Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 2 МИСТЕР ГЕНРИ АЙРЛЕНД И ЕГО НАСЛЕДНИКИ : Дэвид Тейлор

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  67

вы читаете книгу




Глава 2

МИСТЕР ГЕНРИ АЙРЛЕНД И ЕГО НАСЛЕДНИКИ

Во времена, к которым относится начало нашего рассказа, мистера Генри Айрленда из Тебертона, что в графстве Суффолк, уже год как не было в живых. Пожалуй, об этом джентльмене необходимо сказать лишь то, что он стал жертвой несчастного стечения обстоятельств. Злая судьба подстерегла его[2] и выбросила из седла лошади, и хоть он изо всех сил старался удержаться и проложить свой путь, супостат, устроившийся на крупе лошади прямо за ним, лишь ухмылялся при виде этих попыток. Тем не менее в несчастьях мистера Айрленда было нечто такое, что придает им особенную, страшную окраску. Кому не известны случаи, когда человек терпит крушение, так сказать, в одночасье? Когда, с удовольствием позавтракав с женой и детьми, он является в свой банк, а шторы на окнах задернуты, стоимость ценных бумаг резко упала, а клерки перешептываются друг с другом? Но такие люди, если у них достанет силы и есть друзья, обычно все же всплывают на поверхность. Говорят, сам Ротшильд однажды обанкротился, а мистер Пальмерстон проштамповал документ, весьма обрадовавший биржевых спекулянтов.

Но мистер Айрленд — иное дело; беды подкрадывались к нему незаметно, постепенно, так что он почти не замечал их приближения. В возрасте двадцати пяти лет после смерти отца он унаследовал его имущество. Энтузиазм, с которым молодой человек принял свое новое положение сквайра, тронул бы сердце самого холодного философа. Он задумал заняться сельским хозяйством, предполагал ввозить племенной скот с континента, даже собирался строить для своих арендаторов стандартные коттеджи. И все было бы прекрасно, если бы в оплату принимали добрые намерения, а не наличные деньги. Но тут-то и выяснилось, что мистер Айрленд-старший оставил поместье, обремененное долгами, а помимо того, само право наследования оказалось майоратным и отменить майорат не взялся бы никто, уж точно ни один адвокат в Англии. Тогда мистер Айрленд-младший отказался от своих проектов осушения болот и строительства коттеджей для арендаторов и удалился в Лондон проживать ренту.

Тем не менее все это для молодого человека было бы неважным, сумей он преуспеть в главном. Чтобы появилась женщина, чьей руки стоило бы добиваться, которую он смог бы полюбить и которая ответила бы ему взаимностью. И это нерушимое чувство составило бы счастье и гордость всей его жизни. Такой идеал встречается нечасто, и с приближением свадьбы Генри льстил себя надеждой, что ему повезло. К тому времени мистеру Айрленду исполнилось тридцать лет: это был человек спокойный, выдержанный, расположенный к людям, примирившийся с тем, что его сельскохозяйственные прожекты пошли прахом, но решивший, что, как муж и отец, он все еще способен завоевать мир. Многие приходили к такому решению, и многие хотели бы к нему прийти. Увы, именно тут-то — в момент триумфа, когда свадебный экипаж осыпали цветками апельсинового дерева, — и начались настоящие беды мистера Айрленда.

Венчание состоялось в соборе Святого Георгия, на Ганновер-сквер, о нем сообщили в колонке светской хроники все популярные газеты (ибо мистер Айрленд хотел, чтобы мир знал, какой ему достался драгоценный приз). Его невеста, мисс Изабель Бразертон, была молодой женщиной лет двадцати трех, среднего роста, имела изящные манеры и густую копну каштановых волос, какие предпочитал Тициан. Отец ее — правда, ныне покойный — был литератором, но высшего разряда. К нему захаживал Диккенс, а дамы всячески зазывали его на свои приемы. Среди тех, кто нес гроб с его телом, был сам Теккерей, а принц, член королевской семьи, пожертвовал пять гиней в фонд посмертного издания произведений. В общем, в том, что касается положения невесты, мистер Айрленд считал, что все получилось лучше некуда.

Брак — возможно, самый трудный предмет для описания. Кто возьмется утверждать, что мистер Бриф, судья Северного избирательного округа ее величества, гордый отец трех красавиц дочерей и обладатель элегантного, с лепниной особняка на Кенсингтон-сквер, — счастливый человек? А его Друзилла, в девичестве мисс Бейтс из Чима, дает ему все то, что только может дать мужу жена? С другой стороны, откуда нам знать — может, в дни, когда ее муж покидает дом и отправляется в свой Северный округ, миссис Бриф удаляется в спальню и льет горькие слезы по незадавшейся жизни? Так или иначе, мистер Айрленд, глядя на стоящую рядом с ним под венцом Изабель, считал себя счастливцем, а друзья, для которых его дом был всегда открыт, говорили, что ему повезло и что миссис Айрленд — это личность. И я склонен согласиться с ними. Видит Бог, есть женщины, для которых долг гостеприимства — пустая формальность. Они приглашают тебя к столу с таким же видом, с каким звенят флоринами в церкви, собираясь бросить монетку в блюдо для пожертвований. Но миссис Айрленд не из их числа. Сама она говорила не много, зато умела хорошо слушать, сохраняя при этом серьезность в сочетании с полной непринужденностью. Гости, которым пришлось отведать в ее доме бифштекс и выпить бокал кларета, уходили с чувством, что ужин удался на славу. Правда, если говорить об их женах, то не уверен, что в кругу дам миссис Айрленд пользовалась такой уж великой любовью. Была у нее привычка мягко, по-женски поддразнивать их, отпускать небольшие колкости, которые помнились много дольше, чем ее улыбки и гостеприимство.

— Знаете, — призналась она однажды миссис Десмонд де Лейси, — что касается знати, то я часто попадаю впросак. То горох подам не ко времени, то забуду, кто из гостей либерал, а кто консерватор.

Миссис Десмонд де Лейси, муж которой был младшим сыном кузена маркиза де Лотиана, засмеялась, но не думаю, что шутка ей понравилась. К счастью, хватало и людей, которым такие признания приходились по душе; во всяком случае, они стоили того, чтобы принять приглашение в гостиную миссис Айрленд и провести там некоторое время. Мистер же Айрленд, как уже было сказано, чувствовал себя вполне счастливым, глядя, как жена его разливает гостям чай, или слушая, как она говорит лорду Фоксу, что не видела еще таких старых озорников, как он. Родился и умер ребенок, но хотя мистер Айрленд искренне переживал эту утрату, беда не выбила его из колеи. Будут другие дети, много детей, и на дорожках сада на Экклстон-сквер[3] зазвенят их голоса. И все же у него возникло ощущение, что после смерти младенца жена его как-то переменилась. Она погрустнела, все реже улыбалась гостям за ужином и не говорила лорду Фоксу, чтобы доставить удовольствие его светлости, что он самый большой старый греховодник на всем божьем свете. Ее колкости сделались еще более колкими, а взгляд утратил былую безмятежность. Однажды жена некоего судьи ушла из дома на Экклстон-сквер вся в слезах, и друзья ее говорили, что миссис Айрленд помешалась от горя. Мистер Айрленд наблюдал за всеми этими переменами со все возрастающим беспокойством. Он находил, что ему нужно поговорить с женой, только представления не имел, что именно следует сказать, — необходимо было найти какие-то ласковые слова, но все никак не получалось. Наконец одним февральским полднем, когда вся площадь закуталась в туман, мистер Айрленд, проведя все утро в размышлениях над стоящей перед ним задачей, поднялся наверх в гостиную, где его жена обычно проводила часы досуга. Она сидела на низком кресле, вцепившись пальцами в колени, и хотя глаза ее были открыты, мистеру Айрленду показалось, что она едва замечает его и само его присутствие чрезвычайно ей досаждает. Но будучи человеком в своем роде отважным, он твердо решил высказать все то, ради чего пришел.

— Дорогая моя, — начал он, — мне кажется, что вы очень несчастливы.

— Вы правы, — сказала она, не поднимая глаз на мужа. — Я действительно очень несчастлива. Но коли так, то это моя беда и мне самой с ней справляться.

В ее словах прозвучала такая неизбывная тоска, что мистер Айрленд пришел в совершенное замешательство. У него возникло ощущение, что в такой ситуации от разговоров толка не будет. Тем не менее, сколь бы ни был мрачен оказанный ему прием, он считал, что кожа у него потолще, чем у судейской жены, и что промолчать — значит просто струсить.

— Дорогая моя, — вновь заговорил он, — Изабель. Что-то тебя сильно гнетет.

— Это верно. — Вновь жена не подняла глаз, упорно глядя в пол. — Гнет большой. Я надеялась, что его разделяют. Коли так, мне было бы легче нести это бремя.

Мистер Айрленд понял, что упрек адресован ему, и эти слова отозвались в его сердце сильной болью. Но он не нашелся что ответить, только испытал смутный страх перед чем-то непонятным, над чем он совершенно не властен и что способно нанести ему смертельный удар. Нерешительно переступая с ноги на ногу, не зная, то ли остаться, то ли уйти, он перевел взгляд на руки жены, которые что-то беспрерывно теребили, какую-то светлую вещицу, лежавшую у нее на коленях. Эти беспокойные движения пальцев хоть и раздражали его, но в то же время интриговали, и он некоторое время не отрывал взгляда от рук жены, прежде чем решился спросить:

— Изабель, что у вас там?

На сей раз она подняла голову, но смотрела сквозь него и по-прежнему казалось, что она его не видит.

— Это локон. Я срезала его в то утро, когда малыш умер. Разве вы забыли?

Мистер Айрленд помнил — так ясно, как если бы это было минуту назад, но что-то в голосе жены, какая-то стальная нотка заставила его промолчать. Лицо ее в полумраке комнаты казалось белым как простыня. На площади один за другим начали зажигаться фонари. Наконец мистер Айрленд проговорил:

— Ни за что на свете я не хотел бы причинить вам лишнюю боль. Сегодня у нас гости. Отменить прием? Вам стоит только слово сказать, и все будет сделано.

— Нет, не надо. — Миссис Айрленд порывисто поднялась с кресла, и детский локон плавно упал на ковер. — Я проявила слабость, но постараюсь взять себя в руки. А теперь, Генри, если вы не против, мне хотелось бы остаться одной.

Вечером она швырнула на стол бокал с вином и крикнула, что муж собирается ее убить. Миссис Айрленд впала в истерику, и ее увели. После этого люди перестали говорить, что она — личность, и больше в высшем обществе миссис Айрленд не появлялась.

Что же делать? Пребывая в полном смятении, мистер Айрленд стал подумывать о необходимости медицинского вмешательства. Пусть вызовут врачей! Пусть дом на Экклстон-сквер превратится в санаторий, лишь бы его жена перестала говорить, будто он собирается убить ее, и петь колыбельные над локоном детских волос! Навещавшие ее доктора высказывались осторожно. Признаков органического заболевания нет, успокаивали они мистера Айрленда, но, возможно, его жене не помешает смена обстановки. Морской круиз, поездка на острова в Швейцарии, месяц-другой на водах где-нибудь в Европе — вот что предлагали почтенные господа, собиравшиеся в гостиной мистера Айрленда, чтобы хоть как-то укрепить дух его жены. Ну а пока самое лучшее, наверное, — оградить миссис Айрленд от общества, вечерних приемов, встреч: все это может плохо на нее подействовать.

Мистер Айрленд принял эти рекомендации, испытывая самые дурные предчувствия. Однако, твердил он себе, не все потеряно. Да, жена отдалилась от него, но, вполне вероятно, при хорошем уходе все наладится. Ради этого, используя некоторые давние семейные связи, мистер Айрленд организовал поездку в сельскую местность, которой он был обязан своим именем. Уже сама эта мысль, несмотря на горькие переживания, согревала его. Постоялый двор, замок, прогулка где-нибудь на вершине холма — словом, любое место, которое напомнило бы о самом начале их совместной жизни, — разве это не лучше любого лекарства, предписанного врачами? Итак, на последний день апреля были заказаны билет на паром, курсирующий между Бристолем и Корком, и в сопровождении единственного слуги Айрленды сели в крытый экипаж и отъехали от своего дома на Экклстон-сквер. Прошло две недели после Пасхи, листья на деревьях вдоль дорог Уилтшира, которыми они проезжали, уже зазеленели. Что именно происходило в те три недели, что их не было в Лондоне, сказать не берусь — мистер Айрленд не делился этим даже с ближайшими друзьями, — однако не было ни постоялых дворов, ни замков, ни прогулок на холмах. А после их возвращения закончились и всякие разговоры о депрессии. Почтенные господа, рекомендовавшие морские круизы, швейцарские озера и минеральные воды в Баден-Бадене, были все как один удалены. Их место занял прославленный, всемирно известный доктор Конолли. Подобно своим предшественникам, доктор Конолли был осторожным человеком. Он не говорил, что его пациентка… безумна. Но возможно, будет лучше, если миссис Айрленд переедет с Экклстон-сквер в какое-нибудь другое место, туда, где ей обеспечат должный уход и где она не сможет… навредить себе. Ну а пока шли приготовления к этому переезду, миссис Айрленд держали в ее комнате, дверь в которую запирали на железный засов.

Не последнее среди наших несчастий — насмешка над утраченными надеждами. Через месяц после возвращения в Англию мистер Айрленд обнаружил у себя в гардеробной валяющийся среди всяких ненужных вещей пакет. В нем оказался экземпляр «Ирландских записных книжек» Теккерея, его мистер Айрленд почел за благо прихватить с собой, отправляясь в поездку к замкам и холмам. А также засохший букетик цветов, подаренный им жене в то солнечное утро в Корке, что предшествовало ужасным событиям, о которых он даже говорить не мог себя заставить. И рассматривая то и другое при свете солнца, бьющего через створки окна в гардеробной прямо ему в лицо, мистер Айрленд подумал, что жизнь его превратилась в руины и книга вместе с цветком куда более убедительное тому свидетельство, нежели женщина, запертая в соседней комнате. Он проиграл, он дышит воздухом поражения. Он унаследовал собственность, и она пошла прахом. Он женился на женщине, которой доктор Конолли предсказывает какие-то шансы на выздоровление лишь при условии величайшей осторожности и самого чуткого ухода. Так или иначе, говорил себе мистер Айрленд, теперь нет нужды притворяться ни перед самим собой, ни перед обществом. Двери дома на Экклстон-сквер закрылись, слуги были рассчитаны, садовые дорожки, по которым он так любил прогуливаться летом во второй половине дня, отданы няням и их подопечным, а мистер и миссис Айрленд отбыли в Суффолк, оказавшись таким образом вдали от привычной им жизни.

Вопрос: а есть ли вообще что-либо более поучительное, нежели опыт человека, исчезающего именно так? Положим, некто на протяжении двадцати, скажем, лет ходит на работу по одному и тому же адресу, обедает в одной и той же закусочной, болтает с приятелями, а затем вдруг таинственно испаряется. Кто это заметит и кто будет вспоминать об этом человеке? Недели две — сосед из квартиры наверху, пока не появятся новые жильцы; официанту в закусочной день-другой будет не хватать старого клиента — вот и все. Так случилось и с Айрлендами. Те из их друзей, что привыкли писать письма, получали вежливые, но не более того ответы. Упрямому господину, напрашивавшемуся на свидания, было ясно сказано, что при нынешнем состоянии здоровья миссис Айрленд это невозможно. Вот так супруги и выпали из круга общения, и умри они либо отправься куда-нибудь в Орегон, никто бы и не узнал. Ибо есть загадки, которые всегда остаются загадками, и есть тайны, которые сохраняются вечно.

ДНЕВНИК ДЖОРДЖ ЭЛИОТ

22 марта 1862 г.

Чудесный день, брызжет солнце, но на изнурительную жару нет и намека. Джордж — весь в литературных заботах, статьи для «Корнхилл», переписка с мистером Мартином касательно переводов и т. д. Я за неимением других дел провела большую часть дня в грезах и чтении в «Спектейтор» статьи Хаттона — по крайней мере мне показалось, что это был Хаттон, — о последних словах Мэтью Арнольда, когда он заканчивал книгу о переводах Гомера. Далее — на ужин с Айрлендами в их дом на Экклстон-сквер. Его мне было посмотреть любопытно: симпатичное просторное помещение, комнаты набиты старой, скучной мебелью, алая обивка. Огромное количество зеркал, портреты старых джентльменов в завитых париках. Собралось нас человек десять — двенадцать: начинающий адвокат из Линкольнс-Инн, мистер Мэйссон с женой, литератор, он пишет статьи в журналы, Джордж вспомнил его по какому-то давно оставшемуся позади делу. С мистером Айрлендом я была, разумеется, знакома. Вполне светский, я бы сказала, господин: рослый, с румяным лицом, негромким голосом, вспомнил между делом о каком-то своем поместье в Суффолке (оно находится в расстроенном состоянии, и, по словам Джорджа, хозяин стыдится этого) и приятностях верховой езды, внимателен к жене. Охотно признаю, что она заинтересовала меня больше других: невысокая, печальная на вид женщина с безупречными (не найду другого слова) рыжими волосами — я бы запустила в них ладони, сторговала, как какой-нибудь русский спекулянт, по шесть шиллингов за ярд, — глубокое чувство сочетается в ней с интересом к мелочам текущего дня. Словом, явно необычный представитель женского рода, только есть во всем ее облике что-то настолько несчастное, что смотреть на нее больно. Например, в ответ на мой вопрос, собираются ли они куда-нибудь с мужем на лето, она ответила: «Собираемся ли куда, спрашиваете? Да меня и без того слишком долго без руля и ветрил мотает». Выражение это показалось мне настолько необычным, что я даже переспросила, что она, собственно, имеет в виду. В высшей степени вежливо, но в то же время, как мне показалось, с огромным внутренним усилием она сказала, что временами кажется себе лодкой, которую швыряет на волнах прибоя, а она никак не может направить ее в тихую гавань. Тут вмешался мистер Айрленд, который, как я заметила, не спускал все это время глаз с жены: «Знаете ли, мисс Эванс, у моей жены бывают порой странные фантазии». И хоть сказано это было весьма учтиво, я почувствовала, что слова дались хозяину с большим трудом.

Тем временем ужин продолжался — суп, котлеты, бифштекс, — впрочем, ничто не могло отвлечь меня от удивительной соседки. Чем дальше, тем более странным становилось ее поведение. Пока слуги убирали со стола посуду, она отыскала солонку и аккуратно высыпала ее содержимое на скатерть. Затем взяла стоявший рядом недопитый бокал кларета и, примерившись, принялась капля за каплей лить вино на образовавшуюся горку соли. И все это украдкой, с заговорщическим, хитрым, сосредоточенным видом, так что представляешь себе животное, целиком занятое ускользающей добычей. Захваченная этим действием — должна, впрочем, признать, что такая самопоглощенность отчасти вызывала у меня и симпатию, — я снова спросила, что все это должно означать. «Ну как же, — ответила она, — ведь всем прекрасно известно, что соль — лучшее средство для борьбы с пролитым вином. И разве слуги утром не будут мне благодарны?»

Я надеялась на продолжение беседы, но, выходя из столовой с другими дамами, заметила, что хозяйка куда-то исчезла. Право, мы и по глотку глинтвейна не успели сделать, как появился мистер Айрленд и сказал, что жена неважно себя почувствовала и служанке пришлось проводить ее в спальню. Вынуждена признать, что мне сильно не хватало ее в этом маленьком женском обществе с его разговорами о королеве, балу у герцогини А. и так далее, — пусть бы хоть кларет пролила на скатерть. А так оставшаяся часть вечера не доставила мне никакого удовольствия. Перебирая потом в памяти эти события, я чувствовала, что столкнулась с духом необычным и щедрым и упорно стремящимся при этом передать свое страдание, всю меру которого он и сам не вполне осознает. Это смущает ум и погружает жизнь в тень, откуда время от времени доносится хриплый и горький смех. Джордж, которому я пыталась как-то объяснить это… несчастье, сказал, что о недугах миссис Айрленд хорошо известно и муж ее места себе не находит от беспокойства. Вынуждена признать, что все это — молчаливая женщина в собственном доме со скучной старой обстановкой и множеством зеркал — подействовало на меня самым странным образом. На следующий же день, забыв про статью, обещанную мистеру Чэпману, я села в омнибус и отправилась в самый дальний конец Букингем-Пэлас-роуд. Увы, как выяснилось, идея была дурацкой. В доме, казалось, никого не было, шторы опущены, и только девочка-служанка в мятом домашнем чепце сказала, что «хозяин и госпожа» нынче утром уехали в деревню, хотя если судить по количеству висящей в передней одежды, шляп и так далее, взяли путешественники с собой самую малость. В общем, я удалилась и немного погуляла по дорожкам сада, сталкиваясь то и дело с нянями и малышами в колясках, занятыми своими игрушками. Раздумывая над странными событиями, коим стала свидетельницей, время от времени бросала беглые взгляды на дом, и в какой-то момент мне показалось, что в верхнем окне промелькнуло печальное женское лицо…

Джеймсу Дикси, эск.

Истон-Холл,

Норфолк


Дорогой Дикси!

Хоть знакомство наше нельзя назвать чрезмерно близким, мой отец всегда отзывался о вас как о человеке, заслуживающем высочайшего уважения, и говорил, что о лучшем друге и мечтать не приходится. Потому вы можете быть уверены, что я ни за что не обеспокоил бы вас этим письмом, если бы не чрезвычайные обстоятельства, в которых я оказался. По правде говоря, на протяжении последнего месяца и даже больше мне пришлось так трудно, что я просто голову потерял. Возможно, вы лучше поймете, какие испытания выпали на мою долю, если я с самого начала скажу, что все изложенное — чистая правда, ни единая деталь не преувеличена, не приукрашена и, уж конечно, никоим образом не искажена.

Наверняка вы наслышаны о наших бедах — кто ж о них не слышал? Так всегда бывает: когда у человека все в порядке, мир хранит молчание, но стоит случиться какой-нибудь напасти, как тут же начинаются пересуды. Полагая, что море и деревенский воздух могут оказать целебное воздействие, я предложил жене совершить поездку по южным графствам Ирландии (когда-то у нас там, а именно в Роскоммоне, было имение, но потом оно, увы, пришло в упадок). В момент просветления Изабель с готовностью согласилась. И вообще перед нашим отъездом ей, казалось, стало лучше, она была не такой вялой, осознавала свое состояние, но выглядела печальной.

Увы, все мои надежды на ее выздоровление пошли прахом! Мы начали свое путешествие в экипаже, сделав остановки в Лондоне и Девайзесе. В Бристоле сели на пакетбот; спустя сутки, когда я вышел на палубу погреться на утреннем солнце, снизу в полной растерянности примчалась наша служанка Броди и сообщила, что ее госпожа исчезла. Нет нужды говорить, что я немедленно организовал самые тщательные поиски, судно прочесали сверху донизу, но безрезультатно. В нашей каюте никого не было, книга — роскошная книга с иллюстрациями, — которую она читала, когда я уходил, валялась на кровати. Едва не сходя с ума от волнения, ломая голову над тем, что это все может значить, я метался по палубе, заглядывал под брезент, которым накрывают спасательные шлюпки, даже канаты переворачивал в поисках хоть какого-нибудь ключа к загадке. В какой-то момент некий господин, стоявший на корме и лениво поглядывавший по сторонам, подскочил ко мне и сказал, что заметил в воде какой-то крупный предмет, похожий на перевернувшегося на спину огромного жука. По моему настоянию на воду немедленно спустили шлюпку, и через полчаса матросы подобрали мою любимую. Как выяснилось впоследствии, она спряталась в ватерклозете на корме судна, выбралась наружу через окно и наверняка утонула бы, если бы ветер не раздул ее юбки. Когда ее нашли, она вяло шевелила руками. Ее вытащили из воды в совершенно бессознательном состоянии…

О последовавших часах — мы находились в двух днях пути от Корка — я с трудом нахожу в себе силы поведать. Я так боялся, что она снова попытается расстаться с жизнью, что на ночь перепоясался лентой, дабы уловить ее малейшее движение. К счастью, на судне оказался лауданум, выдавали его свободно, он и послужил успокоительным до самого прибытия в порт. Но что было делать дальше? Слишком хорошо представляя, что из этого может выйти, я решил воздержаться от немедленного возвращения в Англию. Обратиться за помощью было не к кому. В конце концов я снял квартиру в городе, а хозяину и соседям сказал, что жену чрезвычайно утомило путешествие и т. д.

В Корке мы провели две недели. Вы и представить себе не можете, что это был за ужас. Потерянный, безнадежный взгляд, будто ей прекрасно ведома тайна ее болезни, но поделать она с ней ничего не может. Об ирландских врачах мне и сказать нечего. Один прописал бренди и молоко, другой — прогулки по берегу (и это когда бедняжка неподвижно лежала в постели), третий — горячие ванны и растирания. Наконец появился коротышка, некий мистер Фитцпатрик, который, на мой взгляд, хоть что-то дельное предложил: беспокоить ее не следует, но мозг нужно чем-нибудь занять. Как-то она заметила, что «голова ее умчалась вместе с ней как экипаж, неспособный остановиться». Мы с врачом оба решили, что это неспроста. Но даже теперь, когда и отдых был ей обеспечен, и занятия, было видно, что сознание влечет ее в определенном направлении. Положим, когда ей читали один из романов мистера Альберта Смита, а в этот день это был довольно смешной отрывок о выпивохе-ремесленнике и его семье, она вдруг залилась слезами и заговорила о бедных детях. О том, что им нужны чистые рубашки и что что-то необходимо сделать, словно речь шла о настоящих младенцах, вынужденных прозябать в конуре в каком-нибудь захолустье.

Под конец первой недели она если и не оправилась вполне, то, во всяком случае, чувствовала себя гораздо лучше. Мы устраивались в гостиной, и, поверите ли, она читала мне юмористическую повесть про девушку-служанку, которая не туда положила вещи своей хозяйки и свалила все на кошку, а потом была обнаружена пьющей портер, а под ногами у нее валялись два ломбардных билета. Мы оба от души смеялись. А больше всего мне запомнилось одно воскресное утро, когда звонили колокола и из окна было видно, как люди спешат на службу (здесь нет протестантской церкви, иначе мы бы, конечно, присоединились к ним). Она с аппетитом пообедала, выпила стакан кларета, который прописал ей доктор Фитцпатрик. Он из графства Слиго, с северо-запада Ирландии, и признаться, такого чудного акцента, с каким говорит этот человек, мне слышать не приходилось. Изабель выглядела вполне довольной; правда, судя по некоторым репликам, что-то все же было не так. Например, в какой-то момент, взяв со стола газету — это было уже после чтения книги, — она заметила, что шрифт плывет у нее перед глазами, она не может сосредоточиться, зато совершенно отчетливо различает какие-то фигуры между колонками текста, хотя другие, возможно, их не видят…

Однако же день выдался погожий, делать было особенно нечего, и я решил пойти с ней прогуляться на берег. Она явно наслаждалась прогулкой, даже чулки сняла — нравы здесь свободные, мужчины расхаживают по берегу без пиджака — и так забавно шлепала по лужицам между камнями, что я не мог удержаться от смеха. Рядом играла черноволосая девчушка — дочь жестянщика (поодаль, зарывшись колесами в глину, стояла повозка, на которой, покуривая трубку, сидел ее старый отец). Изабель сразу подружилась с ней, они вместе ловили крабов в камнях, подходили к самой кромке воды, высматривая вдали пароходы, и так далее. Трогательная картина! Я бы так и любовался ею без конца, но тут вдруг со стороны моря донесся пронзительный крик. Я очнулся и, к ужасу своему, увидел — трудно поверить, и тем не менее это чистая правда, — что она схватила девочку обеими руками и тащит ее в воду. Что делать? Вокруг нас сразу же столпились люди, старик отец с криком «Мэрзер!» соскочил с повозки и побежал к берегу. Мне же, убедившись, что с ребенком все в порядке, оставалось лишь увести Изабель. Люди с удивлением смотрели, как я наполовину толкаю, наполовину волочу ее по улице. Однако же стоило нам возвратиться домой, как она пришла в себя, сделалась послушной, села на стул у окна, только выражение лица у нее было такое несчастное, какого я никогда еще в жизни не видел и, даст Бог, не увижу. По моему вызову немедленно явился доктор Фитцпатрик. С весьма озабоченным видом он осмотрел Изабель и заявил, что ничего сделать не может и лучше бы нам как можно скорее вернуться в Лондон…

С этого дня жизнь у нас пошла под откос. Изабель бросало из крайности в крайность: то она впадала в яростное самоуничижение, то в глубочайшую скорбь, то в какую-то странную молчаливую меланхолию. По возвращении в Лондон я, конечно, сразу проконсультировался с мистером Проктером, бывшим уполномоченным ее величества по вопросам здравоохранения. Вы, возможно, знаете его под другим именем — Корнуолл. По мнению Проктера, Изабель стоит поместить в лечебницу. Он показал мне одну из них, его «любимую», как он выразился. Честно признаться, даже сейчас я вспоминаю об этом месте с некоторым содроганием: большое мрачное здание в глухом уголке Хирфордшира, с решетками на окнах и женщинами, мечущимися с безумными глазами по садовым дорожкам. При упоминании о других лечебницах Проктор только головой качал…

Последнее время Изабель живет в Кэмберуэлле с миссис Бакстер, дамой весьма уважаемой и имеющей опыт в таких делах. Там за ней ухаживают, исполняют все ее желания, у нее собственная гостиная, и вообще выглядит Изабель неплохо. Тем не менее меня не оставляют самые дурные предчувствия. В минувший понедельник, на Троицу, я собирался свозить ее на Пекхэмскую ярмарку либо куда-нибудь еще и был весьма опечален, убедившись, что она меня не узнает. Просто смотрит с интересом из-под шляпки и спрашивает хозяйку, что это за мужчина, что ему здесь надо и так далее. А в другой раз в ответ на мое приглашение прогуляться по саду она сказала: «Да нет, сэр, пожалуй, не стоит». И понесла какую-то чушь о королеве, обеих палатах парламента — так, словно только что прочитала заметку в утреннем выпуске «Таймс». Печально то, что во всех остальных отношениях она ничуть не изменилась — такая же изящная, та же легкость в движениях… Сколько раз я ловил себя на том, что смотрю на нее в полной уверенности, что уже следующая ее фраза будет совершенно осмысленной, а события последних месяцев — не больше чем страшный сон. Увы, я оказываюсь в том же печальном мире иллюзий, в каком пребывает и она.

Все это, дорогой Дикси, всего лишь адски затянувшееся предисловие к простой просьбе, но мне показалось, что вы должны знать, что у нас происходит с момента нашей последней встречи. Будьте уверены, что если в вашем сердце найдется отклик на то, о чем мне хотелось бы вас попросить, я останусь навеки вам признателен, как, разумеется, и Изабель, если бы только она могла понять суть того, о чем идет речь…

А затем мистер Айрленд внезапно умер. Как сообщалось в журнале «Джентльменс мэгэзин», опубликовавшем подробную хронику событий, во время конной прогулки, где-то на уединенной дорожке в Суффолке, он упал с лошади, был доставлен с разбитым черепом домой, где и скончался, не приходя в сознание. Сообщалось также, хотя и не в этом издании, что жена его, услышав печальную весть от приходского священника, издала короткий смешок и вернулась к своему шитью. Говорилось, наконец, что на похоронах под звуки траурного гимна, когда гроб уже выносили из церкви, у входа в нее, словно бы из ниоткуда появилась и тут же исчезла некая дама в черной вуали и якобы это была миссис Айрленд.

Было зачитано — и признано законным — завещание. А разве не все завещания признаются законными? Это только в романах появляются таинственные незнакомцы, наводящие страх на адвокатов, а под кроватью покойного обнаруживаются поправки к завещанию. Имение согласно воле покойного отходило к его кузену, профессору Оксфордского колледжа. Тот, приехав осмотреть наследие, заявил, что сельская местность его не интересует, и вернулся в университетские аудитории, оставив судебного исполнителя распоряжаться принадлежавшими его благодетелю десятком полей и заливными лугами. Деньги, оставшиеся после мистера Айрленда, предназначались на содержание его жены; при этом вся сумма должна быть внесена в определенный фонд, которым распоряжаются попечители, выделяющие ежегодно определенные суммы. Обо всем этом с красочными подробностями сообщалось в самом уважаемом издании графства — журнале «Вудбридж кроникл энд интеллиженсер». В стороне, правда, осталось многое, что вызывало вопросы у людей, неравнодушных к наследству мистера Айрленда. Где, например, находится в данный момент бенефициарий настоящего завещания миссис Айрленд, которую никто не видел со дня смерти ее мужа? Ясно, что не в доме покойного мистера Айрленда: он заперт и оставлен на попечение старого эконома. Но если не там, то где? На это адвокаты отвечали, что миссис Айрленд находится на попечении одного из родственников, которого выбрал сам муж на случай своей ранней смерти. Далее господа Крэбб и Эндерби из адвокатской конторы Линкольна не распространялись. Ходили всяческие слухи, касающиеся положения, в котором оказалась дама, ее здоровья, существования другого, раннего завещания, — только слухи. Впрочем, многие твердо установленные факты проистекают как раз из слухов.

Вообще во всей этой истории было нечто чрезвычайно таинственное. Одна вечерняя газета, в которой некогда работал старый мистер Бразертон, опубликовала чрезвычайно острую передовую, в которой жестко ставился вопрос: что случилось с его дочерью? Известный в литературных кругах господин опубликовал в журнале «Круглый год»[4] сатирический очерк под названием «Потерявшаяся, выкраденная или заблудившаяся: об одной исчезнувшей юной даме».[5] Автор его изрядно потешался над господами Крэббом и Эндерби, а также напоминал психиатрам об их обязанностях. Так местопребывание миссис Айрленд стало в некотором роде предметом общественного интереса. Ее якобы видели то в Брайтоне, то в Эдинбурге, то в парижской гостинице, то на пароходе, курсирующем по Рейну. Некий господин, знакомый некогда с ее мужем, клялся, что видел миссис Айрленд на платформе одного из столичных вокзалов в окружении монашек. И примерно в течение недели в Лондоне муссировался слух, будто она стала жертвой похищения, осуществленного папскими агентами. На все это господа Крэбб и Эндерби реагировали самым хладнокровным образом. Они следуют инструкциям своего покойного клиента; они подотчетны исключительно назначенным им попечителям фонда. Что касается местопребывания миссис Айрленд, состояния ее физического и психического здоровья и так далее, распространяться они не могут, ибо это будет нарушением принципа конфиденциальности, на которой неизменно настаивал ее покойный супруг. По крайней мере, подчеркнул мистер Крэбб, выступая также от имени своего компаньона, с тех пор как ведение дел было передано в их руки.

Вообще-то мистер Крэбб был самым красноречивым из числа старых адвокатов, кто когда-либо обращался к суду Королевской скамьи. Но на сей раз общественное мнение склонялось к тому, что в деле мистера Генри Айрленда он не то чтобы лжет, ибо адвокаты никогда не лгут, но не говорит всего того, что мог бы сказать. В какой-то момент пополз слушок — никто не знал, кто пустил его, но многие верили — о существовании некоего мистера Джеймса Дикси, которому будто бы известно об этом деле все, что только возможно. Что до его связей с Айрлендами, полной ясности не было ни у кого, однако же люди, сделавшие своей профессией выяснение обстоятельств жизни других людей, вскоре обнаружили, что о мистере Дикси им известно все. Это пожилой — где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью годами — господин, живет анахоретом в Уоттоне, графство Норфолк, время проводит в переписке с учеными кругами, некогда принес в дар Нориджскому музею пару плюшевых, в натуральную величину, львов, о происхождении которых никто толком не знает. Кроме того, мистер Дикси являлся, как утверждают, троюродным братом мистера Айрленда по материнской линии и ему доверена опека над вдовой.

Когда эти факты выплыли наружу — или, скорее, когда о них заговорили в обществе, — сложилось мнение о необходимости решительных действий. К мистеру Дикси было предложено обратиться напрямую, чтобы он в письменном виде или лично поведал о состоянии миссис Айрленд, и тогда тайна — а к этому времени практически все убедили себя в том, что тайна-таки есть, — раскроется. Но мистер Дикси жил в Западном Норфолке, и выманить из этой цитадели его было нелегко; письма возвращались нераспечатанными, а закона, обязывающего кого-либо отвечать на доставляемую корреспонденцию, увы, не существовало. Все это постепенно начало приводить некоторых сторонников партии Айрлендов в нешуточный гнев. Неуемные старые дамы требовали, чтобы в Уоттон были направлены депутации, более того, чтобы сформировали ударную группу, которая ворвется в дом мистера Дикси и вырвет у него признание. Нет нужды говорить, что до подобных шагов дело не дошло. Во-первых, Норфолк далеко. Во-вторых, у каждого есть свои дела.

Наконец, существовало смутное подозрение, что, сколь бы неопределенны ни были юридические основы опеки, коли дело дойдет до прямого вторжения в частные владения мистера Дикси, закон окажется на его стороне.


— Ну вот что, Джон, полагаю, надо что-то делать!

— Делать! Я тоже уверен, что следует. Вопрос только в том, кто этим будет заниматься?

Разговор этот происходил между матерью и сыном в начале марта. Первая — дородная седовласая дама лет примерно шестидесяти, второй — рослый, бородатый, вдвое моложе ее господин, одетый по последней лондонской моде. Место действия — небольшая гостиная в глубине дома, расположенного в районе вокзала Мэрилебон, время — около десяти утра.

— Право, Джон, иногда мне кажется, что другого такого рохли, как ты, на всем свете не сыщешь! И вот результат: собственность может перейти в руки этого молодого человека из Оксфорда, который всего раз в жизни и видел-то беднягу Генри Айрленда.

— Слушай, мама, имущественные права на это имение подтверждены, и это тебе прекрасно известно. Претендовать на него я могу с таким же успехом, как лорд Джон[6] или члены епископата.

— Ну да, а бедная Изабель исчезла с лица земли и вынуждена прозябать в глубокой провинции, в доме этого ужасного старика. А ведь она тебе когда-то нравилась.

— А вот это, мама, чистая фантазия. Если не ошибаюсь, в последний раз я видел Изабель, когда ей исполнилось двенадцать лет. В общем, хотя до Айрленда мне никогда дела не было, полагаю, следует согласиться с тем, что, составляя завещание, он знал, что делает.

— И все же, Джон…

Оценивающе поглядывая на сына, миссис Карстайрс говорила себе, что разговор идет не в том направлении, в каком ей хотелось бы. Понимала она и то, что многое из сказанного ею — до некоторой степени лукавство. Да, имущество, завещанное мистером Айрлендом своему дальнему оксфордскому родственнику, законно перешло в собственность последнего — это факт. Бесспорно и то, что молодого, тридцатилетнего, человека вряд ли можно принудить к каким-либо действиям, основываясь на чувствах к юной даме, которую он в последний раз видел, когда она еще бегала в коротких штанишках. И тем не менее миссис Карстайрс считала, что не напрасно чувствует себя ущемленной.

Родство между Карстайрсами — вдовой и ее старшим сыном — и Бразертонами состояло в следующем. Покойный мистер Карстайрс был кузеном отца Изабель Бразертон; по правде говоря, не совсем кузеном, скорее троюродным или даже четвероюродным братом, но и этого было достаточно, чтобы поддерживать отношения между двумя семьями. Но пятнадцать лет назад по причинам, о которых все давно забыли, эти отношения прервались. И все же миссис Карстайрс, наливая сыну третью чашку чая, говорила себе, что движет ею нечто большее, нежели простые родственные чувства. Ей давно приходило в голову, ибо женщина это была проницательная и настойчивая, что во всем этом деле нечисто, хотя что именно, пока сказать трудно. И не только память о девочке в кружевной юбчонке, но и справедливость требуют тщательного расследования.

При всей своей проницательности и настойчивости миссис Карстайрс была, однако же, не столь оптимистична, чтобы рассчитывать на безоговорочное содействие сына. Ибо мистер Джон Карстайрс — и это его мать поняла не вчера — был слабым человеком: да, джентльмен, да, человек добрый, но слабый. Три года назад избиратели одного из округов в Мидленде обратились к нему с просьбой выставить свою кандидатуру против нынешнего депутата парламента, ибо мистер Карстайрс обнаруживал интерес к политике, но он отделывался разговорами, колебался, просил время на совет с друзьями и так далее. Так что когда подошло время выборов, нынешний парламентарий остался без соперника. Далее, примерно через год после этого пошли разговоры о юной даме, дочери ост-индского купца, проживающего на Рассел-сквер, обладательнице огромного наследства, на которой мистер Карстайрс может жениться в любой момент, стоит ему только пальцами щелкнуть. Но пальцами он так и не щелкнул, дочери купца пришлось утешиться браком с внуком некоего графа, а мистер Карстайрс остался холостяком. Все это миссис Карстайрс учитывала и делала определенные выводы. Зная характер человека, с которым ей приходится иметь дело, она отставила чайник, сложила руки на коленях и, бегло улыбнувшись продолжавшему пить чай сыну, заговорила вновь, на сей раз в примирительном тоне:

— Знаешь, Джон, позволь сказать, до чего же приятно разделить с тобой завтрак.

— Н-да… весьма приятно.

— Кстати, тебе когда на работу?

Мистер Джон Карстайрс служил заместителем секретаря торгового управления и, как говорили, несильно перетруждался.

— К одиннадцати. Или, скажем, к половине двенадцатого.

— Отлично. В таком случае мне хотелось бы попросить тебя об одолжении… Видишь ли, теперь глава семьи — ты, и в подобных случаях инициатива должна исходить от тебя… Словом, не мог бы ты зайти к мистеру Крэббу и попросить его помочь разобраться… — тут миссис Карстайрс на секунду запнулась, — разобраться в делах, о которых мы только что толковали. Много времени у тебя это не отнимет, а я бы сочла это огромной услугой с твоей стороны, право, огромной услугой.

— Черт побери, матушка! О, прошу прошения, — поспешно оговорился Джон Карстайрс, заметив выражение лица матери, — прошу прощения, но смысла не вижу. Я знаю старого Крэбба. Встречаюсь с ним в клубе и… в других местах. Такого старого хитрована свет не видывал, и я не сомневаюсь, что подобного рода просьбу он сочтет за вмешательство в чужие дела. Голову на отсечение даю — так и будет. Ну ладно, не хочу тебя огорчать; если просишь, зайду к нему в контору, только, пари готов держать, это пустая трата времени.

С этими словами мистер Джон Карстайрс по привычке чмокнул матушку в щеку и, не дав ей ответить, вышел из дому. Миссис Карстайрс оставалось лишь убрать со стола и погрузиться в размышления о том, как превосходно разбирается она в человеческой природе.

Правда, что касается меня, не уверен, что миссис Карстайрс так уж верно оценивала характер своего сына. Да, это был слабый человек, но не настолько, как казалось его матери. В глубине души он тоже считал, что в деле миссис Айрленд не все чисто и это обязывает таких людей, как он, проявить интерес к ее судьбе. Хотя опыт подсказывал ему, что получить нужную информацию будет трудно. «Старый Крэбб, — говорил он себе, останавливая кеб на углу Мэрилебон-Хай-стрит, — около пятидесяти лет ведет дела этой семьи и хорошо, должно быть, знает, что делает». Тем не менее он дал слово матери, а потому с неохотой велел кебмену ехать на Линкольнс-Инн-Филдз, там передал свою визитку, получил в награду улыбку помощника мистера Крэбба и был препровожден в кабинет ожидать появления вышеупомянутою джентльмена.

Но тут-то мужество и начало покидать его. Не думаю, будто в конторе мистера Крэбба присутствовало что-то более отталкивающее, нежели в других учреждениях подобного рода, где Джону Карстайрсу приходилось время от времени бывать. И все же во всей обстановке — выцветших портьерах, полках, забитых пыльными папками с бумагами, — было нечто такое, что убеждало молодого человека в безнадежности его миссии. Прошло пять минут, десять, и за это время не произошло ничего, что могло бы поднять дух Джона Карстайрса. Через некоторое время он вскочил со стула, нервно прошелся по комнате, сжимая в руке шляпу, постоял, переминаясь с ноги на ногу у огромного, вытянутого в длину окна, выходящего на площадь. Полистал какую-то юридическую книгу в черной обложке, изучил лежащие на каминной полке карточки с приглашениями, из которых узнал лишь, что на минувшей неделе мистер Крэбб как минимум трижды обедал в гостях. За этим занятием и застал его адвокат, вошедший в кабинет так тихо и незаметно, даже не скрипнув дверью, что Джон Карстайрс вздрогнул, словно воришка, вознамерившийся стащить бумаги мистера Крэбба.

— Должен… должен извиниться перед вами… то есть хочу сказать, что очень рад вас видеть, мистер Крэбб.

Мистер Крэбб — подтянутый старый господин семидесяти пяти лет, седовласый, с отменными манерами; о нем говорили, что он в курсе очень многих тайн. Сорок лет назад он писал книги и демонстрировал свои способности в составлении разнообразных бумаг, но сейчас эти времена остались далеко позади. Естественно, в судах появлялись молодые люди, действующие от имени мистера Крэбба, но сам он на закате лет удовлетворялся выражением мнений. Не берусь опять-таки судить: то ли мнения эти были такими уж глубокими, то ли высказывал их мистер Крэбб с особенной значительностью, — но считалось, что они достойны быть выслушанными. В любом случае мистер Крэбб, как человек опытный и проницательный, сразу, как вошел к себе в кабинет, понял, что визит Джона Карстайрса несколько необычен, и в чем бы ни заключалась проблема, тот не уверен в своей способности решить ее.

— Рад видеть вас, мистер Карстайрс. Надеюсь, вы пребываете в добром здравии?

Получив заверения в том, что здоровье Джона Карстайрса находится в отменном состоянии, мистер Крэбб продолжил:

— Могу ли чем-нибудь быть вам полезен?

— Ну что сказать, мистер Крэбб, видите ли… словом, я пришел, чтобы узнать о своей кузине мисс Бразертон.

— Мисс Бразертон?

— Ну да, то есть миссис Айрленд.

— Ах вот как. Ясно, миссис Айрленд. — Адвокат произнес эти слова без всякого выражения, и мистер Карстайрс, уверовавший было, что старик не съест его, испытал страх, что его сейчас проглотят и не подавятся. — А что же именно вас интересует в связи с миссис Айрленд?

Мистер Джон Карстайрс почувствовал замешательство. Да, подобно многим иным он считал, что местонахождение его кузины окутано какой-то тайной, но в слова эту свою уверенность облечь затруднялся. Более того: по правде говоря, он самому себе не мог отдать ясного отчета в своих соображениях или подозрениях касательно исчезновения миссис Айрленд, хотя оно стало предметом пересудов и вызвало всеобщее любопытство. В конце концов он, заикаясь, проговорил:

— Мы, моя матушка и я — как вы знаете, мой отец умер, — хотели бы знать детали завещания мистера Айрленда.

— Завещания мистера Айрленда? — Мистер Крэбб, до того стоявший, сел на стул у дальнего края огромного стола, заваленного документами и прошнурованными листами бумаги, и, забросив ногу на ногу, посмотрел на посетителя так, словно за все пятьдесят лет адвокатской практики ему не приходилось сталкиваться с таким серьезным вопросом, как завещание мистера Генри Айрленда. — Ну что ж, поскольку завещание утверждено, полагаю, у меня есть право говорить о его содержании. Но все же что вас интересует конкретно?

— Э-э… ну, скажем, распоряжения, касающиеся его жены.

Мистер Крэбб — хотя в том не было ни малейшей необходимости, ибо завещание Генри Айрленда он помнил так же хорошо, как имена своих детей, — снял с полки у себя за спиной папку и сделал вид, что просматривает ее.

— Не сочтите за бестактность, мистер Карстайрс… — Тот яростно замотал головой, словно давая понять, что бестактность — последнее, в чем он может заподозрить мистера Крэбба. — Не сочтите за бестактность, но вам известно состояние, в котором находится миссис Айрленд?

— Мы слышали, что она нездорова.

— Нездорова! Можно, конечно, и так сказать. С сожалением должен довести до вашего сведения, что при последнем осмотре врач вынес приговор: умопомешательство.

— Как вы сказали — умопомешательство?

— Из заслуживающих доверия источников мне известно, что ко времени гибели ее мужа — собственно, за несколько месяцев до того — миссис Айрленд потеряла рассудок настолько, что не узнавала его, когда тот входил в комнату. Естественно, при составлении завещания мистер Айрленд прежде всего имел в виду состояние жены.

— Естественно.

— В настоящее время, как то и оговорено в завещании, она находится на попечении родственника ее мужа, мистера Дикси. Мне нет нужды объяснять вам, что в обществе миссис Айрленд появляться не в состоянии.

В кабинете наступила такая тишина, что любой посторонний звук, служивший ранее фоном к словам мистера Крэбба, — доносящийся издали бой часов на церкви, скрип ступеней, по которым поднимался старый клерк, — теперь казался стократ усиленным и потому ирреальным.

— Что ж, мистер Карстайрс, боюсь, это все, что я могу сказать вам о завещании Генри Айрленда. Быть может, у вас есть ко мне какие-нибудь другие вопросы?

Джон Карстайрс покачал головой: других вопросов у него не было. Он прекрасно понимал, что все сказанное старым адвокатом вполне резонно, но одновременно отдавал себе отчет, что каким-то образом (хотя каким именно — в точности не скажешь) мистер Крэбб переиграл его. И он, Джон Карстайрс, не сумел выудить у него те сведения, которые другой на его месте, более настойчивый, более умелый, добыл бы. Все это не могло не раздражать молодого человека, он испытывал смущение и опасался, что все эти записи, в которых копался мистер Крэбб, — просто театр. Но он привык верить тому, что ему говорят, особенно если собеседник — такой уважаемый человек, как мистер Крэбб.

В то же время сейчас на него как-то давила атмосфера кабинета — пыльные папки, портьеры, пригласительные билеты, свидетельства прежних побед мистера Крэбба, достигнутых бог знает сколько лет назад. Пора уходить. Мистер Карстайрс взял шляпу, протянул руку хозяину и, спустившись по лестнице, ведущей к воротам Линкольнс-Инн, остановил кеб и поехал в торговое управление.

А мистер Крэбб, проследив, как он пересекает площадь, подошел к полкам. Сначала он снял одну книгу, потом другую, но так и не найдя того, что искал, вызвал старого клерка и сказал, что приема сегодня не будет. Опустившись на стул, просидел полчаса, явно отключившись от внешнего мира, и наконец выскользнул на лестницу и поехал в клуб — легкая бесшумная тень, какую едва ли видели прежде порталы Линкольнс-Инн и улица, ведущая в сторону Сити.


Содержание:
 0  Тайны Истон-Холла Kept: A Victorian Mystery : Дэвид Тейлор  1  Глава 1 ОХОТНИКИ : Дэвид Тейлор
 2  вы читаете: Глава 2 МИСТЕР ГЕНРИ АЙРЛЕНД И ЕГО НАСЛЕДНИКИ : Дэвид Тейлор  3  Глава 3 ИЗ ПЕРЕПИСКИ : Дэвид Тейлор
 4  Глава 4 ТОВАР ДОСТАВЛЕН : Дэвид Тейлор  6  Глава 6 НЕПОВТОРИМАЯ ИСТОРИЯ МИСТЕРА ПЕРТУИ : Дэвид Тейлор
 8  Глава 8 ЭКИПАЖ ДЖОРРОКА : Дэвид Тейлор  10  Глава 2 МИСТЕР ГЕНРИ АЙРЛЕНД И ЕГО НАСЛЕДНИКИ : Дэвид Тейлор
 12  Глава 4 ТОВАР ДОСТАВЛЕН : Дэвид Тейлор  14  Глава 6 НЕПОВТОРИМАЯ ИСТОРИЯ МИСТЕРА ПЕРТУИ : Дэвид Тейлор
 16  Глава 8 ЭКИПАЖ ДЖОРРОКА : Дэвид Тейлор  18  Глава 9 РАССКАЗ ЭСТЕР ПРОДОЛЖАЕТСЯ : Дэвид Тейлор
 20  Глава 11 ИЗАБЕЛЬ : Дэвид Тейлор  22  Глава 13 ВЫ ШУТИТЕ! : Дэвид Тейлор
 24  Глава 9 РАССКАЗ ЭСТЕР ПРОДОЛЖАЕТСЯ : Дэвид Тейлор  26  Глава 11 ИЗАБЕЛЬ : Дэвид Тейлор
 28  Глава 13 ВЫ ШУТИТЕ! : Дэвид Тейлор  30  Глава 15 В НИЗОВЬЯХ РЕКИ : Дэвид Тейлор
 32  Глава 17 МИСТЕР РИЧАРД ФЭРЬЕ : Дэвид Тейлор  34  Глава 14 НАСТОЯТЕЛЬ И ЕГО ДОЧЬ : Дэвид Тейлор
 36  Глава 16 ЧЕРНАЯ СОБАКА ЗНАЕТ МОЕ ИМЯ : Дэвид Тейлор  38  Глава 18 РОЗА : Дэвид Тейлор
 40  Глава 20 ИСТОРИЯ С КЛЮЧОМ : Дэвид Тейлор  42  Глава 22 ПОЛДЕНЬ В ЭЛИ : Дэвид Тейлор
 44  Глава 19 К СЕВЕРУ ОТ ШЕСТИДЕСЯТОЙ ПАРАЛЛЕЛИ : Дэвид Тейлор  46  Глава 21 УТРО КАПИТАНА МАКТУРКА : Дэвид Тейлор
 48  Глава 23 НОЧНАЯ РАБОТА : Дэвид Тейлор  50  Глава 25 ЭСТЕР В ЛОНДОНЕ : Дэвид Тейлор
 52  Глава 27 МУХИ И ПАУКИ : Дэвид Тейлор  54  Глава 29 КОНЕЦ ФИРМЫ ПЕРТУИ ЭНД К° : Дэвид Тейлор
 56  Глава 24 КАПИТАН МАКТУРК ПРОДВИГАЕТСЯ ВПЕРЕД : Дэвид Тейлор  58  Глава 26 СКРУПУЛЕЗНОСТЬ МИСТЕРА МАСТЕРСОНА : Дэвид Тейлор
 60  Глава 28 ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ : Дэвид Тейлор  62  Глава 30 СУДЬБЫ : Дэвид Тейлор
 64  ПОТЕРЯВШАЯСЯ, ПОХИЩЕННАЯ ИЛИ ЗАБЛУДИВШАЯСЯ: ОБ ОДНОЙ ИСЧЕЗНУВШЕЙ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЕ : Дэвид Тейлор  66  ДЖО ПИРС: ИСТОРИЯ МОШЕННИКА : Дэвид Тейлор
 67  Использовалась литература : Тайны Истон-Холла Kept: A Victorian Mystery    



 




sitemap