

Необычное обещание заинтриговало его. Он ждал, что она скажет дальше.

– Мы покажем вам «Царство теней», – кокетливо продолжила она. – Мы устроим вам целую экскурсию. Вы сможете посмотреть пленки. Алло, господин Стрикланд?

– Да, мадам.

– Не сомневайтесь, – заверила она. – Вы неплохо проведете время.

– Я и так неплохо провожу время, – сообщил он ей, прежде чем положить трубку.

Стрикланд держал свой автомобиль на втором уровне причального сооружения на Гудзоне. Такая стоянка в центре города обходилась ему почти даром, к тому же была удобной и безопасной. Он ездил на «порше» 1963 года. Корпус уже разъедала ржавчина, но темная кожаная обивка салона была весьма элегантной, а двигатель заработал, как прусский солдат, после первого поворота ключа, так что Стрикланд даже удовлетворенно присвистнул.

У турникета при выезде на Двенадцатую авеню он заплатил за стоянку нечесаному молодому испанцу карибского происхождения.

– Я ищу складское помещение, – обратился к нему Стрикланд. – Я бы хотел поговорить об аренде не слишком большой площади.

Стрикланд хотел арендовать помещение у той же портовой администрации, в чьем ведении находилась стоянка, он чувствовал, что здесь умеют оберегать собственность от всяких посягательств. Испанец дал ему карточку с номером телефона.

Направляясь вдоль реки, вверх по ее течению, он думал о Мэтью Хайлане, молодом и богатом искателе приключений, нанявшем его снять фильм о своем очередном вояже. Стрикланд собрал целое досье на Хайлана: статьи из «Форчун», восхитительные профили в изданиях по парусному спорту, умопомрачительная реклама из еженедельников, язвительные анекдоты из светских журналов. В свои сорок четыре Хайлан был сказочно богат. Унаследовав бостонский похоронный бизнес, стоивший не меньше двух миллионов, он прибрал к рукам на северном побережье неимоверно разросшуюся индустрию развлечений. Не оставил он без своего влияния и торговлю недвижимостью. Хайлан производил впечатление тщеславного и наглого миллионера в самом вульгарном понимании этого слова. Холост, экстравагантен в одежде и, очевидно, гетеросексуален. Ему нравилось играть роли. Особенно его привлекал образ «морского волка». В собранных материалах не содержалось ничего, что поразило бы воображение Стрикланда Хайлан из «Хайлана» был похож на многих других.

Внешность Хайлана была характерной Тяжелый подбородок, часто выпячиваемый карикатуристами Плотоядные глаза навыкате Крупный рот гурмана и выпивохи. Впрочем, Стрикланд не имел пока возможности наблюдать это лицо в движении.

Он добрался до штаб-квартиры «Хайлан» за полчаса с небольшим. Она занимала старинное поместье со странным названием «Царство теней», расположенное на правом берегу реки, напротив холма Платтсвег, напоминающего по форме сахарную голову Центральная усадьба – огромный дом с многочисленными резными подпорками и украшениями – была построена в середине девятнадцатого века по эксцентричному проекту разочарованной матроны, которая извела все нечестно нажитое состояние своего мужа на возведение этого монстра. Концы крыши резко загибались кверху, напоминая молельню викингов. Леди-основательница назвала поместье «Царством теней» из-за того, что окружающие его холмы преграждали путь солнечному свету и отбрасывали разнообразные причудливые тени, которые она любила наблюдать. Пространство над рекой, однако, было залито ярким светом и открывало грандиозный вид вверх и вниз по Гудзону.

Старинное здание имело, однако, вполне современную приемную с деревянными панелями и охранником за круглым столом. Стоило Стрикланду войти и назваться, как к нему тут же поспешила миссис Маннинг, симпатичная и довольно колоритная женщина лет сорока, несомненно принадлежащая к высшему обществу.

– Господин Стрикланд! – воскликнула она. – Я Джойс Маннинг. Добро пожаловать в «Хайлан».

– Благодарю вас, мэм, – скромно произнес Стрикланд.

– Очень жаль, что у Мэтти так все получилось. Встреча с вами доставила бы ему огромное удовольствие. Ведь он большой поклонник вашего выдающегося таланта.

– Да, – согласился Стрикланд. – Очень жаль.

– Он просто не смог. Сейчас такая неразбериха вокруг.

– А что так?

– Совещания. Приезды и отъезды. Всевозможные экскурсии.

Стрикланд вежливо улыбнулся.

Джойс Маннинг проводила его к человеку, чья фамилия – Торн – часто мелькала в серьезных публикациях о «Хайлан». По слухам, вице-президент корпорации Гарри Торн, круто проявивший себя в бостонских войнах за строительные подряды, был ментором и компаньоном Хайлана. Журналисты любили противопоставлять зловещую манеру Торна простецкой словоохотливости его молодого приятеля.

Торн, энергичный шестидесятилетний мужчина неприятной наружности, принял Стрикланда в кабинете Мэтью Хайлана. На его лице нельзя было заметить ничего, кроме функционально необходимого в данный момент. Нетерпеливый косой взгляд, безгубая псевдоулыбка и нескрываемая скука в глазах. «Выдающийся головорез», – решил Стрикланд. Белоснежная рубаха и костюм Торна, хотя и великолепного покроя, больше подошли бы покойнику.

– Как делишки? – с едва заметной усмешкой спросил он. Его голос напоминал крик чаек над Индийской верфью. По этой манере Стрикланд без труда узнал в нем человека, для которого документальные фильмы значили не больше, чем сувенирные салфетки или воздушные шарики. У таких на уме совершенно другие вещи. «Кроме того, – подумал Стрикланд, – Торн выглядит явно уставшим и раздраженным, словно наша встреча доставляет ему особое беспокойство». Стрикланд предпочел не обижаться.

– Лучше не бывает, сэр. А как у вас?

Джойс Маннинг поспешила вмешаться в разговор, чтобы разрядить напряжение.

– Гарри, – решительно заявила она, – вы должны позволить господину Стрикланду полюбоваться видом из кабинета Мэтти. Возможно, он захочет использовать его.

Торн уставился на нее.

– Использовать?

Она засмеялась.

– В фильме, Гарри.

Торн поджал губы и отступил в сторону. Обойдя его, Стрикланд стал осматривать кабинет, огромный, с высоченными потолками. Раньше здесь, очевидно, был зал для торжественных приемов. Из окон открывался великолепный вид на реку, по стенам висели удачно подобранные акварели, полы из ценных пород дерева покрывали ковры, сотканные индейцами навахо. На светлых полках вдоль каждой стены размещались фотографии великолепных яхт и образцы гончарного искусства Акома.

Рабочий стол, сдвинутый в сторону, стоял сиротливо, словно боялся оскорбить своим видом богатую обстановку кабинета. Маленький, изготовленный из неопределенных сортов дерева, захламленный и жалкий, он мог бы принадлежать какому-нибудь мелкому чиновнику или бухгалтеру. Возле него у Стрикланда сложилось самое первое четкое представление о «Хайлан корпорейшн» как о нездоровом и безрадостном заведении, заброшенном своим хозяином. Дела в нем, должно быть, шли из рук вон плохо. Он стал обходить кабинет, прикидывая, как его лучше запечатлеть на пленке.

– У вас еще не было возможности посмотреть фильмы господина Стрикланда? – спросила Джойс у Гарри Торна. – Не показать ли вам что-нибудь?

Гарри, с раздражением наблюдавший, как Стрикланд расхаживает по кабинету, отказался от предложения. Стрикланд повернулся к нему.

– Очень плохо, господин Торн, что отсутствует ваш мистер Хайлан. Это было бы полезно и конструктивно для дела, если вы понимаете, что я имею в виду. Мне бы очень хотелось поговорить с… с…

Торн равнодушно наблюдал, как Стрикланд бьется над тем, чтобы закончить фразу.

– Нам бы тоже очень хотелось поговорить с ним, – сказал наконец Торн. – Но у него и для нас совершенно нет времени сегодня. – Он повернулся к Джойс Маннинг. – Не так ли, Джойс?

У секретарши вырвался легкий смешок.

– Раз уж я здесь, – улыбнулся и Стрикланд, – хотелось бы знать, что вы можете предложить мне.

– Как насчет ленча? – спросила Джойс Маннинг. Торн посмотрел на часы.

– Я обойдусь без ленча, – продолжая улыбаться, ответил Стрикланд. – Я здесь, чтобы работать.

– Покажите ему лодочное хозяйство, – посоветовал Торн. – Покажите яхту. И скажите, чтобы ко мне зашел Ливингстон.

Стрикланд и Джойс Маннинг вышли в приемную. Здесь, за дверями кабинета, безмолвно толпилась дюжина богато одетых мужчин и женщин с угрюмыми, напыщенными лицами. «Размеры корпорации могли бы представлять интерес, – подумал Стрикланд, оглядывая ожидающих. – Десять мужчин, две женщины…»

Направляясь за миссис Маннинг к эллингу на реке, он смотрел, как по обширным лужайкам кочевали тени скользивших по небу туч, столь милые сердцу основательницы поместья.

А в главном здании Гарри Торн смотрел, как в кабинет Мэтью Хайлана входили служащие корпорации. Ливингстон, его правая рука, стоял рядом – краснолицый, потный и настолько же переполненный жизнелюбием, насколько Торн – желчью.

– Подравняйтесь, – распорядился Торн.

На некоторых лицах мелькнули печальные улыбки.

– Что за куча зомбированных истуканов? – Торн обвел взглядом собравшихся. – А, Ливингстон?

Ливингстон вздохнул.

– Мы исходим из следующего, – провозгласил Торн, когда они выстроились в шеренгу. – Все мы здесь экзистенциалисты. Мы идем вперед. – Он вытянул руну, изогнув ее в запястье, словно форвард в футболе, показывающий, что он владеет мячом. – Мы мобильны. Мы находимся в движении. Мы идем к цели.

Присутствующие несколько оживились. Раздались жидкие аплодисменты.

– Как вы скоро убедитесь, – продолжал Гарри, – я проинформировал прессу о том, что мы активно занимаемся бизнесом и рассчитываем, что положение стабилизируется. О том же самом я проинформирую и правление. Завтра.

При упоминании о правлении тишина в кабинете стала гробовой.

– Вопросы? – спросил Гарри.

Вопросы, похоже, витали в воздухе, но ни один из них не прозвучал вслух.

– Мы рассчитываем на поддержку со стороны правления, – ответил Гарри на эти витающие в воздухе вопросы. – Нас убедили, что мы получим поддержку правления. Еще вопросы?

– Где Мэтти? – спросил какой-то шутник, изменив свой голос. Некоторые обернулись, чтобы посмотреть, кто это.

– Где-нибудь на солнышке, – не задержался с ответом Гарри. – С потаскухой. – И тут же добавил: – Я прошу прощения у женщин. Следствие возраста. Извините.

Послышались нервные смешки, едва сдерживаемое шикание, глухой ропот.

– Какова официальная версия? – спросила молодая служащая.

– Частные семейные обстоятельства. – Торн старался тщательно выговаривать слова. – Личные дела, не представляющие интереса для общественности.

Торн сделал паузу и вновь обратился к служащим.

– Я понимаю вашу озабоченность. Уверен, что вы обеспокоены не меньше меня. Первое, что волнует меня – прошу прощения за резкость, – это уголовная ответственность. Второе: насколько платежеспособны наши структуры? Кто может сообщить мне что-нибудь такое, чего я не знаю? – Он обвел взглядом кабинет. – Никто? Хорошо. Тогда всех вас ждет ленч в столовой. Всех, кроме юридического отдела. Если хотите сорвать куш на бирже, мой вам совет: покупайте акции «Хайлан». Цена на них явно занижена.

Последовали вымученные улыбки и смешки. Люди повалили из кабинета, и в нем остались только Торн, Ливингстон и два адвоката.

– Как все выглядит? – поинтересовался у них Торн.

– Мэтти исчез, тут все ясно, – ответил один. – Он не посылает почтовых открыток.

– А как насчет грязной игры? Что, если кто-то из его… – начал было Ливингстон.

– Забудь об этом, – оборвал его Торн.

– Но почему, Гарри?

– Потому что. Он не из тех.

Они замолчали.

– Я разговаривал со своей дочерью, она слышала, что в южном районе Нью-Йорка работают над обвинительным актом, – сообщил второй адвокат. – Она поняла так, что в нем фигурирует только Мэтти.

– Только Мэтти? – уточнил Торн. – Не сомневаюсь, что этот мелкий мерзавец будет в восторге от перспективы пойти под суд перед самыми выборами.

– Так она мне сказала, Гарри.

– Строительные группировки на юге попадают под колпак. – Торн был конкретен. – Мне почему-то кажется, что здесь мы сможем избежать такой участи. Но мне кажется также, что мы будем проходить по их делу там, и я не знаю, кого они пришпилят. Может быть, группу «Хиллсборо» как таковую; может быть, Мэтти; может быть, всех нас как корпорацию.

– В цифрах «Хиллсборо» невозможно разобраться, – заметил второй адвокат.

У Гарри мгновенно улучшилось настроение, и он рассмеялся.

– Это уж точно. Но, так или иначе, дело окажется в федеральном суде в Уинстон-Салеме. Хотелось бы выйти оттуда чистыми.

– Самая большая проблема – банк, – предупредил адвокат. – Это второй округ в Коннектикуте. Они выжмут все соки из этого банка.

– Банк, – злобно произнес Торн. Все выжидающе молчали.

– Что ж, давайте сообща подготовим пакет о несостоятельности «Хиллсборо» – предложил Торн. – Посмотрим, сможем ли мы разбить несколько сердец.

Он видел, что остальные продолжают смотреть на него выжидательно.

– Ну что я могу сказать вам? – бросил он. – Ему полюбилась игра. Он стал жертвой своих возможностей. Такое случается. И на старуху бывает проруха, как говорят на Саффолк-Даунс. Саффолк-Даунс – это ипподром, – пояснил он. – В Бостоне.

– Интересно, где он сейчас, – задумчиво произнес первый адвокат.

– Я же вам говорил, – взорвался Гарри. – Где-то на солнышке с потаскухой. И я готов отрубить свою ногу, если это не так.

– Наверное, на своей яхте, – предположил тот, который говорил о цифрах «Хиллсборо»

– Что ты имеешь в виду? – спросил Гарри – Все его яхты на месте. На реке. И его большая гонка, мы ее оплачиваем, она тоже не отменена. Вы знаете, что это был за мужик – тот, которого приводила сюда Джойс? Это как раз тот олух, которого он нанял, чтобы снять фильм об этой гонке.

– Мэтти придется нести серьезную ответственность за это, – сообщил второй адвокат.

Торн повернулся к нему.

– Серьезную? Вы видите, что он несет ее всю, адвокат. Всю, полностью.

Адвокаты ушли. Ливингстон с Торном стояли у окна и смотрели на реку.

– Ты что, даешь добро на съемку этого фильма? – спросил Ливингстон.

– Я не хочу отменять ни один из проектов Мэтью Хайлана до тех пор, пока не буду вынужден. Сохранить видимость нормального положения вещей – самое главное. Придет время, и мы рассчитаем этого киношника.

– Если хочешь знать мое мнение, – сказал Ливингстон, – нам следовало бы сровнять этот эллинг с землей. Думаю, ты так и поступишь, когда все закончится.

– Зачем же нам ровнять его с землей? – не соглашался Торн. – Мы откроем там турецкие бани.

В шикарно оборудованном клубном помещении эллинга Стрикланд сидел в кожаном кресле, пока Джойс Маннинг заказывала для него кофе у стюарда-филиппинца.

– Вы ходите под парусом? – поинтересовалась она.

– Нет. Но я умею грести.

Джойс листала журналы по парусному спорту, а Стрикланд пил кофе и обозревал развешенные всюду фотографии, запечатлевшие Хайлана в различные торжественные моменты его жизни. Вот он шкипер времен международного кубка, неизменно за штурвалом, в любую погоду, с крепко стиснутыми губами, орлиным взором – весь рожденный побеждать. На многих снимках был представлен его экипаж, пышущий здоровьем и весельем, демонстрирующий условными жестами и знаками воодушевление и дух состязательности, без которых не обходится ни одна регата.

– Могу ли я использовать что-нибудь из этого? – Стрикланд обвел рукой фотовыставку.

– Безусловно.

Потом они просматривали видеозаписи участия Хайлана в «ток-шоу», телевизионных интервью для новостей и встречах со служащими корпорации – поклонниками его спортивного таланта. Вопреки тому, что читал о нем Стрикланд, Хайлан при ближайшем рассмотрении казался вспыльчивым, косноязычным и самодовольным.

– Ни одна из этих записей не отражает его таким, каков он на самом деле, – заверила его Джойс.

Они просмотрели еще многочисленные домашние фильмы о его морских походах – вздымающиеся палубы, нависающие громады волн, паруса, готовые лопнуть под напором ветра.

– О'кей, – произнес наконец Стрикланд. – Я п… получил представление.

Она провела его вдоль речного причала, где стояло несколько лодок под брезентом, и через сам эллинг, в котором пустовали два частично закрытых слипа. Здесь пахло смолой и застоявшейся речной водой. Их шаги гулко отдавались под сводами. На стенах плясали размытые тени.

– Что, если он не победит? – спросил Стрикланд.

– Он рассчитывает на победу, – уверенно произнесла Джойс. И тут же добавила: – Но мне кажется, что он устроит все так, чтобы оказаться единственным претендентом.

Назад они шли по лужайкам.

– Единственный претендент, – вслух размышлял Стрикланд. – Хайлан против самого себя.

– Человек против морской стихии, – поправила Джойс. – Будьте же серьезны.

Стрикланд подумал, что было бы занятно получше узнать Джойс Маннинг.

Выезжая на шоссе, Стрикланд обернулся и посмотрел сверху на оставшуюся в долине штаб-квартиру «Хайлан». Спускались сумерки, и за ее небьющимися окнами зажигались огни. Последний луч солнца догорал среди голых деревьев на вершине Платтсвега. В огромном зеркале реки отражалось вечернее небо.

Отсюда это нелепое строение с его башенками казалось каким-то измученным и покинутым. Переполнявшее его отчаяние ощущалось почти физически. Стрикланд подумал, что его формы отразили несчастье тех, кто его создавал: жулика-финансиста и его леди. Все было перегруженным, преувеличенным, выпяченным и смешным.

Это место не знало покоя. Они похоронили здесь двоих детей.

Собираясь уже отвести взгляд, он заметил колонну автомобилей, скопившихся перед светофором на углу дороги № 9 в ожидании возможности повернуть на север и ехать прочь из города. За рулем одного из них сидела Джойс Маннинг. Заметив его, она опустила стекло.

– Разве не здорово? – выкрикнула она. – Усадьба отнесена к историческим памятникам.

«Как такое могло случиться?» – подумал Стрикланд.

– Как вам нравится вид? – продолжала кричать Джойс, включая передачу. – Собираетесь воспользоваться им?

– Вид действительно «веселенький», – ответил Стрикланд.

7

Направляясь к воротам за утренней «Таймс», Энн обнаружила, что выпавший позавчера снег бесследно исчез с лужайки. Еще не рассвело, но было тепло, и в воздухе пахло весной. Она взяла газету и на секунду засмотрелась на первые всполохи света, пробивавшиеся над Зундом.

Вернувшись на кухню, она услышала, как Оуэн ходит наверху, насвистывая что-то немелодичное. Это означало, что он чем-то обеспокоен и не находит себе места. Бывали дни, когда он, движимый какой-то скрытой энергией, часами работал дома над гранками и справочниками, настолько погружаясь в свои занятия, что пробиться к нему она не могла. В иные дни он не находил никаких занятий, кроме чтения и музыки. Иногда он быстро и неожиданно засыпал в кресле – значит, провел бессонную ночь.

За долгие зимние недели Энн убедилась, что ее муж так и не освоился в их доме. После стольких лет это было более чем странно. Он чувствовал себя как-то неловко, словно все время находился не в своей комнате и это вынуждало его постоянно извиняться.

Первая полоса «Таймс» была целиком посвящена интриге в Белом доме и убийству ребенка. Она решила, что читать такое, по крайней мере, этим утром, выше ее сил. Мир добрых чувств и утонченных вкусов, открывшийся на страницах светской хроники, показался ей давно несуществующим.

– Оуэн, – позвала она. – Тебе приготовить что-нибудь?

– Нет, спасибо, – отказался он.

– Но ты же будешь завтракать?

– Конечно.

Ей надо было собираться, чтобы успеть к восьмичасовому поезду на Гранд-Сентрал, – ее работа требовала присутствия в Манхэттене по меньшей мере три раза в неделю. Направляясь к выходу, она увидела мужа сгорбившимся за кухонным столом над чашкой черного кофе и не смогла заставить себя просто пройти мимо.

– Собираешься в офис? – спросила она.

В его взгляде было столько одиночества, что ей захотелось заплакать. Времени не оставалось.

– О, черт, – сказала она. – Я должна идти!

– Иди. – В знак приветствия он поднял сжатую в кулак руку. – Иди, иди.

– Оуэн! – вырвалось у нее. – Встряхнись, старина.

Он вновь посмотрел на нее и, встав из-за стола, прикоснулся рукой к ее щеке.

В поезде ее одолевало беспокойство из-за денег. Дома она заставляла себя не касаться этой темы, но постоянно думала о проигрыше. Им удалось погасить часть задолженности по акциям за счет некоторых пенсионных счетов и удачных вкладов. Дом на Стидманз-Айленд они тоже пока сохранили, выплатив очередной взнос. Но долг оставался большим.

Одним из призраков, преследующих фирму «Алтан Марин», было положение ее материнской компании «Хайлан корпорейшн», которая оказалась в тисках кредиторов. Ее колоритный и загадочный генеральный директор Мэтью Хайлан не появлялся перед журналистами. Дочерняя «Алтан» пока держалась на плаву за счет комиссионных от кое-каких совершенных в панике продаж. Большинство же судовладельцев могли позволить себе подождать с продажей до весны. Некоторых агентов по продаже фирма уволила. Рекламному сочинителю Оуэну опасаться за свое положение пока не приходилось. Тем не менее, пробиваясь сквозь толпу под ярко освещенными сводами вокзала, Энн решила позвонить отцу.

Большинство сотрудников журнала «Андервэй» работало на дому, поэтому редакция обычно пустовала. В эту среду она обнаружила в ней только пожилого редактора Джона Мегауана и молодую женщину из «Келли герл», подменявшую их постоянную секретаршу, которая отправилась в плавание по Калифорнийскому заливу.

– Вы опять на работе? – удивился старый Мегауан. – Надеюсь, не будете просить прибавку к зарплате.

– У нас в доме небольшой ремонт. – Собрав все свои душевные силы, она выдавила слабую улыбку. На самом же деле ее гнало из дома то мрачное настроение, в котором пребывал Оуэн.

– Как ваш муж? – спросил Мегауан. «Старческая проницательность», – подумала Энн. – Все еще в «Алтан»?

– Да, все еще.

Часть утреннего времени она провела, вычитывая рекламный раздел журнала, а затем принялась за статью. В ней она пыталась рассказать о переходе, который они с Оуэном совершили несколько лет назад между мысом Соболя и островом Каменистой пустыни. Это было жуткое путешествие. Они попали в туман и заштилили на пути ярмутского парома. Подбежав к борту, они слушали, как огромное судно, издававшее в ночи предупреждающие гудки, надвигалось все ближе и ближе, пока его освещенные галереи не проплыли мимо, едва не задев их, и растворились во мраке, словно в дурном сне. В те времена, насколько она помнила, совместное плавание им удавалось. В конце концов она бросила статью. Светлый мотив любви, который она замышляла вплести в ткань рассказа, в это утро ей не давался.

Когда наступило время ленча, она вышла, чтобы купить коробочку йогурта. По-весеннему ласковый день поманил ее к реке, увлекая вниз по улицам Гринвич-Виллидж, где прошло ее детство. Пока она не пошла в школу, их семья жила здесь в трехэтажном домике из красного кирпича на Бедфорд-стрит.

Прежде чем вернуться в редакцию, она прошла несколько кварталов по Вест-стрит, и ярко сиявшее над водой солнце окончательно закружило ей голову. В начале Мортон-стрит, прислонившись к стене пакгауза, стояла пара видавших виды проституток, но толпы людей, решивших воспользоваться хорошей погодой и отправиться перекусить, делали ее прогулку по набережной вполне безопасной. К тому же Энн не хотела чувствовать себя чужой на улицах своего детства. Еще за несколько десятков лет до того как ее отец приобрел здесь дом, кое-кто из их семьи уже бегал с багром по пирсам Виллидж.

Вернувшись в редакцию, она почувствовала, что свежий воздух улицы взбодрил ее, и решила не откладывать больше звонок отцу. То, что у него надо было просить денег, – а именно к этому все и сводилось – заставляло ее испытывать стыд и беспокойство. Вновь оттягивая этот момент, она попыталась продолжить работу над статьей о переходе к мысу Соболя. И только когда часы показывали уже больше четырех, она набрала номер. Основным ее доводом будет учеба Маргарет, решила она про себя.

Трубку взяла Антуанетта Ламаттина, неизменный личный секретарь отца еще с тех пор, когда Энн была ребенком.

– Энн, милочка, – проворковала Антуанетта. – Он будет так рад услышать тебя!

Она не звонила отцу уже несколько месяцев, а со времени их последней встречи прошло больше года.

– Ты попала в переделку, – сообщил ей отец, когда их соединили.

– Могло быть хуже.

– Почему ты не дала мне пройтись по твоим счетам?

Загородившись рукой от яркого света, она уставилась в свой стол.

– Ты же знаешь, мне никогда не нравилось это.

– Ты не звонишь, – переменил он тему. – Я совсем не вижу малышку. – Он любил так называть Мэгги.

– Ну как ты можешь винить меня, отец? Я же не хочу, чтобы на корабле вспыхнул бунт. Послушай, меня тревожит учеба Мэгги. Бесплатные школы у нас оставляют желать лучшего.

В трубке раздался его ехидный, самодовольный смешок.

– Ты думаешь, я допущу, чтобы малышка пошла в бесплатную школу?

Она уже кипела от бессильной ярости, но промолчала в ответ.

– Я хочу, чтобы ты приехала ко мне, – решительно заявил он.

Помолчав немного, она согласилась.

– Хорошо. Скоро приеду.

– Я хочу кое-что сказать тебе, Энни. И ты можешь передать это ему. – Отец всегда избегал произносить имя Оуэна. – Мэтти Хайлан скоро будет сидеть на раскаленной сковороде. Его корпорация попала в переплет.

– Да, – сказала она. – До нас доходили слухи.

– Вам следует быть готовыми ко всяким неожиданностям.

– Оуэн работает в компаниях Хайлана уже долгое время, отец. Ты же знаешь, как он к этому относится.

– Конечно, конечно, – оборвал он ее. – Я больше не могу оставаться на линии. Приезжай на ленч.

После разговора с отцом она почувствовала себя совсем скверно. К тому же в коридоре за дверями ее кабинета стоял старый Мегауан и, как она предполагала, слышал конец разговора.

– Дает ли знать о себе ваш отец? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Я как раз разговаривала с ним. Только что.

Старикан немного помолчал.

– Передайте ему мои наилучшие пожелания.

Тревога, стыд и раздражение захлестнули ее и едва не вырвались наружу.

– Он не относится к числу наших читателей, господин Мегауан, – бросила она ему вслед. – И к числу яхтсменов тоже. – Но Он уже не слышал ее.

Она выключила свой текстовый процессор, привела в порядок стол и задумалась о том, как прошел этот день у Оуэна. Уже в пальто она подошла к окну и долго смотрела, как на крыши нижнего Бродвея опускаются сумерки. Было жаль, что день прошел и уже не манил на воздух и не пьянил своей не по сезону ласковой погодой. Неожиданно она почувствовала, что меньше всего хочет оказаться сейчас в своем доме. Выпить – вот чего ей хотелось сейчас. «Всего одну-две рюмки, – подумала она, – только чтобы притупить остроту грани между светлым днем и печальным вечером».

Молодая секретарша уже ушла домой. Мегауан все еще топтался в своем кабинете.

– Господин М., – обратилась она к нему, – не доставит ли вам удовольствие выпить со мной?

Она знала, что это на самом деле доставит ему удовольствие. Его очень интересует состояние «Алтан Марин» и ее довольно знаменитый отец. Ей хотелось пойти в какое-нибудь оживленное и приятное место, но очень не хотелось сидеть за столиком одной и отваживать желающих присоединиться. Мегауан, конечно, не сахар, но он не без юмора и его морские рассказы иногда забавляют.

– Ох, Боже мой, – воскликнул он. – Да, конечно. – Но, выпалив все это, он, похоже, пришел в замешательство. Взяв со стола свой еженедельник, он стал перелистывать его.

– Может быть, в другой раз, – сказала она.

– Да, – с готовностью согласился он. – Когда закончим номер, отпразднуем это событие у Франсес. – В таверне «У Франсес» Мегауана однажды чуть в клочья не разнесло взрывом бомбы, подложенной пуэрториканскими националистами, но он продолжал предпочитать это место.

– Завтра надо к врачу, так что молюсь и соблюдаю пост.

– Ах, – вздохнула Энн, – какая жалость.

Она доехала на метро до Пятьдесят девятой улицы, а дальше отправилась пешком. Через улицу, напротив Музея современного искусства, находился небольшой отель, где они с Оуэном иногда останавливались, когда бывали в городе. Там был небольшой, но приятный бар, а в нем, насколько ей помнилось, довольно хороший мартини, рюмочку которого она могла бы пропустить в одиночестве.

Метрдотель усадил ее за столик у окна. В соседнем помещении пианист наигрывал «Пришлите клоунов». Пригубив мартини, она поморщилась: привычка к крепким напиткам была утрачена. Какое-то время она сидела, попивая мартини и глядя в окно на спешивших мимо горожан. За соседним столиком четверо мужчин в дорогих костюмах беседовали на испанском, характерном для европейцев. Пожилой господин в темных очках и сопровождавшая его дама средних лет в мехах медленно прошли мимо, направляясь в ресторан.

Они были там в прошлое Рождество с Оуэном и Мэгги, когда приезжали в театр посмотреть «Отверженных». Тогда еще Мэгги ухитрилась заказать себе виски. Те праздники прошли не самым лучшим образом. Мэгги и Оуэн ссорились по всякому поводу. Вскоре после Рождества Мэгги отправилась в Нью-Йорк на концерт «Грэйтфул Дид» в Гардене и осталась ночевать у друзей, сообщив об этом домой только после трех часов ночи. То было легкомысленно и эгоистично с ее стороны. Оуэн наотрез отказался не придавать этому случаю значения и превратил его в главное событие сезона.

Покончив с первым мартини, Энн заказала второй. Не отрывая взгляда от окна, она чувствовала, что испанец за соседним столиком не сводит с нее глаз. Когда она в упор посмотрела на него колючим взглядом, он скромно отвел глаза, вызвав тем самым ее благодарное расположение к себе.

Энн знала, что ее внешность производит впечатление, она с самой ранней молодости привыкла к тому, что при ее появлении у окружающих меняется настроение. Когда она расплатилась и поднялась со своего места, мужчина вновь смотрел на нее. Восхищенные взгляды ее волновали. «А если это так, – думала она, – то пора побеспокоиться о себе». Весной ей будет сорок, хотя многие ее знакомые были бы удивлены, услышав это.

По Пятой авеню она шла, охваченная смятением и каким-то смутным ожиданием. Рокфеллеровский центр и Сент-Патрик, мимо которых лежал ее путь, были накрепко связаны с воспоминаниями детства.

На платформе, ведущей к поезду, она купила бутылочку виски с содовой и, понимая, что это не здорово, прикладывалась к ней по дороге домой, поглядывая на мелькавшие в тумане придорожные огни и потемневшие остатки позавчерашнего снега.

Когда она пришла домой, Оуэн спал в ее кабинете, устроившись в рабочем кресле и положив ноги на стоящий рядом диван. Возле кресла лежали три книги и атлас «Нэшнл джиографик». Она подняла их. Одной из книг был «Белый бушлат» Мелвилла.

Она постояла над ним, разглядывая тонкое лицо мужа. На столе лежали технические характеристики серийной яхты под названием «Сороковка Алтана», кое-какие иллюстрации и макет рекламного проспекта. В пишущей машинке был заложен лист бумаги с начатым текстом.

«С каждым изделием фирмы «Алтан» покупатели становятся обладателями великолепных образцов инженерного искусства, дизайна и мастерства судостроительной промышленности. Марка «Алтан» сама по себе является знаком качества…»

Он редко приносил рекламную работу домой, но, когда это случалось, Энн всегда ощущала неловкость от того, что ему приходится заниматься таким пустяковым делом. Мелькнула горькая мысль о том, что его жизнь с ней проходит впустую. Она не стала будить его.

Энн поднялась наверх. Она чувствовала себя вывалявшейся в грязи и опустошенной. «Алкоголь бесполезен, – думала она, – если он способен лишь немного потешить нездоровое самолюбие». Опьянеть она никогда не боялась – еще в школе ей ничего не стоило перепить любого ирландца. Переодевшись в джинсы, она опять спустилась вниз и включила на кухне радио. Звучавшая «Зима» Вивальди кружила голову. Она выпила таблетку аспирина и решила позвонить в местный китайский ресторанчик, чтобы сделать заказ на дом.

Оуэн всегда писал лучше, чем она. Энн знала это так же твердо, как и то, что она всегда была лучшим, чем он, моряком. Иначе, как абсурдом, нельзя было назвать то, что ему приходилось заполнять пустые места в аляповатых брошюрах. Очерки и эссе, которые давались ей с таким трудом, выходили из-под его пера с необычайной легкостью. Ему нравился литературный труд, и всегда не хватало на него времени. У нее все писания получаются тривиальными, а у него, что бы он ни писал, все было глубоко и как-то элегантно.

В холодильнике стояла почти полная бутылка мерса, которую она открыла несколько дней назад. Она раздумывала, не выпить ли ей еще немного и пораньше отправиться спать. Иначе вся эта мешанина не даст ей уснуть.

Что до нее, ей нравится убеждать людей, и она с удовольствием занялась бы составлением рекламных проспектов, организацией презентаций, а может быть, даже и сделок. Идея активного продвижения продукции и превращения ее в наличность была ей близка. Но в мир судоторговли она никогда не сможет пробиться – женщинам это не дозволено. А вот косвенным образом – с помощью ловкости, хитрости и тайком – это другое дело.

Энн выпила вина и отдалась фантазиям на тему, как могла бы создать мужу возможности для творчества. Он стал бы писать путевые очерки, которые были бы лучше, чем у других, и отличались талантливостью и юмором. Вместе они смогут плыть куда захотят.

Если бы было возможно. Она пыталась проворачивать дела через своего брата и его друзей на бирже акций, но вот как все это плохо кончилось.

Иногда Энн задумывалась о том, чем могло бы обернуться с коммерческой точки зрения привлечение женщин в такие области, как мореплавание, обучение, видеобизнес. Оуэн терпеть не мог показываться на публике. Вскоре ему придется участвовать в салоне по распродаже судов. Это будут сплошные стенания и жалобы. А вот она бы, несомненно, чувствовала себя там как рыба в воде. Если бы только у нее появилась такая возможность!

Немного погодя Оуэн проснулся и появился на кухне, потирая глаза. По радио звучал Бах.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

Он пожал плечами. Они прослушали сводку новостей и прогноз погоды. На следующий день обещали такую же весеннюю погоду.

– Мне надо было разбудить тебя. Ты не будешь спать ночью.

Он улыбнулся в ответ на ее заботу.

– Со мной все в порядке, Энни. А как у тебя?

– Я была в Нью-Йорке и вдруг скисла. Да так, что пришлось заглянуть в бар.

– В одиночестве?

– Я не нашла никого, кто составил бы мне компанию.

– Это должен был сделать я.

– Ты не подходишь. Ты ведь не пьешь. – Она помолчала. – К тому же тебе надо было работать над брошюрами.

– Да, – согласился Оуэн.

«Раньше дамы посещали «Шрафт», чтобы пригубить стаканчик. Интересно, куда это подевалось? Разве у меня нет друзей? – спрашивала она себя. – Может быть, я не похожа на других женщин?»

Они заказали по телефону обед и потом ели на кухне, приглушив радио. Энн выпила еще стакан вина.

– Ты завтра идешь на работу?

– Я не знаю. – Он, похоже, задумался над этим. – В такие дни приходится опасаться за себя, могут начаться увольнения.

– Им нужен кто-то, кто может писать, – сказала Энн.

– Я бы не прочь взять отпуск дня на два в ближайшее время. Мы могли бы сбежать на остров.

– Ах, – вздохнула она, – остров.

Вскоре после девяти, совершенно измученная, она отправилась спать. Оуэн оставался внизу и слушал джаз 30-х годов, это всегда доставляло ему удовольствие.

Какое-то время она лежала без сна, ее не покидала тревога, в голове шумело. Мелодии джаза накатывали на нее, словно из далекого прошлого. Они не оставили ее, и, когда она наконец уснула, они поплыли наивными синкопами по темным водам ее сновидений, наполняя их ощущениями утраты. Во сне она понимала, что эти синкопы вовсе и не наивные. Это звучала музыка Оуэна, пронизанная тоской по ускользающей мечте.

8

Оуэн Браун встречал Мэтти Хайлана, своег


Содержание:
 0  вы читаете: Перейти грань Outerbridge Reach : Роберт Стоун  1  1 : Роберт Стоун
 3  3 : Роберт Стоун  6  6 : Роберт Стоун
 9  9 : Роберт Стоун  12  12 : Роберт Стоун
 15  15 : Роберт Стоун  18  18 : Роберт Стоун
 21  21 : Роберт Стоун  24  24 : Роберт Стоун
 27  27 : Роберт Стоун  30  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Роберт Стоун
 33  33 : Роберт Стоун  36  36 : Роберт Стоун
 39  39 : Роберт Стоун  42  42 : Роберт Стоун
 45  45 : Роберт Стоун  48  48 : Роберт Стоун
 51  51 : Роберт Стоун  54  54 : Роберт Стоун
 57  57 : Роберт Стоун  60  60 : Роберт Стоун
 63  63 : Роберт Стоун  66  66 : Роберт Стоун
 69  30 : Роберт Стоун  72  33 : Роберт Стоун
 75  36 : Роберт Стоун  78  39 : Роберт Стоун
 81  42 : Роберт Стоун  84  45 : Роберт Стоун
 87  48 : Роберт Стоун  90  51 : Роберт Стоун
 93  54 : Роберт Стоун  96  57 : Роберт Стоун
 99  60 : Роберт Стоун  102  63 : Роберт Стоун
 105  66 : Роберт Стоун  107  68 : Роберт Стоун
 108  Использовалась литература : Перейти грань Outerbridge Reach    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap