Детективы и Триллеры : Триллер : Законы отцов наших The Laws of Our Fathers : Скотт Туроу

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  69  70

вы читаете книгу




Жена сенатора Эдгара застрелена среди белого дня прямо у собственного автомобиля.

Дело рук гарлемской уличной банды? В этом убеждена полиция.

Однако главный подозреваемый по прозвищу Хардкор утверждает — преступление заказал сын жертвы, Нил Эдгар!

Но зачем состоятельному молодому человеку убивать собственную мать?

Возможно, его просто хотят подставить.

Так считает многоопытный адвокат Хоби Таттл, умеющий выигрывать самые безнадежные дела. И он намерен доказать это в зале суда.

Рейчел, Габриэль и Иву

Часть 1

Обвинение

7 сентября 1995 г.

Хардкор

Рассвет. В воздухе стоит противный привкус соли, хотя отсюда до воды уйма миль. Над унылым ландшафтом из приземистых кирпичных зданий, гудрона и потрескавшегося тротуара, поросшего травой, на котором валяются смятые пробки из-под кока-колы, конфетные обертки и листы старых газет, громоздятся четыре высотки. Рыбьей чешуей сверкают мелкие осколки, остатки разбитых бутылок — еще одно фальшивое обещание.

Непривычно спокойно. Ночью здесь жизнь бьет ключом: женский визг, пьяные вопли, надсадно ревущие моторы. Иногда перестрелка. День приносит с собой голоса детей, прохожих, бездельников, шаркающих ногами по мостовой или сидящих на корточках у стены… короче говоря, приносит человеческую породу и, зачастую, не в самых лучших ее проявлениях.

Поднялся ветер. Он со свистом прорывается сквозь широкие щели в заборе и бьет в кирпичные стены. Идущий по улице человек вздрагивает, резко вскидывает опущенную голову и осматривается. Однако беспокоиться не о чем. Из живых существ здесь только собака, свернувшаяся клубком на земле в проходе между домами. Безошибочное звериное чутье подсказывает ей, что лучше остаться там, где она есть, за сотню ярдов, и не встревать ни в какие разборки. На черной крыше маленького домика, на игровой площадке лежит неизвестно как туда попавшая старая автомобильная покрышка.

Орделлу скоро стукнет тридцать шесть. Он все еще не утратил силы и ловкости, приобретенных за годы тюремных отсидок или вбитых в него, как он сам сказал бы о себе, хотя со времени последней ходки прошло уже четыре года. Одет просто: черные рубашка и брюки. «Не носите золота, если вы на работе», — часто советует Орделл будущему поколению — восьми-, девяти-, десятилетним ребятишкам, которые ходят за ним гурьбой, лестно отзываются о его внешнем виде и наперебой предлагают свои услуги, когда он приходит сюда днем.

— Хардкор, — клянчат они, — принести тебе ко-о-орейской кока-колы-ы-ы? — Как будто ему невдомек, что они надеются прикарманить сдачу.

Этим утром Орделл Трент, блатная кликуха Хардкор, один-одинешенек. Здание, к которому он приближается, самое высокое из четырех, что составляют новостройку. Грей-стрит с годами стали называть Башней-IV. Причина здесь скорее всего не в чьем-то пристрастии к римским цифрам, а в мрачном юморе жильцов, имевших немалый опыт общения с полицейскими, которые между собой именовали этот дом башней из слоновой кости.[1] Открытые части башни — окна, лоджии, переходы между этажами — забраны густой сеткой из толстой проволоки. Раньше частенько случалось, что жильцы, которым по тем или иным причинам было не с руки выносить мусорное ведро из квартиры, опорожняли его с балконов. Иногда оттуда же по врагам довольно метко метали кирпичи, совсем как в Средние века, или пьяные и обкурившиеся до чертиков падали и расшибались вдребезги. Кое-кто, в частности имевшие грешки перед своими соратниками рядовые гангстеры, превращался в птицу весьма неохотно, и их приходилось слегка подбадривать путем дружеских толчков и пинков. Некоторые истории оставили ни в чем не повинные маленькие дети.

Три-четыре окна окружены языками копоти, следами прошлых пожаров, и на уровне первого этажа, на кирпичах — закругленными буквами фосфоресцирующей краской, а по краям — черной, выведена аббревиатура «УЧС» — «Ученики черных святых». Прославляется и филиал этой банды, шайка «Роллеры Ти-4», возглавляемая самим Орделлом. Оставили здесь свои метки и особо дерзкие члены конкурирующей банды под названием «Гангстеры-Изгои». То там, то здесь встречаются надписи черной или белой краской, сделанные, очевидно, с целью зафиксировать самоутверждение: «Д'Рон — классный парень», «Люцифер».

Оказавшись внутри, Орделл кивает охраннику Чаку, туповатому полицейскому из отдела вневедомственной охраны жилищного управления округа Киндл, который дежурит здесь на платной основе: сидит в бетонной будке с маленьким окошечком из пуленепробиваемого стекла. Каждый месяц Чак получает от Орделла полтину — пятьдесят долларов. И тот, ясное дело, внушает ему симпатию. «Нет, ты только посмотри, Чак даже отдает мне честь. Вот это да, черт возьми!» — думает Орделл.

В фойе сумрачно, единственный источник света, и притом очень тусклый, — автомат, который продает пепси. На нем тяжелый замок. Все электрические детали освещения либо украдены и проданы за крошечную дозу какой-нибудь самодельной дряни, либо их вывел из строя какой-то «Святой», предпочитающий вершить свои дела в темноте. Со стен пучками свисают оборванные, оголенные провода. Затхлый воздух насквозь пропитан острым запахом испражнений — следствие прохудившейся и давно не ремонтировавшейся канализации. Трубы с облупившейся краской, пятнами ржавчины и следами сварки проходят под потолком. Такое впечатление, будто ты в сильно обветшавшем бункере, сооруженном лет сто назад на случай атомной бомбардировки. Бетонный пол, шлакобетонные стены. Все поверхности — нет ни клочка свободного пространства — исписаны буквами, словами, кличками, эмблемами, означающими принадлежность к банде. Нимб «Святого», «4» — знак группировки «Ти-4», «Роллеры» и имена: Д-таун, Майк-о-Майт, Бэйби Фейс, Прист — написаны школьными маркерами или, что гораздо чаще, копотью на штукатурке или краске с помощью зажигалок.

Лифт — их тут несколько — сегодня работает, и Хардкор поднимается на семнадцатый этаж. Первые пять этажей здания практически пустуют. Они брошены жильцами, для которых тридцать восемь с половиной долларов в месяц — слишком высокая цена за жизнь, когда приходится стелить на полу, чтобы в тебя не угодила шальная пуля во время перестрелки, да и вообще самое безопасное спальное место — ванна. Входя в квартиру, Хардкор слышит хриплое дыхание старухи, у которой в горле, натруженном слишком долгой жизнью, скопилось столько мокроты, что старуха вечно хрипит и булькает, даже когда спит. Хардкор сдает ей две задние комнаты.

Себе он оставил две передних, из которых наблюдает. Отсюда сверху видна вся операция. Иногда «тик-таки» — так «Святые» называют опергруппу муниципальной полиции округа Киндл, — те, кто не берет у Хардкора деньги, и те, кто поступает наоборот, сидят внизу и наблюдают. Он знает, что они удивляются. Почему это проклятый ниггер так хладнокровно, нагло обделывает свои делишки, когда все замирают при первом же намеке на появление полиции? Да потому что Орделл видит. Отсюда. Все эти маленькие гангстеры — соглядатаи, как их обычно называют, — у него в руках. Они землю роют носом, высматривают и вынюхивают. Стоит любой полицейской машине, агентам в штатском или какой-либо еще подозрительной твари направить свои стопы в сторону высоток, Хардкору тут же донесут.

На улице, которая подходит сюда перпендикулярно, стоят два трехквартирных дома, и около них на ступеньках постоянно сидят маленькие гангстеры, которые обслуживают подъезжающие автомобили. У них есть крэк, виски, травка, иногда таблетки. В машинах гангстеры высшего ранга, ветераны «УЧС», все они отмотали самое малое пару сроков. Ребята ушлые, берут у них по одной-две унции. Парням нужно подзабалдеть немного, чтобы быть в форме. Да и вообще — это все, что им нужно.

Но не Орделлу. У него есть дома́́́, и женщины, и блейзер, и «БМВ-755», классная тачка. Черт, у него есть золото, но он не хочет оплывать жиром и прирастать задницей к креслу, когда в руках есть настоящее дело. Все раскручено и поставлено. Диджеи смешивают эту хрень, скрэмблеры толкают ее и получают зарплату натурой, мулы занимаются доставкой: подвозят наркоту два раза в день из гаражей и квартир, где она хранится. И его артиллерия — Хонго, Горго и вооруженные до зубов тупые мудилы, чтобы ни у кого и в мыслях не шелохнулось покатить бочку на Орделла. Семьдесят пять человек, а иногда их число переваливает за сотню. Хардкор присматривает за ними: поди туда, мать твою, иди сюда, держи ухо востро — везде полно полицейских осведомителей! — не нюхай и не ширяйся, падла; не напяливай на пальцы никаких колец, не обвешивайся золотом; видишь деньги, парень, делай их! Вот что ему надо — чтобы дело двигалось и чтобы результаты были каждый день.

Едва миновало шесть часов, как звучит сигнал мобильника. Посмотрев на дисплей, Хардкор вслух ругается. Нил.

— Слишком поздно для такой херни, — говорит он сам себе.

При звуках его голоса храп старухи на короткое время стихает. Наверное, проснулась и теперь прислушивается, почесывая пятерней всклоченные волосы, сопя и откашливаясь в надежде, что Хардкор уйдет. Здесь, в передней комнате, нет ничего. Два стула и старые газеты. На бетонном полу угадывается тусклое мерцание занимающегося дня. Ковер украли давным-давно.

Это была ее квартира. Она вырастила здесь своих детей. Один парень в Редъярде… хотя нет, думает Орделл, двое парней и девчонка, глупая сучка, торгующая всем, чем можно. В тюряге ребята пришли к Богу и вроде как раскаялись. Может, у них крыша поехала или еще что, но они бросили «УЧС». Вот Орделл и решил обосноваться здесь, устроить наблюдательный пункт и штаб, или диспетчерскую.

Старуха оказалась крепким орешком.

— Можете прикончить меня. Стреляйте хоть все разом и убейте меня, делайте что хотите, но я отсюда не двинусь. Это мой дом, и я не собираюсь отдавать его просто так, за здорово живешь, какой-то шпане, молокососам обосранным.

Ти-Рок, один из двух главарей «УЧС», присвоивший себе пышный титул вице-лорда, сказал Хардкору сразу же:

— Делай, как она говорит, шеф, или замочи ее, старую стерву.

Хардкор работал на «УЧС» как вол и был готов на все, никто не смел упрекнуть его, что он не настоящий «Святой», что у него кишка тонка, однако он никогда не опустится до убийства безоружной полоумной старухи. Он позволил ей остаться.

— И я не потерплю, чтобы тут устроили притон с наркотой и шлюхами или еще что-либо такое. Чтобы тут шатались всякие засранцы и творили черт знает что, — заявила она тогда Орделлу.

— Нам это ни к чему. У нас другие дела, — ответил Хардкор.

— Гм, — недоверчиво промычала старуха.

Теперь она спит. Уже 6.15, и в этот момент Хардкор видит из окна какое-то движение, какой-то «шеви» — куча дерьма, ему лет сто, не меньше — выворачивает из-за угла. «Ладно, — думает Орделл, — если что-то затевается, сейчас им вставим». У Хардкора есть полевой бинокль, но и без него ему хорошо все видно. К машине подходит Баг, с мобильником в кармане куртки. Затем она отходит на положенное расстояние, как учили. Начинает пищать мобильник Хардкора.

— Ну, — отвечает он. — Что там?

— Десять-два, — говорит Лавиния.

Они пользуются радиокодом, перемешивают его, и это здорово бесит «тик-таков», пытающихся разгадать переговоры и терпящих неудачу. Десять-два означает неприятности.

— Требуется помощь. Ты слышишь? — добавляет она.

«Ох уж эта Лавиния! Никакой почтительности. Наглая девчонка!» — негодует про себя Орделл, а вслух произносит:

— Отвяжись, сучка, слышу! И я что-то не вижу никакого десять-два, мать твою! На широкой авеню, на Грей-стрит все тихо. Одни машины. Белые проносятся мимо в своих тачках. Нет даже толкачей. Не вижу я ничего. Стой спокойно, сучонка, приклейся к стене и заткнись!

— Само собой, не видно. Оттуда, где ты находишься, ничего не разглядишь, а по этому блядскому мобильнику я ничего не могу сказать толком. Десять-два. — После этого она умолкает.

Подстава, думает Орделл. Он часто так думает о девушке, известной под кличкой Баг. Чертова Баг хочет подставить его. Кан-Эль, Ти-Рок, кто-нибудь из них, а может быть, и «Губеры» — так «Святые» зовут «Гангстеров-Изгоев», — кто-то из них переманил ее.

Потом он стал перетирать в мозгу эту парочку, Кан-Эля и Ти-Рока, командира и вице-лорда «УЧС». Да, они на самом верху, бляха-муха, однако все время ставят Орделлу капканы. Их беспокоит, что у Хардкора под началом своя сила, свои ребята, и он не собирается лизать им задницы. Он что, хочет отколоться от банды или как? А может, и того хуже, подмять под себя всех? Наверняка они так думают. К тому же он гонит в тюрьму восемь сотен каждую неделю, а «УЧС» оказались вроде не при деле и гребут под себя. Чтоб он сдох. Заглушить его, и все дела. Такой ход мыслей привел Орделла в сильное раздражение, и он зарычал от злости.

Ладно, нужно валить. За железной решеткой вентиляционной трубы припрятан девятимиллиметровый пистолет. Хардкор достает его, запихивает за пояс, а сверху прикрывает черной шелковой рубашкой навыпуск. В лифте он продолжает барахтаться в обрывках сердитых мыслей, и тут ему вдруг приходит в голову, что зря он не взял с собой Хонго и пару-тройку ребят. Нужно было кликнуть их. Наделал в штаны, думает Хардкор, потому что достаточно повидал на своем веку всякого и знает, чем это пахнет. Только сопляки бахвалятся и гонят всякое фуфло типа: «Еще не родился тот ниггер, который меня завалит». Со смеху сдохнуть. Страх — он всегда с тобой. Просто привыкаешь к нему, вот и все. Пусть будет что будет.

У него три сына. Дормэн по кличке Крутой, имеющий уже двух своих ребятишек, сейчас в отсидке, мотает пятнадцать лет за какой-то идиотский гоп-стоп и без права на условно-досрочное освобождение. Рэклид тоже на улицах, а младший, Дел, еще слишком юн, чтобы знать слишком много о чем бы то ни было. А их мамаши — каждая за спиной Орделла твердит парням одно и то же:

— Не торгуй дурью, не ошивайся на улице, не нюхай и не трахайся с первыми же сучками, попавшимися под руку, не то отхожу тебя по хребту чем попало, и плевать мне, сколько тебе лет и какой ты вымахал.

Вот что они говорят. В свое время Орделл дал каждому из этих парней совет:

— Ты должен быть кем-то. Твое место здесь, с этими людьми, и ты должен делать то, что нужно этим разнесчастным ниггерам: порцию счастья на пять долларов, которую белые парни и всякая шваль хотят у них отнять.

Торопясь в сторону от Башни-IV и окон, откуда его провожали удивленные глаза — неужели он действительно ушел? — Хардкор думает — так уж часто получается — о своих сыновьях. Он проходит мимо одного из зданий, где треснул бетонный угол и из плохо заделанной трещины пузырится дешевая строительная пена розового цвета. На расположенной рядом игровой площадке из аттракционов остались только качели, и то без сидений, которые были сокрушены вдребезги местными подростками в порыве беспричинной злобы.

Навстречу, пошатываясь, бредет какой-то пьяный с мутными, похмельными глазами. Нажрался и дрых на скамейке или под забором, а теперь идет домой, думает Орделл. Помятое, грязное пальто и шляпа набекрень, лицо в рамке из седых бакенбард. Когда он замечает Хардкора, то хочет посторониться и дать дорогу, но ноги не слушаются. Забавно.

— Привет, мужик! — бросает ему Хардкор, проходя мимо.

Всем им что-то нужно, думает он, продолжая мысленно разговор с сыновьями. Ублюдки, мать их, просто с катушек съехали от своих нужд. Вот девчонка, ей нужна доза. А этой мамаше нужно держать своего малыша. А тому старому облезлому котяре нужно что-то пожрать. Нужно. Иногда Хардкору кажется, что он идет не по тротуару, а просто двигается поверх того, что всем им нужно.

Он проходит по Грей-стрит и сворачивает на Лоуренс-стрит. Здесь стоят старые жилые трехэтажные дома, прочные, как крепостные стены, с плоскими гудронированными крышами и известняковыми плитами, белеющими для красоты среди темных кирпичей над подъездами и в карнизах. Кое-где окна выбиты и забиты досками. Внизу некое подобие цветника, выложенного по краям железнодорожными шпалами. Грязный, пыльный, истоптанный пустырь, где даже сорняки чахнут.

— Эй! — окликает его Лавиния, выскакивая, как кошка, из своего укромного местечка.

Ох уж эта Лавиния. Черт, да вы взгляните на эту худющую как щепка девчонку, мать вашу, глазам своим не поверите. Где только душа держится? На ней серая куртка и твидовые штаны, из-под вязаной шапочки, закрывающей лоб и уши и сползающей на нос, сверкают глаза. И все-таки не смотри, парень, что она такая. Туго придется тому, кто захочет с ней связаться. Девица выскользнет из любого переплета. Нет, при ней нет ничего, у нее мозги на месте. Если «тик-таки» вздумают обыскать ее, у них будет полный облом, гарантирую. Однако бьюсь об заклад, что пушка у нее где-то поблизости, под почтовым ящиком или в дупле дерева, мало ли где. Только тронь, и она поджарит твою задницу. Проверено. Ти-Рок думает, что Хардкор совсем спятил, имея дело с Баг, но она девчонка до жути смышленая.

Лавиния подходит к машинам и сразу принимает другое обличье: она притворяется, и очень ловко, малолетней проституткой. «Не желаешь ли поразвлечься, парень?» Главное, заставить их разговориться. К примеру, срисует она «тик-така» — а у нее глаз-алмаз, не ошибется, — и тот ей:

— Принеси-ка мне дозу.

А она ему:

— О, парень, я не торгую дурью, у меня есть кое-что получше. — Будто и на самом деле думает, что они заехали сюда снять проститутку.

Теперь она показывает на белую «нову», стоящую у бровки в сотне футов.

— Я уже сказала ей: «Леди, вы попали не туда».

— Леди? Что еще за хренова леди? — удивляется Хардкор.

— Я же сказала тебе, десять-два. Он не пришел. Приехала она. Ищет Орделла.

После этого Баг улыбается в сторону дорожки. Лавиния — ребенок, несмотря ни на что. Ей всего пятнадцать, и она любит поиграть.

— Леди, — повторяет Хардкор несколько раз. — Будь оно неладно. — Он направляется к машине. — Леди, вам лучше уехать отсюда. Здесь не место таким, как вы. — Просунув голову в полумрак салона, Хардкор ощущает аромат мыла, которым она умывалась, и сырой, кислый запах собственного перегретого дыхания. — Чем быстрее вы уберетесь отсюда, тем будет лучше для вас.

— Мистер Трент? Я — Джун Эдгар.

Она протягивает ему руку, а затем медленно выбирается из машины.

Старуха! К тому же еще и жирная. Рослая толстуха. Не то хиппи, не то фермерша, хрен разберешь, ляжки в джинсах похожи на кисель. У нее простое лицо и длинные рыжеватые волосы, которые только начали седеть. Сдвинутые в одну сторону и связанные в пучок, они, похоже, уже несколько дней не знали прикосновения расчески.

— Я думала, мы могли бы поговорить хотя бы минуту.

— Леди, нам не о чем разговаривать.

— Вообще-то я думала… я — мать Нила.

— Я сказал ему, чтобы он сам пришел. Я не просил присылать вместо себя мамашу.

— Я подумала, будет лучше, если приеду я.

— Уезжайте. Сюда могут нагрянуть нехорошие, крутые парни. Честное слово. Уезжайте! — Орделл делает шаг назад, резко машет рукой.

— Послушайте, я знаю их обоих. По-моему, здесь какое-то недоразумение.

— Единственное недоразумение состоит в том, что вы торчите здесь вместо того, чтобы уносить ноги.

— Но я в самом деле думаю…

— Леди, у вас могут быть крупные неприятности, слышите? А ну, живо ныряйте в свой ржавый драндулет и дуйте отсюда! — Он резко машет рукой и уходит.

Лавиния выступает из укрытия.

— Горго! — громко говорит она и тычет рукой куда-то вбок.

— А-а, чтоб мне… ублюдок, — произносит Хардкор.

Из переулка напротив стремительно вырывается Горго на горном велосипеде с черной рамой, быстро крутя педалями. На нем маска — синий носовой платок на лице. Вот сучонок, в ковбоев играет, хотя скорее похож на подростка, который спешит домой к мамочке. Синий рюкзачок на спине, куртка из красного атласа, бейсболка задом наперед — короче, ребенок, если не обращать внимания на пушку, которую он держит низко, параллельно раме. У него «Тек-9», полуавтоматический карабин. Со стороны кажется, что он волочится за велосипедом. Баг продолжает махать рукой и кричать, в то время как Горго мчится вперед, не видя ее. Он ни хрена не видит, понимает Хардкор. Шестьдесят футов. На этом расстоянии хорошо видны глаза Горго, выпученные так, словно его голову накачали насосом. Все, что он испытывает сейчас, — это страх. «Ты должен сделать это, — буравом сверлит в мозгу у Горго, — ты должен сделать это, парень». Хардкор понимает. Внутри все сжалось в крохотный комочек величиной с горошину, в котором сосредоточилась вся его сила воли, и нет места больше ни для чего. Карабин поднимается и нацеливается в их сторону, превращаясь на мгновение в маленький серебристый кружочек, и Орделл видит только этот кружок и страшную черную пустоту внутри его.

— Горго! — кричит Лавиния.

Распластавшись на тротуаре, Хардкор хватает ее за край куртки и тянет вниз.

— Ложись, дура! — кричит он, и Баг валится на него, невесомая, как упавший с дерева лист.

Как раз в этот момент воздух распарывают первые выстрелы.

Чертовы пушки, чтоб их, бухают всегда громче, чем ожидаешь. Бах-бах-бах-бах! Очень быстро, так, что Орделл не успевает толком сосчитать: пять или шесть выстрелов. И после, как всегда, наступает тревожная, звенящая тишина — птицы взвиваются с деревьев, радиоприемники умолкают, люди в близлежащих домах падают на холодный пол и боятся пошевелиться. Внезапный порыв ветра, и сразу же разносится острый запах пороха. Уже отъехав почти на целый квартал, Горго вдруг разражается диким воплем, выражающим радость и облегчение.

«Дыши, — приказывает себе Орделл, — теперь дыши, ниггер. — Внутри у него все пусто, в сердце — один страх. — Все в порядке. Ты не ранен, сохраняй хладнокровие, руки в ноги и двигай отсюда». И тут он замечает на тротуаре расплывшееся темное пятно крови.

В Хардкора раньше уже дважды попадали. Первый раз, когда ему было шестнадцать. Дело оказалось дрянь, еще хуже, чем он предполагал. Он хотел проучить одного парня. Нельзя давать спуску никому. Если почуют слабину, твоя песенка спета. Так вот, не успел он тогда толком взяться за дело, как мать того типа вытащила игрушку тридцать восьмого калибра и — бум!.. Этот случай наделал шума в округе.

Хардкор ощупал свое тело дважды, проверил все. Странно, хрень какая-то. Ведь в него же наверняка попала пуля, а раны нигде нет. Зато Лавиния держится за колено и стонет.

— Что с тобой, Баг?

Она плачет, и слезы ручьями катятся по гладкому лицу и извиваются серебристыми змейками вокруг рта.

— Больно, Хардкор. Дьявол, мне плохо, мне совсем худо.

— Мы поможем тебе, подружка.

Он подползает поближе. Баг лежит на боку, подтянув к себе колено. Руки испачканы кровью, от которой правая штанина ее твидовых джинсов уже стала коричневой. Вблизи кровь пахнет как-то странно, по-звериному. Все ясно, девчонку нельзя трогать с места. Ему одному не справиться. Нужны носилки. Но как она ухитрилась попасть под пулю? Непостижимо. Наверное, рикошет. Ребята, раненные в ногу, чаще всего умирают. Хардкор сам видел это не раз. Перебита бедренная артерия. Не исключено, что задета кость. Нет смысла кричать и звать на помощь кого-либо из его людей, маленьких гангстеров или еще кого. После первого же выстрела все они смылись.

— Горго, мразь вонючая! Будь я проклят, если не разделаюсь с этим пидором!

Между тем Горго давно уже исчез, проскочил между домами и растворился в переулке. Притормозив на минуту где-нибудь на помойке, он разобрал «Тек-9» и аккуратно положил в рюкзак. Теперь он просто тощий, жилистый подросток, раскатывающий на своем велике, каких тут сотни, и ничем не выделяющийся из массы.

Где-то вверху скрипит оконная рама.

— Надеюсь, вы все, вонючие бандитские ублюдки, перестреляли друг друга и подохли! Мерзавцы! Жду не дождусь этого. — Голос женщины очень хорошо слышен в холодном утреннем воздухе. — Надеюсь, вы сдохли. Только посмотрите, что вы натворили!

— Вызови «скорую», сучка! — кричит он.

— Я уже сделала это, а заодно вызвала и полицию. Они упрячут твою сраную задницу в тюрьму, туда, где ей и положено находиться, Хардкор.

При упоминании его имени окно захлопывается. Так быстро, что Хардкор не успевает заметить, откуда именно кричала женщина. Лавиния по-прежнему стонет.

— Я помогу тебе, девочка, — повторяет он.

Белая леди, он теперь хорошо видит это, мамочка Нила, тоже валяется на земле. Голова вся в крови, половина рыжеватых волос отсутствует. Она совсем не двигается. Все, кранты, думает Орделл. Он уже видел мертвецов и знает, когда и что. Без балды.

Баг совсем плохо. Она разваливается на глазах. А чего еще ждать при таком ранении? «Тик-таки» как-то раз забрали ее в участок, ну и дальше все, как положено, по полной программе. Приковали руку выше головы наручниками к водопроводной трубе и так продержали девчонку весь день, тыкая в нее иногда своими дубинками. А она хоть бы хны, держалась молодцом, даже не пискнула, как будто это ее вовсе и не касается. А теперь вон рыдает, как грудной малыш. В ней словно что-то сломалось. Она не выдержит, нет. И Нил тоже. Нил в первую очередь. Его папаша, должно быть, уже знает обо всем, дерьмо собачье! Когда «тик-таки» начнут приставать с вопросами, все сразу выползет наружу. Все рухнет, мать твою!

— Полиция скоро будет здесь, — говорит он Баг.

Нужно быстро соображать, что делать. Чертовой бабе известно его имя.

Позвонить адвокату. Позвонить адвокату Айресу, думает Хардкор. Теперь нужно позаботиться о себе.

Он встает. На белую «нову» страшно посмотреть. Все окна, кроме того, что было открыто, прострелены; часть стекол выпала, а оставшиеся покрылись сетью мелких трещин. Колеса с той стороны, откуда стрелял Горго, спустили, и машина накренилась. В передней дверце под окном виднеется отверстие от пули с посеревшей по краям белой краской. Чтоб он сдох, думает Хардкор. Проклятый недоносок, этот Нил, из-за него заварилась такая каша.

— Лучше отдай мне дурь, подружка. Тебе и так досталось.

Баг открывает рот и пытается залезть в него рукой, но сильная боль не дает ей это сделать.

— Здесь? — спрашивает он и, запустив на секунду палец между зубом и десной, достает оттуда маленький пакетик из фольги. Черт, как бы не подцепить какую-нибудь заразу, мало ли что там у нее во рту. — Короче, слушай. Была какая-то разборка, — говорит он ей. — Слышишь? «Изгои» решили продемонстрировать силу. Полиция начнет расспрашивать. Вот что ты должна сказать: просто появились «Губеры» и принялись косить всех, кто попался им под руку. — Он прикоснулся к ее щеке. Вряд ли она выдержит. «Тик-таки» раскрутят ее. — Ладно, мне нужно бежать. Пока.

— Пока, — повторяет она.

Больше всего в жизни Орделл ненавидит именно такие ситуации, когда приходится уходить помимо своей воли.

12 сентября 1995 г.

Сонни

Ее честь судья Сонни Клонски входит в свой кабинет, отягощенная разными пакетами и грустными раздумьями об одиночестве, посетившими ее во время ленча. В приемной она застает двух полицейских, которых, как обычно, в отсутствие судьи принимает секретарь, Мариэтта Рэйнс. Оба полицейских, дюжие ребята, пыхтят над желтым бланком, заполняя аффидевит для получения ордера на арест. Белый, Любич — человек застенчивый, любитель бодибилдинга. Он превратил свое тело в настоящий ландшафт мускулатуры с гороподобными плечами и шеей, похожей на обрубок дерева. Любич снял спортивную куртку и устроился за письменным столом Мариэтты. По мере того как Любич пишет, его напарник Уэллс смотрит через его плечо и различными звуками выражает свое согласие или несогласие.

Проходя мимо, судья бросает беглый взгляд на лицевую сторону ордера, который полицейские уже заполнили и который теперь ждет ее подписи. Из двух коричневых бумажных мешков исходят соблазнительные ароматы выпечки, свежего хлеба и других продуктов, которые судья купила, мотаясь от одного магазина к другому среди маленьких лавчонок, коими изобилуют обшарпанные улочки в районе, где находится центральный суд округа Киндл. Ленч — самое важное время дня для Сонни, единственное время, когда она не несет никакой прямой ответственности перед другими. До пяти часов она должна сменить няню, сидящую с Никки, и тогда начинаются часы кормления, купания, разговоров — обычные материнские заботы. По мнению Сонни, это и есть настоящий труд. Теперь, еще не успев освободиться от своей ноши, она начинает думать о… точнее, где-то на задворках ее сознания сохраняются расплывчатые образы шести нектаринов, которые она выбрала своей рукой, чья прохладная гладкая кожица и чувственные расщелины почему-то, как ни смешно, вызывали в ней подобие желания.

В ордере значится некий Делил Лав, проживающий в квартире 9-Джи, 5327, Грей-стрит, Дюсейбл. В субботу, десятого сентября, указано в ордере, обвиняемый совершил преступление, выразившееся в сексуальных домогательствах по отношению к некоей Суните Коллинз, двенадцать лет, несовершеннолетней. Его действия следует характеризовать как растление. Обвиняемый Делил Лав прикасался к грудям, ягодицам и влагалищу вышеназванной Суниты Коллинз, несмотря на ее сопротивление.

Уэллс тычет пальцем в имя обвиняемого.

— Сдается мне, этот парень полностью оправдывает свое имя, — говорит он.

Коренастый здоровяк Уэллс улыбается слишком широко. У него темные венозные десны и зубы неправильной формы. Любич продолжает писать. Значит, он уже слышал эту ремарку.

В последний раз Уэллс был здесь пару месяцев назад. Тогда он долго рассказывал Сонни о своем сыне, который принимал участие в школьных олимпиадах. Однако преступление и связанные с ним последующие формальности тут же заставили судью повернуться лицом к реальности. Есть полицейские, которые напоминают Сонни о дяде Мойше, в доме которого ей приходилось часто и подолгу жить в детстве. Эти люди представлялись воплощением всего спокойствия, какое только есть в мире. Они тихо и уверенно отделяли зерна от плевел, никогда не теряя оптимистической убежденности в полезности и необходимости своего труда. Однако ни Уэллс, ни Любич на них не похожи. Сразу видно, что каждое дело, каждое преступление воспринимаются ими как нечто личное, будя раздражение и неудовольствие.

И в этом они, конечно, больше похожи на нее, Сонни. Раньше, когда она работала прокурором, а затем адвокатом, казалось вполне естественным ощущать непосредственную связь с каждым делом, со вселенской необходимостью наказать преступников, защитить пострадавших и их право на получение компенсации в любой форме, какой бы скудной она ни была. Становясь судьей, Сонни надеялась, что ей удастся дистанцироваться от этой вовлеченности, однако, напротив, она нередко не только проявляет личный интерес, выходящий за рамки профессионального, но и ощущает глубокую сопричастность, что озадачивает ее саму. Бывают случаи, когда она глубоко сопереживает пострадавшим. Хотя гораздо чаще — слишком часто, чтобы это не тревожило ее, — именно обвиняемые, подсудимые, бедняки, всегда вызывающие жалость, пользуются ее симпатиями. Они каким-то неуловимым образом напоминают Сонни ее саму.

Судья делает жест, из которого следует, что полицейские могут продолжить заполнение ордера. Их присутствие не вызывает у нее раздражения. Скорее наоборот, поскольку из всех посетителей этого здания они принадлежат к числу немногих, кто, похоже, полностью доверяет ей. Служащие канцелярии, судебные приставы, прокуроры и судьи видят в Сонни чужака, бывшего федерального прокурора из числа полудюжины юристов, чья неподкупность не вызывала сомнений и кто был назначен на должность судьи штата решением комиссии по судебной реформе, созданной в результате последнего скандала с взятками. Тогда в коррупции были изобличены четыре различных суда. Сонни подозревает, что коллеги считают ее недостаточно опытной — ведь у нее за плечами всего двухлетний судейский стаж, — чтобы рассматривать дела о тяжких уголовных преступлениях. С их точки зрения, это жирный кусок. Само собой разумеется, что здесь, среди людей, которые годами доверяли друг другу свои секреты, она белая ворона.

Во внутреннем офисе помощница шерифа, прикомандированная к суду Энни Чан, разбирает ворох разноцветных бумажек — результат бурного совещания с кандидатами в присяжные заседатели. Такие совещания Сонни проводит каждый вторник по утрам. При виде судьи Энни встает и спешит помочь ей избавиться от пакетов. Пользуясь моментом, она незаметно заглядывает в один из них. Энни мечтает о юридическом факультете и — Сонни в этом уверена — уже представляет себя в пышной судейской мантии, на возвышении в зале суда, облеченной могущественными полномочиями и внушающей трепет. Нельзя сказать, чтобы эти надежды были совсем беспочвенны. Несколько месяцев назад Энни вышла замуж за прилизанного, богатого юношу из Гонконга, с куда более традиционными наружностью и манерами, чем у нее. Временами Сонни видит, как Энни пристально смотрит на свадебное и обручальное кольца на левой руке, любуясь ими на свету. При этом на ее лице появляется выражение страха с примесью удивления и печали, причину которого Сонни не может определить.

— Приходили репортеры, — сообщает Энни.

— По какому поводу?

— Вам поручили новое дело. Орделл Трент, известный также под кличкой Хардкор. Предварительное слушание назначено на 14.00. — У нее отчетливый китайский акцент, который смягчает «р» до такой степени, что эта согласная становится неразличимой: Ау-делл, Хаад-код. — Убийство первой степени.

— Стало быть, эта птичка досталась вам, судья? — Любич появился на пороге, заслонив свет. — Сегодня утром его доставили к нам в участок. В банде «Святых» он не из последних. По-моему, я говорил тебе о нем? — Последний вопрос был обращен к Уэллсу. — Судья, дело дохлое.

Сонни встряхивает головой. У нее длинные, густые, темные волосы до плеч. Такую прическу она носит со студенческих лет. Правда, теперь там пробивается все больше седины. Впрочем, в ее профессии седина считается признаком зрелости и добавляет авторитета.

— Прекрати, Фред. Мне не нужно сведений, полученных закулисным путем. Я все узнаю от обвинителя и адвоката в суде.

— Ладно, — говорит он, — но дело действительно непростое.

— Непростое, — повторяет Сонни и жестом показывает Энни, чтобы та закрыла дверь.

Она уселась в кресло, стоящее за огромным письменным столом с многоярусными краями. Этот стол из красного дерева напоминает Сонни пароход. Из узких высоких окон за спиной открывается великолепный вид на пригород Дюсейбла. На столе лежит судейский молоток в три фута длиной, подаренный Сонни коллегами, когда она уходила из федеральной прокуратуры. В шутку они сделали на нем надпись: «Мисс Юстиция Клонски». Там же стоят фотографии двух детей: ее дочери Никки, которой скоро будет шесть, и двенадцатилетнего Сэма, мальчика, которого она помогала растить все те годы, когда была замужем за его отцом. Около трех лет назад Сонни ушла от этого человека, от Чарли.

— На прошлой неделе сообщали по радио, — произносит Энни. — Какие-то чертовы гангстеры устроили между собой разборку. А эта женщина случайно оказалась в том месте. Белая.

— Белая? — спрашивает Сонни. — И где же это произошло?

Энни берет со стола папку с бумагами из прокуратуры и читает:

— 6.30 утра, седьмого сентября, и опять злополучная Грей-стрит.

— Что она делала там, на Грей-стрит? — спрашивает Сонни.

— Может быть, она имеет какое-то отношение к службе УДО или инспекции по делам несовершеннолетних?

— В такую рань? — Сонни протягивает руку за иском и тут же вспоминает. Она кричит в соседнюю комнату полицейским, чтобы те уведомили инспекцию по делам несовершеннолетних о Суните Коллинз.

— Уже сделано, — отвечает Любич.

— Сделано что? — спрашивает Мариэтта, вернувшаяся после ленча. На ней все еще солнечные очки, в руке пакет.

Оба полицейских дружно встают, чтобы освободить ей место. Каждую вещь, каждую пылинку в этом помещении, где она провела почти два десятка лет в качестве клерка и делопроизводителя, Мариэтта Рэйнс считает едва ли не своей собственностью. Она бросает кошелек и пакеты в ящик стола и сразу же принимается читать бланк, заполненный полицейскими.

— О Боже! — восклицает Мариэтта, качая головой над именем Суниты Коллинз. — Я не желаю и слышать о том, что кому-то удалось провести уик-энд лучше, чем мне. — Тяжело ступая, Мариэтта направляется во внутренний кабинет, делая при этом вид, что не замечает косого взгляда, который бросила в ее сторону судья.

Мариэтта толкает дверь, и та захлопывается перед двумя улыбающимися полицейскими. На Мариэтте длинная хлопчатобумажная летняя юбка, но в этом здании, где всегда очень тепло, она будет носить ее еще долго. Несмотря на то что они проработали вместе уже девять месяцев, Сонни не в состоянии определить, что там на голове у Мариэтты. Очень густые, курчавые и жесткие, как проволока, волосы сильно смахивают на парик.

Не желая затевать спор со своим клерком — занятие бесперспективное, — судья опять принимается читать иск об убийстве, который подала ей Энни, где упоминается опасный рецидивист Хардкор.

— О Боже! — произносит Сонни. — Не может быть! Джун Эдгар? Я знаю Джун Эдгар. Это та, которую убили? Боже мой! Ее сын работает инспектором в отделе условных наказаний, верно? Нил Эдгар… Помните, когда он был здесь, я сказала вам, что знаю его семью?

Мариэтта кивает. Демонстрируя безупречную память, она подробно докладывает обстоятельства дела, по которому Нил появился здесь в мае. Насколько помнит Сонни, это высокий молодой человек неряшливой наружности с противной козлиной бородкой и бегающими глазками. Не в меру суетливый, он почему-то ни единым словом не дал понять, что помнит ее с давних пор.

— О Боже! — опять говорит Сонни. — Джун Эдгар. Может быть, мне взять самоотвод?

— Из-за чего? — спрашивает Мариэтта. — Она что, ваша подруга или знакомая? Откуда вы ее знаете, судья? Вы жили по соседству с самого детства?

— Нет-нет, это было в Калифорнии. Мы жили в одном многоквартирном доме с Эдгарами. Мой бойфренд и я. Он частенько оставался сидеть с Нилом. Давно, лет двадцать назад, если не больше. Черт побери, какое странное совпадение! — Сонни пробирает дрожь. Она мгновенно распознает это чувство, нечто ужасно холодящее в глубине сердца, заставляющее его замирать.

Смерть. Ее приближение. Двенадцать лет назад у Сонни был рак груди, и все, что хотя бы еле слышно нашептывало ей о собственной смертности, наполняло ее диким ужасом.

— Отец Нила в законодательном собрании штата, я не ошибаюсь?

— Сенатор. — Мариэтта, которая обязана этой должностью своему советнику, ходит на все обеды, знает всех завсегдатаев официальных и полуофициальных тусовок. — Тридцать девятый избирательный округ. Похож на университетского профессора. И у него какое-то забавное имя…

— Лойелл Эдгар, — говорит Сонни, и все три женщины начинают смеяться. Имена здесь служат неисчерпаемой темой разговоров. Африканские имена, испанские, гангстерские клички. Вымышленные имена. — Люди звали его просто Эдгар. По крайней мере так было раньше. По-моему, одно время он преподавал в Истоне. И уже оттуда перебрался сюда. Когда я знала его в Калифорнии, он был маоистом. Да, горячие были времена, голова шла кругом, — добавляет Сонни и на миг погружается в суматоху тех лет. Они кажутся такими далекими, и все же, как и большая часть ее жизни, определяют ее настоящее, как почва, из которой произрастает все, что в нее посеяно. — А теперь он сенатор штата.

«Ух ты!» — хочет она сказать. Лексикон минувшей эпохи. «Ух ты!» За время ее жизни произошли некоторые изменения и в этой сфере.

— По-моему, они с Джун давным-давно разошлись, — говорит Сонни. — Насколько мне известно, она даже не живет здесь. — Подробности развода ей не запомнились. Память Сонни функционирует с перебоями, когда дело касается сплетен. Она нередко все путает, оговаривается и попадает в неудобное положение.

— А что это за бойфренд, с которым вы жили? — спрашивает Мариэтта. — Не тот, у кого сейчас своя колонка в газете?

Судья в очередной раз бросает неодобрительный взгляд в сторону секретаря, полноватой темнокожей женщины средних лет, которая, как всегда, упорно делает вид, будто ничего не замечает. В канцелярии суда, если там нет посторонних, между тремя женщинами возникает какая-то странная близость, особенно когда разговор заходит не на профессиональные темы, а сворачивает на домашние дела, мужчин, детей — царство женщин с его таинственным равенством. И все же Мариэтта не знает никаких рамок. Как она выражается! Словно Сонни подала ей некий документ, отчет о связях с мужчинами за всю свою жизнь. 1969–1970: Сет Вейсман, или Майкл Фрейн; 1970–1972: разные джентльмены с Филиппин; 1972–1975: продолжительный сухой период; 1977–1992: Чарльз Брейс. По правде говоря, эту информацию Мариэтта собирала по крупице, проявляя не только любопытство, но и настойчивость, переходящую в назойливость, что буквально парализует волю Сонни к сопротивлению. Вообще-то у Мариэтты вроде бы есть муж, Реймен, но у них свои проблемы. Поэтому для Мариэтты главный вопрос жизни: что происходит с любовью?

— А что это за парень, который ведет колонку? — спрашивает Энни.

— Ты разве не слышала? Ну, тот, с которым раньше жила наша судья. Как его зовут, судья?

— Мариэтта, это было еще во времена Средневековья.

Однако на миниатюрном личике Энни уже появилось восторженное выражение. Она восхищалась достижениями Сонни на любовном фронте.

— Он подвизается в «Трибюн», — говорит Мариэтта. — О чем он пишет, судья?

— О стиле жизни. Я бы назвала это так. Точка зрения человека — осколка шестидесятых.

— Верно. Знаете, какими забавными бывают люди в своих увлечениях.

— Если не ошибаюсь, его колонка называется «Путеводитель уцелевшего», — говорит Сонни. — Он печатается под именем Майкла Фрейна. Его статьи публикуют в других газетах, — добавляет она и тут же, к своему ужасу, осознает, что угодила в силки, расставленные Мариэттой, и откровенно хвастается связью с парнем, который появился в ее жизни и затем исчез из нее еще до того, как отплыл Ноев ковчег.

— О, я читала, — говорит Энни. — Очень забавно. Так, значит, этот обозреватель был вашим бойфрендом?

— Очень недолго. Вообще-то его зовут не Майкл Фрейн, а Сет Вейсман. Майкл Фрейн — литературный псевдоним. По правде сказать, тут получилась некоторая путаница. В тот период мы знали человека по имени Майкл Фрейн. Он жил в том же доме.

— С Нилом Эдгаром и прочими?

— Правильно. Нил и его родители жили в одной квартире, а мы с Сетом в другой. И еще Майкл Фрейн. Ну и другие люди, конечно.

— Да у вас там целая коммуна была, — говорит Мариэтта.

У Сонни нет больше сил сдерживать смех. Иногда Мариэтта может выдать нечто вроде: «Ну, с вами, белыми ребятами, не соскучишься. У вас точно не все ладно с мозгами».

— И все-таки в те годы чувствовался какой-то радостный, оптимистический настрой, — продолжала Сонни. — Все были молоды, еще не отгородились друг от друга стенами и разными другими границами, видимыми и невидимыми. У нас в квартире вечно торчал лучший друг Сета, учившийся на юридическом факультете. Кажется, его звали Хоби. Большой, смешной малый, черный. У него был неугомонный, живой характер заводилы.

Энни подняла голову и теперь изучающе смотрела на судью, пытаясь осмыслить все это — имена, связи. У нее тонкие черты лица. Глаза кажутся слишком маленькими на фоне широких, скуластых щек.

Сонни начинает повторяться:

— Майкл не был моим бойфрендом. Моего бойфренда звали Сет. Это тот парень, который ведет колонку в газете. Однако он пользуется литературным псевдонимом Майкл Фрейн.

Мариэтта с недоверчивым видом искушенной в таких делах жительницы большого города задает наконец вопрос, который давно уже вертится у нее на кончике языка:

— Ну а что случилось с Майклом Фрейном?

— У меня нет ни малейшего представления, — отвечает Сонни. — Клянусь Всевышним! К тому времени мы с Сетом уже расстались. — Иногда, когда Сонни видит это имя и рисунок вверху колонки, ее охватывает внезапный приступ любопытства. Как Сет стал Майклом? Куда девался Майкл? Эти вопросы даже сейчас вызывали у нее чувство неловкости и тревоги.

Разговор о Сете, о газетах опять направляет мысли Сонни в сторону Джун Эдгар и убийства. В зале суда наверняка будут репортеры. Белая леди убита выстрелами из проезжавшего автомобиля. Мать инспектора отдела условных наказаний. Бывшая жена видного политика. А Любич-то прав. Дело пахнет скандалом.

— Я хочу оставить это дело себе, — говорит она Мариэтте.

Вовсе не потому, что Сонни любит находиться в центре внимания. Поскольку всем судьям-новичкам приходится через шесть лет после назначения проходить процедуру повторного утверждения в должности, они, как правило, стараются избежать публичности, чтобы у выборщиков не было повода проголосовать против. Сейчас Сонни притягивало к себе именно прошлое, оно манило и завораживало. Не извлеченные из-под глубины лет остатки ее собственного существования. Что-то там, далеко позади — возможно, просто ее молодость, — возбуждало любопытство, смутное, волнующее кровь желание поразмышлять о том пути, какой она прошла с тех пор.

— Хорошо, оно будет числиться за вами, — отвечает Мариэтта.

Тем более что председатель суда не любит, когда приходится менять судей. Судьи — юристы, крючкотворы, бюрократы по призванию и образованию — нередко ловчат, стараясь спихнуть запутанные и скользкие дела более совестливым и простодушным коллегам. В результате председатель суда Брендон Туи вынужден был установить строгие правила. От одной мысли о Туи и его эдиктах Сонни бросает в дрожь. И вообще, выросшая в семье без отца, Сонни неизменно тряслась и робела перед мужчинами определенного возраста. А Туи — прожженный политикан, чья честность давно уже под вопросом, — всегда испытывал неприязнь как к Сонни, так и к комиссии по судебной реформе, которая прислала ее в его вотчину. В общении с Сонни он, как правило, вежлив, даже до приторности. Однако Сэнди Штерн, старый друг Сонни, время от времени исполнявший роль ее наставника, зашел в своих измышлениях слишком далеко. Он предположил, что Туи назначил Сонни в уголовное отделение, несмотря на ее ограниченный юридический опыт — год в отделении бракоразводных процессов и несколько месяцев в уголовных судах низших инстанций, — в надежде, что там выявится ее полная несостоятельность и некомпетентность.

— Ладно, мне все же придется хоть что-то записать для проформы. Хотя бы то, что Джун мне лично известна. Когда слушается дело? Сейчас?

Разумеется, о том, чтобы отпустить Хардкора под залог, и речи быть не может. Как правило, обвиняемые из числа гангстеров-рецидивистов либо уже осуждены условно, либо имеют условно-досрочное освобождение и по закону должны в обязательном порядке содержаться под стражей. Сонни интересуется пробационным статусом Хардкора, и Энни идет в приемную, чтобы пробить Хардкора по компьютеру Мариэтты. Сама же Мариэтта укладывает папки от утреннего заседания на тележку из нержавейки, чтобы отвезти их назад в канцелярию.

— Хардкор находится под надзором. — Распахнув дверь чуть более энергично, чем следовало бы, на пороге появляется Любич, а рядом с ним Энни. Полицейского буквально распирает от радости. Очевидно, узнал нечто важное и неожиданное и теперь выдерживает картинную паузу.

Сонни делает ему знак рукой.

— Нил Эдгар, — говорит Любич. — Хардкор — его подопечный.

Снаружи по коридору между служебными помещениями и залами судебных заседаний проходит некто достаточно могущественный, чтобы позволить себе неслыханную вольность нарушить строгий покой столь солидного учреждения, весело насвистывая какую-то мелодию.

— Этот бандит убил мать своего инспектора по надзору из проезжавшей машины… или откуда там? — спрашивает Сонни. — Совпадение?

— Нет, не совпадение. И никто там не стрелял из машины. Может быть, «Святые» хотят представить дело таким образом. У нас самое настоящее заказное убийство.

Дурное предзнаменование. Уличная банда учиняет наглую расправу над членом семьи инспектора службы условных наказаний. В уличной войне открывается новый фронт.

— Хотите узнать остальное? — спрашивает Любич, все еще сияя.

— Узнаю в суде, Фред. Что касается вашего ордера, я подпишу его после заседания.

— Как скажете, — отвечает он, но не может удержаться от того, чтобы еще раз не покачать головой. — Дело дохлое.

Сонни хватает черную мантию с вешалки, стоящей позади ее стола, и до половины застегивает на ней молнию. Следуя процессуальному ритуалу, Мариэтта и Энни спешат опередить судью и войти в зал судебных заседаний первыми.

Дело вдвойне дохлое. Все захотят урвать себе кусочек. Мэр будет раздавать направо и налево телеинтервью, в которых потребует от правоохранительных структур активизации борьбы с уличной преступностью. В зале суда воцарится гнетущая, нервная атмосфера публичной истерии. Сонни, которой еще не приходилось вести дел с таким публичным резонансом, начинает испытывать некую внутреннюю дрожь и растерянность.

В коридоре Мариэтта красивым контральто внушительно и с такой гордостью, что можно подумать, будто она произносит нараспев свое собственное имя, объявляет:

— Председательствующий судья, ее честь Сонни Клонски.

Два часа дня. Поступает ходатайство об освобождении из-под стражи под залог. Председатель суда Брендон Туи устанавливает сумму залога в соответствии с порядком, предусмотренным для всех дел, по которым вердикт выносит большое жюри. Однако по закону штата, в случае если подсудимый арестован на основании санкции прокурора, он имеет право на подачу ходатайства об освобождении под залог, которое должно быть рассмотрено судьей, назначенным вести процесс. Обязанность сообщать людям, нередко очень молодым, сокрушительное известие, что они потеряли свободу, подобно какому-то предмету, выпавшему из кармана, пропажу которого обнаруживают лишь по возвращении домой, для Сонни является весьма тягостной.

Элиот сказал, что апрель — самый жестокий месяц. Однако если бы он задался целью отыскать самое жестокое место, ему лучше было бы прийти сюда, в верховный суд округа Киндл. Вместе с подсудимыми из криминогенных кварталов и грязных трущоб в зал суда приходит также атмосфера варварства, мрачного запустения и вонючих скотобоен. Здесь бесплатно торгуют секретами, которые никто не хочет знать. В прошлом месяце в суде шли четыре разных процесса об убийствах детей, причем на скамье подсудимых сидели их родители.

Нынче утром Сонни предъявила обвинение шести членам уличной шайки, которые затащили упорно сопротивлявшегося им девятнадцатилетнего подростка в лестничный колодец строящегося дома и там принялись избивать его обрезками стальных труб. Они били несчастного по голове до тех пор, пока не размозжили череп и оттуда не вывалились мозги. Эти повествования о невероятной жестокости, о трупах, исколотых ножами, об изнасилованиях, о перестрелках и ограблениях, о неизбежных преступлениях дня — столь отвратительных, что, подобно некоторым видам порнографии, они не поддаются осмыслению нормальным человеческим мозгом, — становятся обыденными и привычными, рутиной. Их мерзкая подлость и низость находит свой аналог лишь в самой системе, истинная, скрытая суть которой, как кажется Сонни, состоит в том, чтобы ловить, судить и сажать самых бедных и беззащитных.

Примерно раз в месяц, составляя требования, она в поисках Энни или помощника шерифа, отвечающего за транспорт, спускается вниз, в помещение для содержания подсудимых. За толстой решеткой в ожидании, пока их под конвоем не отведут в зал суда, томятся двенадцать-четырнадцать молодых мужчин — обычная дневная норма. Вполне естественно и логично было бы предположить, что они восстанут, поднимут бунт, однако в большинстве своем задержанные ведут себя спокойно, слоняются по камере, курят. Если кто-то из них решается посмотреть в ее сторону, то в этом взгляде нет никакого вызова, злобы, но нет и надежды. Их унизили. Приручили.

В судейской среде, однако, жалость и сострадание — чувства почти неизвестные. И вот в этой атмосфере страха и ненависти Сонни трудится, пытаясь следовать голосу разума и совести там, где существует большой соблазн поддаться власти чувств и эмоций. Зал заседаний похож на большой шатер маркитантки, где главным товаром является убийство — бандиты убивают бандитов, люди убивают людей. Для этого они используют главным образом огнестрельное оружие, но не только его. В ход идут ножи, кинжалы, бейсбольные биты, бритвенные лезвия, автомобили, ломы, а в одном нашумевшем случае даже наковальня. Молодые люди убивают друг друга по причинам, которые зачастую невозможно понять: потому что кто-то поставил свой знак не на том углу, или из-за порванной куртки. За девять месяцев Сонни усвоила всю терминологию: райд-бай (стрельба в движении, на ходу); драйв-ап (стрельба в стационарном положении, например, из остановившейся машины); драйв-тру (орудием убийства является сам автомобиль); чейз-эвэйз (преследование банды соперников, обратившейся в бегство).

Поколение постарше также живет в мире, откуда исходят отчаяние и ожесточенность. Да, люди по-прежнему убивают друг друга, поссорившись во время игры в кости, из-за наркотиков и, естественно, из-за того, что кто-то положил глаз на чужую девушку. Что можно сказать о заряженном пистолете в руке вдрызг пьяного мужчины, которому предпочли другого? На здешних улицах неразделенная любовь и смерть идут рука об руку почти так же часто, как в драмах Шекспира.

Сейчас в зале повисла сонная послеобеденная атмосфера. Еще утром здесь и в коридоре толкались истцы и ответчики, защитники, полицейские и прокуроры, раздраженные свидетели обеих сторон, охранники, конвоировавшие подсудимых, и жены последних, заплаканные, убитые горем. Шли яростные прения. Теперь здесь царят печальная тишина и спокойствие. Через открытые двери в конце зала в желтеющем свете видно, как уборщица моет полы.

Мариэтта сильно ударяет молотком. Адвокат, обвинитель, репортеры и помощники шерифа медленно поднимаются со своих мест, в то время как Сонни преодолевает четыре ступеньки, ведущие к помосту, на котором стоит стол председательствующего судьи. Старшие судьи восседают в роскошных палатах, которые находятся в главном здании, на третьем и четвертом этажах. В архитектурном отношении здания суда преследуют ту же цель, что и соборы, — подавить индивидуума величием мраморных колонн, огромными картинами в золоченых рамах, разными безделушками из орехового дерева в стиле рококо и необъятными потолками, уходящими ввысь на два с половиной этажа. Человек должен ощутить себя никчемным карликом. Залы в пристройке к зданию центрального суда построены в восьмидесятых, когда федеральное правительство не жалело денег на правоохранительную систему, и главная проблема была в том, как их успеть истратить.

Зал же, в котором работает Сонни, представляет собой разительный контраст, образчик рачительной экономии и строгой функциональности конца века. У Сонни, впрочем, он вызывает такие же ассоциации, как и ее гостиная, однако, как и в случае с некоторыми детьми, его достоинства не являются очевидными для посторонних. Помещение имеет форму пирога, расширяясь от судейской кафедры в сторону выхода. Все сделано кое-как: государство не стало раскошеливаться, и строители приложили минимум усилий. Штукатурка местами уже потрескалась, коричневое ковровое покрытие кое-где разорвано и разлохмачено. Скамья присяжных и место для дачи свидетельских показаний повторяют строгие, однообразные линии судейского стола. Освещение весьма странное и, скорее, подходит для номера какого-нибудь мотеля. Яркого света удостаиваются лишь главные действующие лица — судья, свидетель, прокурор и адвокат.

После того как несколько лет назад прямо в зале суда застрелили судью, который вел бракоразводный процесс, места для посетителей отгородили стеной из пуленепробиваемого стекла. Здесь установлены динамики, которые транслируют весь процесс и даже дыхание каждого участника — подсудимых, адвокатов, обвинителей и самой Сонни в интервалах между словами. Она смотрит туда каждый день — в сторону друзей, родственников, подающихся вперед, чтобы лучше разглядеть своих близких, одетых в тюремные робы. Специально для них Мариэтта приклеила скотчем к стеклу написанное от руки объявление.

Строго запрещается:

Есть

Пить

Общаться с подсудимыми в помещении для арестованных или в зале суда

Теперь репортеры, которых здесь наберется с дюжину, опять занимают места в кожаных креслах с круглой спинкой, стоящих в кабинете для присяжных, куда они забрались, чтобы лучше слышать. Аппаратура по эту сторону стеклянной перегородки то и дело барахлит, а акустика такая, что искажается каждое слово. Почти все журналисты — мелкие репортеришки, беспринципные и подлые. Есть, правда, и пара сотрудников местного телеканала, которые напоминают приличных людей. Стэнли Розенберг, маленький хорек с пятого канала, в пятисотдолларовом блейзере и потрепанных синих джинсах (они не попадают в объектив камеры), спешит усесться рядом с художником, рисующим эскизы. Присутствие прессы неизбежно, особенно в послеобеденное время, когда репортерам позарез нужно сдавать материал в номер.

Мариэтта первым объявляет дело об убийстве Джун Эдгар.

— Народ против Орделла Трента!

Обвиняемого ведут из изолятора временного содержания в зал суда. Он в синем спортивном костюме. Руки в наручниках, на ногах кандалы. Сонни узнает адвоката, который входит и становится рядом с Хардкором, и в ее душе поселяется смутная тревога. Джексон Айрес. Айрес — закаленный ветеран этих войн и стреляет, полагаясь на инстинкт. Черный мужчина потасканного вида, с нездоровым цветом лица и убеленными сединой африканскими волосами, Айрес явился сюда в старом спортивном пиджаке цвета бургундского и лоснящихся замшевых брюках. В присутствии репортеров он устроит настоящий спектакль и потребует для своего подзащитного освобождения под залог.

Сначала представляются адвокат и обвинители. Затем Сонни делает заявление о том, что двадцать пять лет назад она была знакома с семьей Эдгаров, однако с тех пор потеряла с ними связь и не поддерживала никаких контактов, лишь Нил Эдгар однажды появлялся в этом зале в качестве сотрудника службы условных наказаний.

Обвинение поддерживал Томми Мольто, заместитель начальника убойного отдела окружной прокуратуры, невысокий крепыш, который когда-то поднялся на одну из высших ступенек служебной лестницы, а затем попал в неприятную историю, получившую огласку и закончившуюся серьезным понижением в должности.

— Мистер Айрес или мистер Мольто, если у кого-либо из вас имеются хотя бы малейшие возражения против моей кандидатуры в качестве судьи, председательствующего на этом процессе, я с радостью верну дело на переназначение.

Айрес качает головой:

— Нет проблем, судья.

Мольто повторяет те же слова.

Она знала, что прокуратура не выдвинет никаких возражений. В этом зале у них 106 дел, подлежащих рассмотрению. Ежедневно на руках у Сонни находится от 98 до 112 дел, переданных из прокуратуры. Они не собираются ставить под сомнение ее принципиальность. Во всяком случае, официально. Если с их стороны и будут какие-то претензии, Сонни узнает об этом от друзей.

Сонни зачитывает обвинения, предъявленные в иске прокуратуры. Подсудимый Хардкор настороженно слушает. Обычно обвиняемые очень напуганы и, сильно волнуясь, теряют самообладание под воздействием таинственной ауры судопроизводства. Однако Хардкор, мужчина средних лет, плотного телосложения, темнокожий, с непроницаемыми глазами, держится спокойно, с достоинством. Он прекрасно понимает, что происходит. С невинным видом, словно и не подозревая, что нажимает на кнопку, подающую сигнал боевой тревоги, Сонни спрашивает:

— Мистер Айрес, вы хотите заявить ходатайство?

Длиннорукий, с худощавым и гибким, несмотря на возраст, телом, Джексон Айрес опускает руки, которые скрестил было на груди, и подается к микрофону, что висит под углом на железной подставке, вырастающей из дубового подиума перед судейской кафедрой. Для Джексона Айреса уголовное законодательство в действительности не имеет никаких категорий, только цвета: белый и черный. Он умеет играть в эту игру, разговаривать на вашем языке, цитировать прецеденты, однако в его сознании давно уже вызрело убеждение, что все это не может оказать никакого влияния на окончательный исход дела, который заранее предрешен. Он уверен, что каждое правило, каждая процедура — всего-навсего еще один способ замедлить другими средствами эмансипацию рабов. Теперь он мрачно смотрит перед собой.

— Нет, судья, никаких ходатайств.

В атмосфере, наполняющей зал, происходит явная перемена. Оба юриста испытующе, точно гончие в ошейниках и на поводке, смотрят на Сонни в надежде на понимание. Они не хотят говорить что-либо еще в присутствии репортеров. Тем не менее у последних, хоть и не у всех, ответ Айреса вызвал удивление. Репортеры, почуяв, что здесь что-то не так, навострили уши. Стэнли Розенберг встает и подсаживается к Стью Дубински из «Трибюн», который сидит через два стула от него. На аккуратную прическу Стэнли падает пятнышко света, оно скользит по ней, когда Стэнли потряхивает головой в такт объяснению Дубински.

— Пусть советники подойдут ко мне, — говорит Сонни.

Жестами она показывает Сюзанне, судебному докладчику, чтобы та отошла в сторону.

— В чем дело? — произносит она шепотом. — Если я правильно понимаю, обвиняемый пришел к соглашению с обвинением?

Айрес смотрит на Мольто. Мольто говорит:

— Совершенно верно, судья. У нас тут наметилось согласие по некоторым вопросам. Если суд не против. — Адамово яблоко двигается под вторым подбородком, лицо сильно помечено оспинами. — Мы пока уточняем детали, судья. У следствия еще много работы. Однако если показания обвиняемого подтвердятся, то… В общем, мы сошлись на двадцати годах, судья.

— За убийство с применением огнестрельного оружия? — Сонни невольно повысила голос, затем снова перешла на шепот: — При хорошем поведении Хардкора выпустят из тюрьмы через десять лет.

— Он не организатор, судья. И он нам кое-кого сдает. Был еще один человек, который поручил ему это дело.

— Мэр?

Оба юриста разражаются смехом. Очень необычный звук в зале суда, где все остальные присутствующие, затаив дыхание, уставились на них, желая понять, что же происходит у судейского стола. Сонни тем временем обдумывает услышанное от Мольто. Хардкор раскололся и сотрудничает со следствием, что совсем нехарактерно для закоренелого рецидивиста. Интересное развитие событий.

— Послушайте, — предлагает она, — когда вы сможете говорить об этом деле более конкретно, позвоните мне.

Сонни не покидает смутное подозрение, что ее хотят подставить. Это может быть кто угодно — копы, прокуратура, Брендон Туи. Они надеются, что Сонни допустит какой-нибудь крупный ляп, и тогда ее выставят отсюда.

Она приподнимает мантию, собираясь подняться по ступенькам и опять занять свое место за судейским столом, но задерживается, чтобы узнать у Мольто, не намеревается ли тот объединить дела Хардкора и его сообщника. Мольто утвердительно кивает, желая сообщить ей нечто важное.

— Судья. — Его голос понизился настолько, что стал почти неразличимым. Он даже напряг губы, чтобы репортеры не могли по ним прочитать. — Судья! Чтобы вы знали. Это Нил Эдгар. У обвинения нет никаких проблем. Просто чтобы вы были в курсе.

Короткая пауза, все трое застыли в немом молчании.

— Подождите. — Сонни сняла ногу со ступеньки и опять поставила на пол. — Подождите. Я играю в открытую. Давайте не будем напускать излишней таинственности, Томми. Вы хотите сказать мне, что клиент мистера Айреса, то есть Хардкор, собирается дать показания на своего инспектора службы условных наказаний Нила Эдгара по поводу того, что последний вступил с ним в сговор с целью убийства собственной матери?

Прежде чем ответить на вопрос, Мольто поворачивает голову и долго смотрит на репортеров.

— Более или менее, — наконец говорит он.

Взгляды обоих юристов устремлены на нее. Их лица безучастны. Они ждут, что будет дальше. В голове у Сонни воцаряются путаница и растерянность, но она быстро справляется с собой.

— Мы еще не взяли его, — говорит Мольто. — Ордер получим, наверное, только завтра. Это секрет, — добавляет он.

Оцепенев от услышанного, Сонни несколько раз тупо кивает.

После звонка она возвращается к себе. В кабинете в ожидании томятся Уэллс и Любич. Ордер они положили к ней на стол. Однако, как только Сонни появляется на пороге, Любич резко поворачивается к ней и делает жест рукой в сторону зала.

— Средняя американская семья, так? — спрашивает он ее. — Яблочный пирог, хот-дог и «шевроле», верно?

Это злорадство, обычное самодовольство копа — мы и они — просто бесит Сонни. Ведь еще вчера Фред Любич назвал бы Нила своим соратником, тем, кто с ним по одну сторону баррикад. Она подписывает ордер и отпускает полицейских.

Примерно через час в кабинет осторожно, почти крадучись, входит Мариэтта, которая уже отвезла на тележке утренние папки в главное здание. Естественно, ей не терпится узнать, как прошло первое слушание, и когда Сонни рассказывает, из горла у нее вырывается тихий, сдавленный звук, выражающий, должно быть, изумление. В остальном Мариэтта не выказывает почти никаких эмоций. За двадцать лет в суде она навидалась всякого.

— Может быть, мне все-таки отказаться от дела? — спрашивает Сонни.

— Потому что вы были знакомы с этой семейкой двадцать пять лет назад? Черт побери, кому же тогда передать дело, судья? Да здесь, в уголовном отделении, все знают этого Нила Эдгара если не как облупленного, то, во всяком случае, лучше, чем вы сейчас. Вы здесь новичок, судья. А другие судьи не раз встречались с Нилом, работали с ним, брали у него показания под присягой. Многие знакомы с его отцом. Пару лет назад он баллотировался в контролеры, не так ли? Он присутствовал на всех обедах.

Расовый вопрос. Вот что она имеет в виду. Великий, неупоминаемый. Таков внутренний смысл этого дела. Черные против белых. На улице. На месте для дачи свидетельских показаний. Да и в комнате, где совещаются присяжные. Пресса будет смотреть на процесс через огромное увеличительное стекло. Коллеги наверняка подумают, что Сонни решила отказаться от этого дела из политических соображений, а не из моральных. На нее будут бросать косые взгляды в коридорах, будут поворачиваться к ней спиной без всякого повода. Безусловно, и Туи так просто этого не оставит.

— Черт побери, судья! — говорит Мариэтта. — В процессе участвуют присяжные заседатели. Прокурор наверняка погрозит пальцем и поинтересуется, как можно верить гангстеру-рецидивисту, который старается всю вину свалить на другого. Все это мы уже видели тысячу раз. Вам и делать-то ничего не придется, разве что вынести приговор. Почему бы вам не подождать? Послушать, что скажут стороны? Пусть выкладывают все. Если их самих это не особенно волнует, чего ради вы будете портить свои нервы?

Сонни все еще колеблется, однако правда в том, что Нил не захочет, чтобы дело вела она. Она слишком близко знала его семью, особенно отца. Эдгар в те годы был очень опасен и хитер — фанатик, который, как утверждали некоторые, даже спонсировал убийства. Что ж, каков поп, таков и приход, яблоко от яблоньки недалеко падает. Нил наверняка будет опасаться, как бы кто-нибудь не озвучил эту мысль. Махнув рукой, Сонни закрывает дискуссию:

— Ладно, пусть будет по-вашему, Мариэтта. Посмотрим, что скажет защитник. В конце концов, прошло двадцать пять лет.

— Конечно, — говорит Мариэтта и затем в течение одной секунды, так ей по крайней мере кажется, прокручивает в уме все эти сложные, размытые временем связи, о которых говорила Сонни. Она оборачивается со слабой улыбкой на лице, по которой нетрудно угадать, о чем она думает. — Стало быть, ваш дружок смылся, разбогател и стал знаменитым, а вы, молодая и глупая, отпустили его?

— Выходит, так, — смеется Сонни.

Мариэтта давно уже давала Сонни понять, что у нее слабо развит любовный инстинкт, и часто намекала, что судье не мешало бы активизировать личную жизнь.

— И вы больше никогда не видели его и не получали от него никакой весточки?

— Ни разу за все двадцать пять лет. У нас было очень странное расставание. — Она слегка улыбается, утешая если не себя, то хотя бы Мариэтту, а затем ее взгляд случайно падает на часы. — Черт! — Она опаздывает к Никки. — Черт! — повторяет она и начинает бегать по кабинету, запихивая в портфель бумаги, которые нужно прочитать вечером. Затем стремглав летит по холлу, проклиная себя на чем свет стоит и ощущая смутное предчувствие чего-то нехорошего; зловещее опасение, что несуразица с Никки может оказаться предвестием еще худшего промаха.

Пробежав по переходу, соединяющему пристройку с главным корпусом, Сонни опять задает себе вопрос, не совершает ли она ошибку, капитулируя перед щекочущими, приятно возбуждающими воспоминаниями о давно минувших днях, капитулируя перед надеждой возобладать над тем, что когда-то внушало ей страх. Именно с этим ассоциируются мысли Сонни об Эдгарах и тем периодом ее жизни. Теперь, когда она работает здесь, очень часто бывает трудно принять правильное решение. Куда чаще, чем она могла вообразить студенткой, а затем стажером. И в некотором отношении это ощущение неприспособленности, ощущение, что она занимает не свое место, стало клеймом ее жизни. Сонни часто думает, подобно людям, которые верят в астрологию, что ее жизнью управляют таинственные небесные силы. В прежние годы ее отличала необыкновенно быстрая смена настроений. Она быстро загоралась энтузиазмом и так же быстро охладевала, без видимых причин оставляя мужчин, резко обрывая связи. На последнем курсе Сонни обучалась по трем разным программам и сменила полдюжины работ, прежде чем попасть в юридическую школу.

И даже теперь у Сонни нет уверенности, что именно к судейской должности она стремилась все эти годы. С прагматической точки зрения переход из прокуратуры на судейскую работу отвечал острой потребности матери-одиночки в нормированном рабочем дне и в то же время позволял Сонни оставаться в сфере юриспруденции. В ней накопилась страшная усталость от бешеной гонки, в которой побеждал самый агрессивный и хитрый. После рождения Никки — после Чарли — Сонни хотелось иметь такую работу и вести такую жизнь, когда не приходилось бы постоянно хитрить, ловчить, изворачиваться. Неужели эта серьезная темноволосая женщина с увядающими чертами лица, та Сонни, которую она представляет в своем воображении за судейским столом, женщина, которая выносит приговоры озлобленным и несчастным, — неужели это она?

Теперь она спешит по странному вечернему миру центрального суда с опустевшими коридорами, где навстречу иногда попадаются такие же завсегдатаи этого заведения: поручители под залог, полицейские. Под высокими сводами разносится эхо от ее высоких каблуков, цокающих по мраморному полу. В этот час сюда свозят арестованных со всего города. На гранитной скамье за ограждением, где установлены металлодетекторы, сидит молодая женщина испанской наружности с пышной грудью, в вызывающем платье из набивного ситца. С отсутствующим взглядом она обнимает ребенка трех-четырех лет, который спит, прижавшись к ней одной щекой. По другой щеке рассыпались влажные черные локоны. Они всегда здесь: матери, дети, семьи, изнуренные свалившейся на них бедой. Они ждут, тщетно надеясь, что их мужей и отцов отпустят под залог, оправдают — так или иначе, но освободят.

Пробегая мимо, Сонни изображает на лице сострадательную улыбку. Мимолетная связь с другой матерью будоражит ее ум, и в воображении возникают видения Никки, которая манит ее к себе ручонками. Никки, одинокая, последняя из всех детей, оставшаяся у Джеки, а Сонни просит прощения, извиняется и клянется, что этого никогда больше не повторится. Джеки снисходительно успокаивает ее, ничего страшного, мол, не произошло. Что хуже всего, так это вид самой Никки, уже в куртке и с рюкзачком за плечами, вытирающей нос рукавом. Она хватает Сонни за пальцы и дергает, тащит ее, требуя отложить извинения и немедленно уходить, а Сонни гложет встречная мысль: сколько раз Зора точно так же поступала с ней? Сколько тысяч раз? Оказывается, боль никуда не исчезла, она врезалась в память и всегда под рукой, стоит только едва слышно позвать ее. Все те случаи, когда мать уходила, оставив ее, предстают перед Сонни с кристальной ясностью. Уходила на собрания. Уходила, чтобы организовать что-нибудь. Уходила, исполненная великими, важными устремлениями. К свободе. К достоинству.

Так вот, значит, кто она такая, ее честь судья Сонни Клонски. Подхваченная вихрем страстных, мучительных переживаний, она буквально слетела со ступенек крыльца и прыгнула в машину. Вечер уже вступил в ту стадию, когда свет испаряется, словно по волшебству превращаясь в сумерки, когда небо бурно протестует в предчувствии драматической развязки — поглощения тьмой. И все здания, фигуры людей, деревья, кружащие в воздухе птицы, центр города, смутные очертания которого вырисовываются вдали, словно наслаиваются поверх друг друга в уходящей перспективе диорамы. Неоновые рекламы над входом в ломбард на противоположной стороне улицы соблазнительно заманивают: «Деньги под залог. Быстро. На самых выгодных условиях». Не в силах вырваться из тисков размышлений о собственной жизни, запутанных обстоятельств дела и почти осязаемых страданий, которыми был пронизан даже воздух, окружавший здание суда, Сонни мчится вперед. Она мчится, и ее сердце готово выскочить из груди. Но вдруг оно замирает, пронзенное серебряным осколком счастья. Сонни думает о своем ребенке.

14 сентября 1995 г.

Сет

Когда электронный засов отходит в сторону, позволяя пройти к столу, за которым сидит охранник, Сет Вейсман обнаруживает, что они с Хоби Таттлом не единственные посетители тюрьмы округа Киндл. Вместе с ними здесь и посыльный из «Пиццы-Домино» — тощий парень, которого все звали Кирк. Он доставил ленч.

— Пока, — говорит посыльный сотрудникам исправительной системы и спешит убраться, на ходу пересчитывая чаевые.

Засов снова щелкает: сильный металлический звук, резкий, как ружейный выстрел, и Кирк уже по другую сторону. К двери привинчен лист пуленепробиваемого стекла, однако взгляд Сета останавливается не на нем, а на металлической решетке внизу. Ровные квадраты из металлических прутьев, покрытых толстым слоем антикоррозийной краски бледно-бежевого цвета. Этот цвет доминирует везде — на стенах, на полу. Бежевый даже стол дежурного охранника из прочной стали.

— На любое интервью для прессы нужно сначала получить санкцию у начальника тюрьмы. — Охранник тычет пальцем, лоснящимся от жира — он тоже ест пиццу, — в бланк заявления, который Хоби только что заполнил.

— Никто не собирается брать интервью, уважаемый, — возражает Хоби.

— Но ведь здесь же написано: «Майкл Фрейн. Профессия: журналист». — Охранник дважды переводит взгляд с Сета на заявление, словно сличая указанные данные с оригиналом.

— Нет-нет, послушайте, что я скажу, — торопливо вступает в разговор Хоби. — Этот молодой человек — ваш заключенный, Нил Эдгар. Он попросил мистера Фрейна помочь ему найти адвоката, и тот решил обратиться ко мне. Ясно? Поэтому он является участником этого посещения в качестве посредника.

Охранник в который уже раз хмуро перечитывает заявление и вызывает капитана. Тот с тоской смотрит на пиццу, однако проявляет выдержку и дисциплину, решив сначала разобраться с посетителями. Хоби держится с уверенностью и опять излагает свою версию. Капитан, то ли не желая ссориться с прессой, то ли просто изнывая от желания побыстрее приняться за пиццу, пропускает их. Они идут от одного поста к другому. У посетителей отбирают кошельки и запирают в маленький сейф. Еще один сотрудник службы исполнения наказаний с мрачным видом обыскивает их.

Затем они оказываются уже внутри, в небольшом, огороженном со всех сторон приемнике. За спиной зловеще захлопывается дверь из толстенных металлических прутьев с мощным замком, похожим на большую книгу. На лице Сета гримаса отвращения. Взглянув на него, Хоби улыбается.

— Номер сорок семь сказал номеру три, — начинает он с саркастической усмешкой. Хоби напевает куплет из песни «Тюремный рок». — Номер сорок семь сказал номеру три, что ты самый хитрый зэк из всех, кого я видел.

По дороге сюда из аэропорта Хоби провел исчерпывающий инструктаж:

— Если мы пойдем по мосткам, парень, держись перил, не подходи близко к камерам, иначе эти подонки ухватят тебя за галстук, просто чтобы повеселиться, намотают его на решетку и будут смотреть, как ты дергаешься и вопишь: «Помогите!» Смеха им хватит на целую неделю. — Сказав это, он издал несколько хрюкающих звуков, которые означали смех.

Очередной охранник ведет их по двору. Со всех сторон надвигаются угрюмые стены — семь зданий красного кирпича, памятник универсального стиля американской архитектуры. Эти постройки могли использоваться под фабрики или, по нынешним временам, под школы, тем более что каждое окно забрано мощной металлической решеткой. Вся территория заасфальтирована, и единственная растительность — трава, пробивающаяся между брусчаткой дорожки, по которой они идут. По всему периметру поверх мощных стен витки колючей проволоки.

— Как думаешь, у него здесь нет проблем? — спрашивает Сет. — Знаешь, Хоби, твоей броне нисколько не повредит, если ты проявишь к клиенту хоть чуточку участия.

— Слушай сюда, — говорит Хоби, повторяя одно из любимых выражений своего отца. Со времени их знакомства, которое состоялось двадцать пять лет назад, Хоби, прирожденный мим и пародист, кого только не пародировал, от Тимоти Лири до Луиса Фаррахана. Однако теперь чаще всего он копирует своего отца, Гарни Таттла. Он резко остановился, взмахнув большим кейсом. — Слушай внимательно. Ты срываешь меня с места в самый, можно сказать, критический момент моей личной жизни.

— То есть от телевизора, где в который уже раз показывают «Даллас»?

— Парень, ты будешь и дальше перебивать меня или выслушаешь до конца? Я говорю тебе, как все было на самом деле. Я превосходно проводил время с очаровательнейшей леди, а ты звонишь и начинаешь втирать мне очки. Как будто меня облизывает щенок. «Черный брат, ты должен помочь тому маленькому старому мушкетеру, помнишь Нила? Ты — лучший из всех, кого я знаю, и ты должен сделать это ради меня». Ну что, правильно я излагаю?

— Более или менее.

— Поэтому я здесь. — Хоби, с бородкой, в элегантном костюме, назидательно выговаривает Сету, помахивая пальцем: — Но я следую совету жены. Помнишь Колетту? Кто сказал, что ты должен быть счастлив? Делай свою работу. Это обо мне, парень. Я работаю. Мне за это платят. Я не влюбляюсь в них. Кто-то выходит из зала суда без конвоя и без наручников, кто-то — нет. Я принимаю за свой счет все звонки из мест заключения, но на этом мое сочувствие заканчивается. А тебе просто нечего делать, и от безделья ты обзавелся хобби — жалеть некоего молодого человека. Ладно, дело твое, только не спихивай его на меня.

— Эй, он не мое хобби. Я время от времени поддерживал с ним контакт, вот и все. Ему периодически нужна была помощь, правда, по мелочам. Да и, кроме того, как бы ты почувствовал себя? Парень звонит мне из телефона-автомата, за ним охотятся копы. Они хотят повесить на него то, чего он не делал, а обратиться за помощью к отцу он не может, потому что тот — мерзавец, каких на свете мало. Короче говоря, положение отчаянное.

— Послушай, братишка. — Хоби делает широкий жест рукой. — В этом чертовом городе каждый может рассказать такую историю. Ты можешь. Люси может. Сколько людей, столько и историй. Восемь миллионов легенд. Вас мне жалко. А вот ребят в этой дыре? — Он фыркает с презрением. — Почти всегда на поверку выходит, что они сами залезли в дерьмо.

Охранник, который должен встретить посетителей и отвести в седьмой блок, где содержится Нил, уже ждет и с интересом наблюдает за их приближением.

— Который из вас репортер? — спрашивает он. — Ты приехал взять у меня интервью, парень? Кому-нибудь из вашей братии давно пора это сделать, дружище. Я не шучу. Двадцать три года я здесь тяну лямку, вот уже двадцать четвертый пошел. Навидался такого, что никто и не поверит.

Охранник, высокий, костлявый мужчина, добродушно усмехается своей шутке и, пристроившись сбоку, идет с ними. Для такой работы он кажется слишком миролюбивым. Он жует зубочистку, которая в начале каждого словоизвержения высовывается наружу. Тем временем до посетителей начинают доноситься вопли, гиканье и улюлюканье. Они видят впереди огороженную высокой металлической сеткой спортплощадку, где заключенные, и не пара дюжин, а сотни, одетые в синие комбинезоны и свитера, метают обручи, играют в баскетбол или приплясывают под музыку, разбившись на множество групп. Площадка разделена на три корта, и везде шум, гам, толкотня. С обеих противоположных сторон деревянные скамьи, на которых сидят те, кто предпочитает наблюдать. Сет окидывает взглядом здешнее население. Высокие — есть дылды с телеграфный столб — и коротышки, толстые и костлявые, доходяги и качки, играющие мускулами. Всякие. Одни смотрят на визитеров с мрачным презрением, другие повисают на сетке и кричат им вслед:

— Эй, адвокат, адвокат, ты должен взять мое дело! Слышишь, хрен моржовый, я невиновен, парень, невиновен!

Одна особенность: все они черные. Дальше, во втором загоне, играют латиносы, а за ними, присмотревшись получше, Сет видит кучку белых парней, в большинстве своем с бритыми головами и татуировками. Здесь, в муниципальной тюрьме округа Киндл, факты говорят сами за себя.

Поэтому засечь Нила не так-то и сложно. Он в самом далеком загоне и, похоже, потолстел с тех пор, как Сет видел его в последний раз три года назад. У всякого парня его возраста такой животик показался бы признаком слабости. У Нила длинные, спутанные волосы мышиного цвета, он курит сигарету. Беседуя с тремя-четырьмя молодыми черными, покачивается с пятки на носок. Как всегда, вид у Нила совсем не тот, какого можно ожидать. Где же мрачное, упавшее настроение, вполне естественное для человека, попавшего в тюрьму по ложному обвинению или пережившего внутреннюю драму после организации убийства собственной матери?

Так или иначе, этот высокий молодой человек чувствует себя здесь как дома. Однако это же Нил. Да и, кроме того, Сет по собственному опыту знает, что из всех великих эмоций самой непредсказуемой в своих проявлениях является скорбь.

Охраннику Эдди приходится окликать Нила дважды. Сотрудник тюремной администрации в форме цвета хаки открывает запертую калитку и выпускает его.

— Привет! — говорит Нил. Он смущен. Порывается было обнять Сета, но тут же отказывается от этого намерения. Сет представляет его Хоби; прошла целая эпоха с тех пор, как они с адвокатом виделись. — Рад встрече, — говорит Нил.

— Я тоже.

Нил слишком уж усердно трясет руку Хоби. Даже Сет не знает, с чего начать в такой ситуации. С выражения соболезнований по поводу смерти матери? Солидарности и возмущения допущенной несправедливостью?

— Ну как ты? — спрашивает Сет. — Как тебя здесь приняли?

— Он великолепно проводит время, — отвечает Эдди, — ведь здесь город забав. — И смеется, чрезвычайно довольный собственным юмором.

Нил — человек особенный, почти неописуемый. Вблизи он выглядит самим собой, до болезненности нерешительным. Где-то в глубине глаз его душа всегда казалась легко и быстро скользящей по льду сублимированного ужаса. Теперь Нил пожимает плечами.

— Я здесь работал, — произносит он. — С большинством своих подопечных в первый раз я встречаюсь именно здесь. Я знаю правила.

Эдди проводит их в седьмой блок. Стены и лестницы покрыты блестящей красной краской. Здесь стальные двери открываются ключом, и посетители попадают в огражденное решеткой фойе, где сидят несколько охранников — среди них две женщины. За стеной из железных прутьев видны ярусы, мостки. В нос бьют запахи казенной кухни и хлорки. Играет радио. Где-то вверху хлопает дверь камеры, слышны звуки шагов по металлическому полу. Единственным и притом скупым источником естественного света служит одинокое окно в дальнем конце блока. Отсюда Сет может разглядеть ближайшие камеры, через которые протянуты бельевые веревки. С обратной стороны решеток прикреплены почтовые открытки и семейные фотографии. Они красуются также над узкими откидывающимися от стены кроватями, здесь именуемыми нарами. На одной из них лежит темнокожий мужчина в шортах, на которого заключение, очевидно, действует угнетающе.

Заключенный, обнажая мощный торс с бугристыми мускулами, подходит к решетке и, исступленно сверля взглядом охранников, издает пронзительный вопль. Сет ничего не понимает. Нечесаные и давно не мытые волосы этого существа превратились в огромный ком, испещренный гнидами.

— Убери свою задницу от решетки, Туфлак, — говорит ему кто-то. — Мы тебя уже три раза предупреждали.

Эдди разводит руки жестом гостеприимного хозяина, приглашая Нила, Хоби и Сета войти в кафетерий — место свиданий. За столиками уже сидят четверо или пятеро заключенных, к которым пришли гости. Один мужчина в галстуке явно адвокат, остальные — родственники и подружки, почему-то выбравшие для посещения рабочий день недели.

— Хорошо, теперь нам нужно поговорить, — заявляет Хоби. Он жестом просит Сета удалиться, объясняя: — Беседа должна быть строго конфиденциальной, чтобы не нарушать право подзащитного на сохранение в тайне информации, сообщаемой им адвокату.

Сета отсылают к маленькому столику, намертво привинченному к полу, а Хоби с торжествующим видом отводит Нила в дальний угол компактного кафетерия с глазурованными кирпичными стенами, на которых нет ни единого пятнышка грязи. Да и вообще здесь царит практически идеальный порядок, если не считать символов различных банд, вырезанных на белой ламинированной поверхности столиков. В условиях тюрьмы это место можно считать почти приятным. Из ряда зарешеченных окон вливается дневной свет, мягкий и успокаивающий, как теплое молоко, а три-четыре торговых автомата несколько разнообразят цветовую гамму.

За соседним столом сидят сухощавый, смуглый мужчина, похожий на испанца, и приехавшая его навестить подружка или жена. Пышная высокая прическа из взбитых кверху кудрявых, черных как смоль волос должна была, очевидно, произвести на него неотразимое впечатление, особенно если к этому добавить красный в обтяжку топик без рукавов и черные джинсы, которые, казалось, трещат по швам, не в состоянии выдержать напора здорового женского тела. Ее глаза накрашены так сильно, что невольно вспоминается театр Кабуки. Этой женщине не сидится спокойно. Она то и дело встает и бегает за всякой ерундой: кофе, сигаретами, кока-колой. Каждый раз, проходя мимо своего приятеля, она старается потереться об него, а тот тискает ее между ляжками. Это страстное блудодейство не может пройти незамеченным. Они явно нарушают правила, однако четверо охранников в хаки остаются безучастными. Удовольствие, тем более такое короткое, заслуживает прощения.

Эдди, который тоже не знает, как убить время, подходит к Сету.

— Так о чем все-таки вы пишете? — интересуется он.

Сет выдает обычное клише: статьи для одновременной публикации, распространяющиеся через агентства печати, в этом городе публикуются в «Трибюн».

— О да, да, — говорит Эдди, но по всему видно, что он никогда не слышал о Майкле Фрейне и слегка разочарован.

Оба понимают, что их беседа зашла в тупик. Порывшись в уме в поисках темы, Сет спрашивает, не было ли у Нила здесь каких-либо неприятностей.

— Не похоже. Он поступил к нам только вчера, и я поместил его в отдельную камеру, однако он сам попросил перевести его туда, где побольше людей. Конечно, если бы он был во втором блоке… Я называю его крылом гладиаторов. Но здесь парень в полном порядке. Похоже, он ладит с «УЧС». Они не дают никому приставать к нему, отнимать у него еду.

— «УЧС»?

— «Ученики черных святых», будь они неладны. Знаете, у нас тут как в семье, ничего не скроешь. Мы тут все родственники. — Эдди, очевидно, любитель пошутить, опять испытывает приступ веселья и хохочет. Затем вынимает зубочистку и катает ее между пальцев, прежде чем продолжить рассказ. — Понимаете, инспекторы по надзору, копы, ну и мы, охрана — в общем, все могут находить общий язык с этими птичками, если они знают, что ты за человек, чего от тебя ждать. Когда я начинал, только пришел в систему, я работал в федеральной тюрьме, в Редъярде. Так вот тамошние ребята, ну не все, понятное дело, любят подначивать зэков. К примеру, приходят к тем бабы на свидание, охранник обязательно подойдет, потискает ее за корму, ощерится, как будто ему поставили новые зубы, а парень, который сидит по другую сторону стекла, все видит, а сделать ничего не может. Так можно когда-нибудь и заточку в спину схлопотать. Что же до меня: «Не давай слабину, но и сам не будь дерьмом», — вот мой девиз. Предположим, я сам попаду сюда. Так вот, у меня все будет в порядке, как у Нила. Кто-нибудь из них, «УЧС» или «ГИ» — «Гангстеры-Изгои», — кто-нибудь да прикроет меня. Как мы ни стараемся, а эти банды все равно здесь заправляют. Вы понимаете?

Сет согласно кивает головой. Он не хочет ничего говорить, чтобы не сбивать Эдди с темы. Пусть продолжает, здесь есть за что зацепиться. Колонка, где он напишет об Эдди и тюрьме, будет иметь бешеный успех.

— Так вот. — Эдди кладет на стул одну ногу, и Сет замечает на его брюках коричневый кант. Охранник подается вперед, принимая доверительную позу. Он чувствует, что тема заинтересовала собеседника. — В первый же день, когда ты заявляешься сюда на работу и проходишь инструктаж, тебе говорят, что это учреждение может существовать, только если заключенные будут с нами сотрудничать. Если возникали проблемы, мы находили среди «Святых» или «Изгоев» авторитета и договаривались с ним. Зачем нам лишний шум, верно? Мы хотим, чтобы все было тихо и спокойно. Чтобы никого не порезали в душевой, чтобы не было войны во дворе, чтобы тройка зэков не оттяпала какому-нибудь охраннику башку, как это случилось в Редъярде. Вот что нам нужно.

— А что нужно им? Что они хотят? — Сет по реакции Эдди, речь которого до этого лилась без задержки, понимает, что сейчас должна начаться самая интересная часть рассказа.

— Им? — Эдди опять смеется, но уже тише. — Послушайте, вы ведь не собираетесь об этом писать, верно?

Сет поднимает обе руки вверх, показывая, что у него нет ни бумаги, ни ручки — дескать, даже мысль такая ему в голову не приходила. Эдди поворачивает стул и садится верхом, облокачиваясь на спинку. У него продолговатое лицо и красивая улыбка, несмотря на чернеющий провал на месте переднего зуба. Коротко стриженные волосы.

— Дело вот в чем. Гангстеры не хотят, чтобы кто-то совал к ним нос и мешал им получать их дерьмо.

— Дерьмо?

— Контрабанду. Не смотрите на меня такими глазами. В этой тюрьме каждый скажет вам то же самое. Видите ли, мерзавцам без этого дерьма никак не обойтись. Понимаете, они совсем еще дети, и тюрьма для многих из них вроде школы: это то место, куда ходят большие ребята. Думаете, я пудрю вам мозги? Нет, без шуток.

Эдди оглядывается на Хоби, словно надеясь, что тот подойдет и подтвердит его слова. Однако Хоби и Нил по-прежнему заняты разговором. Кейс Хоби, дорогая вещь темно-коричневого цвета из итальянской кожи, лежит на столе, а Хоби, как обычно, что-то втолковывает своему клиенту. Рядом с каждым маленький бумажный стаканчик с кофе.

Эдди продолжает:

— Ну вот, когда они еще на свободе, половина этих юнцов уже думает: «Что банда сделает для меня, когда я загремлю в тюрягу? Ведь кто-то должен помочь мне, прикрыть, спасти мою задницу, а кто? Да братишки из той же банды. А как иначе?» Хорошо, дальше. Половина этих юнцов, даже больше половины, сидят здесь за сбыт наркотиков, и многие уже подсели на иглу. Значит, банда должна позаботиться о них, верно? Кое-кто не прочь подзабалдеть, рассеять скуку. В общем, как ни крути, без банды не обойтись. Как говорится в телерекламе: «Членство дает свои привилегии». Дает им деньги. Дисциплинирует. Соображаете? Но бандам нужно как-то протаскивать свое дерьмо сюда.

— На входе нас тщательно обыскали.

— Черт возьми, ну конечно же. А как иначе? Мы обязательно обыщем вас, потому что здесь пенитенциарное заведение, и мы не собираемся помогать никому, кто нарушает закон. Вы же знаете, что у шерифа скоро перевыборы. Да и у мэра тоже. Однако эти бандиты находят способ. Наркота поступает сюда, равно как и деньги, чтобы ее покупать. Короче говоря, идет своего рода взаимовыгодное сотрудничество.

Эдди опять улыбается, однако теперь вид его показывает, что он несколько встревожен: не проявил ли он излишнего откровения в разговоре с репортеришкой? Он опять сует в рот зубочистку, которую долго крутил между пальцев, и переводит разговор на свои обязанности.

Округ Киндл, думает Сет. Всегда здесь происходит что-то грязное, повергающее его в ужас и изумление. Удастся ему когда-либо сбежать отсюда? Нет. Он задавал себе этот вопрос в течение тридцати лет и теперь знает ответ: нет. Это место, где родились его мечты. В тусклом зимнем свете, густом, как шеллак. В воздухе детства, приправленном запахом мазута и угольной золы. Никуда от него не деться. Нет спасения. Спасения нет. Они с Люси жили везде: в Сиэтле, Ротакете, Бостоне, Майами и опять в Сиэтле в течение последних одиннадцати лет. Теперь, когда его жизнь только начала налаживаться и появилась возможность хорошо зарабатывать; теперь, когда мрачный период печали и скорби, пришедшийся на середину жизни Сета и слишком продолжительный, чтобы его можно было называть кризисом, казалось, миновал и заставил его подумать о том, чтобы начать все заново. Но когда контролер на трапе самолета спросил: «Домой?» — он ответил «да».

Проходит еще десять минут или около того. Хоби и Нил закончили свои дела. Нил выглядит более задумчивым и печальным. Хоби говорит, что увидится с ним завтра, и Сет торопливо обнимает Нила, прежде чем тот возвращается под опеку Эдди. Охранник, по-прежнему улыбаясь, машет им рукой на прощание.

— Ладно, лягушонок, — говорит Хоби. — Можешь бренчать на своей волшебной гитаре. Линяем отсюда.

— Итак? — спрашивает Сет, как только они выходят во двор.

— Что — итак?

— Итак, что ты думаешь? Ты ему поможешь?

— Трудно сказать. Забыл хрустальный шар дома.

— Да, но как выглядит дело?

— Не знаю, что тебе ответить. Я не разговаривал с ним об этом.

— О чем же ты болтал с ним добрых сорок минут?

— О чем я разговаривал с моим клиентом — не твое дело. Однако когда я встречаюсь с клиентами в первый раз, то прежде всего обсуждаю с ними размер гонорара.

— Гонорара?

— Да, черт побери, гонорара. Я же спросил тебя первым делом… разве я не спрашивал тебя? Он может позволить себе нанять адвоката? И ты ответил мне: «Нет проблем». Дьявол, да, я говорил с ним о своем гонораре. Я плачу алименты трем отвратительнейшим женщинам.

— Сколько?

— Тоже не твое дело. Я сказал ему, сколько получаю, а это чертовски большая сумма, и он ответил, что вполне потянет. Приятная музыка для моих ушей. Я не спрашиваю, откуда у них берутся деньги. Если они, конечно, не ограбят мою мать. Все, что меня волнует, — это чек, который можно предъявить к оплате. Деньги вперед, на остальное плевать!

— Господи Иисусе! — воскликнул Сет. — Зачем ты вылез из своего гроба на свет божий?

— Хочешь услышать истории о надувательстве? Я расскажу. У меня их навалом. Например, был случай, когда один сукин сын приковал подругу к батарее наручниками, просто чтобы доказать, что он вернется с деньгами сразу, как только мы покончим в суде. И знаешь, что я получил в конце концов? Счет за гребаную ножовку.

Сет громко хохочет. Никто не умеет травить байки лучше Хоби. Правды там ни на грош.

— Оплата вперед, — повторяет Хоби. — Из рук в руки. Точка. Если найдешь ему другого адвоката, который будет работать без аванса, пожалуйста. Только скажу тебе, что такого адвоката нанимать бессмысленно, потому как он ни хрена не знает.

— Никто ничего не говорит насчет другого адвоката. Я же сказал тебе: ему нужен кто-то нездешний, чтобы он был уверен в его добросовестности. Он опасается, что здесь все, кого ни возьми, чем-то обязаны Эдгару или зависят от него. Я обещал, что с тобой он может быть абсолютно спокоен.

Хоби умолкает на некоторое время, очевидно, чтобы пораскинуть мозгами. Гора, а не человек. С возрастом по краям глубоких глазных впадин начали появляться темные пятнышки меланина. Несколько отступил и волосяной покров на черепе, правда, не так радикально, как у Сета, но все же обозначились благородные залысины, признак зрелости возраста и характера. Модная прическа с раскиданными то там, то тут метками проседи, в сочетании с бородкой и дорогим, прекрасно сидящим костюмом придавала его непоседливой, кипучей натуре оттенок солидности.

— Видишь ли, вот это как раз то, чего я не могу взять в толк, — говорит Хоби. — Эдгар-то вроде не точит зуб на Нила. Он утверждает, Нил сразу после всей этой заварухи ударился в религию и отказывается с ним беседовать.

— Откуда ты узнал? От Дубински?

— От Эдгара. Он позвонил мне прошлой ночью. Начальник тюрьмы сказал ему, что я буду защищать его сына.

— Боже правый! Почему же ты не сказал мне, что разговаривал с Эдгаром?

— Послушай… — Хоби опять останавливается как вкопанный, резко прервав свое стремительное движение вперед. — Знаешь, у тебя сложилось неправильное представление о сути дела. Ты не так все понял. Знаешь, кто ты такой здесь? Какая тебе отводится роль? Ты вроде свахи. Что значит это слово?

— На идише? Шадкин.

— Вот именно. Ты шадкин. Так вот, шадкин не ложится в постель вместе с невестой и женихом. Ты хочешь, чтобы я представлял этого молодого человека? Хорошо. Но не собираюсь обсуждать с тобой все подробности. Я должен оберегать права подзащитного. Усвой правила с самого начала. Тут тебе не школа. Поэтому не приставай ко мне с расспросами насчет того, что сказал мой клиент. Судебный процесс, — втолковывает Хоби, — это война. Ты должен думать на четыре шага вперед. На четырнадцать шагов. Прокуратура обязательно вызовет тебя в суд, и я не хочу, чтобы ты знал то, что могло бы повредить моему подзащитному, если бы тебе пришлось давать показания под присягой. Это же убийство, черт возьми! Дерьмовое дело.

Хоби обожает позу. Знает, как напустить на себя вид человека, которому известно то, что недоступно пониманию других, дать понять свое превосходство, подчеркнуть особую значимость своей миссии. Ну да ладно, по крайней мере речь не идет об убийстве первой степени. Обвинение инкриминирует ему участие в сговоре с целью совершения убийства второй степени. Смертный приговор парню не грозит. Сет заставил себя успокоиться.

— И что же тогда хотел Эдгар?

— Ну ты даешь, — вздыхает Хоби. — О чем я тебе только что толковал?

Время прогулки в тюремном дворе вышло, и он опять обрел унылый, мрачный вид. Заключенных загоняют на дневную перекличку. Однако из окон, расположенных высоко вверху, доносятся крики, обращенные к ним:

— Эй, красавчик! Ну и прикид у тебя!

— Эдгар хочет попытаться освободить Нила под залог, — сообщает наконец Хоби. — По этому поводу он и звонил. Говорит, что собирается выставить на продажу семейный особняк стоимостью триста тысяч долларов. Сегодня я должен с ним увидеться. Как это тебе?

Совсем не похоже на Эдгара, думает Сет.

— Меня он тоже сбил с толку, — признается Хоби. — Даже Нил удивлен.

— Может, в Эдгаре заговорила-таки совесть. Или на него подействовала ирония ситуации. Приходило тебе такое в голову? Нил в тюрьме за убийство, а Эдгар преспокойно гуляет на свободе вот уже двадцать пять лет. Уму непостижимо.

— Возможно, такая наследственность, — роняет Хоби.

— Очень проницательно, — иронически произносит Сет. — И это говорит человек, который должен думать, что Нил невиновен.

— Нет, парень, тут ты ошибаешься. Такое в мои обязанности не входит. Моя работа заключается в том, чтобы вытащить его из тюрьмы. Точка. Я не знаю, что произошло, и, если смогу, не буду даже интересоваться. У моих подопечных есть выбор: снять бремя со своей души и рассказать все как на духу — или придумать сказку. Мое дело — слушать. Однако вся суть дела в том, может ли прокурор доказать их вину. А кто это сделал, они или какой-то тип по имени Морис, меня совершенно не занимает.

— Он невиновен.

— Нет. Он сказал, что невиновен. Разница огромная.

Когда между ними было полконтинента, Нил, бубня гнусавым голосом в трубку платного телефона, начисто все отрицал:

— Чушь собачья, бредятина. Они говорят, я заплатил этому парню десять тысяч долларов, чтобы все устроить. Но это ложь, все подстроено. Никаких десяти тысяч я не платил. Никому. Ничего подобного не было.

Яростный, безапелляционный тон обескуражил Сета настолько, что он даже в мыслях не позволил себе предположить, будто уверения Нила могут не выдержать и развалиться, как карточный домик. Теперь он подбадривает Хоби так же, как в последние дни подбадривал себя.

— Он слишком слаб и ленив. Ему не хватило бы для такого дела ума и решительности.

— Послушай, приятель, тебе стоит принять таблетку реальности. Ни один приличный прокурор не позволит какому-то черному дерьму, отъявленному рецидивисту называть белого парня убийцей, если на то нет веских причин. Если даже не принимать в расчет, что папаша Нила состоит в той же политической шайке, что окружной прокурор, и они не упустят шанса полизать ему задницу. Готовься, дружище, обвинение наверняка предъявит суду серьезные улики.

Сет внимателен. Впервые он услышал от Хоби, как тот представляет себе истинное положение дел. Когда они ехали в машине из аэропорта, разговор шел в основном о старых и новых временах: о Люси, о последних новостях, о детях Хоби. Теперь, когда они здесь, в самом страшном месте на Земле, Хоби выдает ему: Нил виновен. Прокуратура не стала бы просто так возбуждать дело.

— Ладно, но у него есть шанс, верно?

— Сет, дружище. — Хоби останавливается и смотрит ему в лицо. Темные глаза налиты кровью. Между ними возникает редкий момент откровения. — Я сделаю все, что в моих силах.

— А как быть с Сонни? Разве не поможет то, что процесс будет вести судья, которая с ним знакома? А ты?

— Я больше ее не знаю. Даже ты больше не знаешь ее. И я не знаю, что она думает о Ниле, и есть ли в этом совпадении для него хоть что-нибудь хорошее. Кроме того, — бормочет Хоби, — она может запросто взять самоотвод.

— Ты хочешь сказать, что Сонни, возможно, не будет судьей на этом процессе?

— Не исключено. Даже если она решит не брать самоотвода, возможно, я заявлю ей отвод.

— В самом деле?

— Подохнуть можно от смеха, — говорит Хоби. — Вы только посмотрите на него. Да чтоб мне провалиться! Я знал, что ты запсихуешь, что тебе не терпится увидеть свою старую подружку в судейском кресле. Скажи мне, что я не прав! Ты же весь светишься, приятель, насквозь прозрачный. Должно быть, в прежней жизни ты был витринным стеклом.

Сет смеется.

— Гребаная удача… Дерьмо. — Хоби кривит рот, словно собирается сплюнуть. — Я вижу, приятель, ты не меняешься. По-прежнему не можешь стряхнуть с себя путы тех калифорнийских лет, сквозь сито которых прошли мы все: Нил, Сонни, Эдгар. Ты все так же балдеешь от тех времен. Ты должен написать об этом. Мне следует называть тебя Прустом. Честно, без вранья.

— У каждого есть юность, Хоби.

— Слушай сюда, Пруст. Держись от нее подальше, пока все концы не будут в моих руках. Мне плевать, что ты умираешь от любопытства. Я не хочу рассчитывать на то, что ее председательство на процессе — лучший вариант для Нила, а затем оказаться у разбитого корыта, потому что ты спугнешь бедную бабу, когда она увидит, что в зале суда собрались ее однокашники. Пока что делай, как я, приятель: сиди тихо и не высовывай носа до той поры, когда я не вычислю то, что должен вычислить настоящий адвокат.

— А что он должен вычислить?

— Как, черт возьми, воспользоваться ситуацией!

Запоры отходят в сторону, и Хоби с Сетом оказываются там, где свет не стеснен никакими стенами. Лейтенант не упускает случая поприветствовать Хоби на обратном пути. Братство черных. Рукопожатие и пара фраз на тему пиццы. Затем Хоби и Сет выходят наружу и идут к последнему КПП у мощных железных ворот, которые, очевидно, предназначены для отражения танкового вторжения.

— Пруст, — говорит Хоби снова, лукаво покачивая головой, — я обязательно куплю тебе пирожные к чаю, клянусь Богом. Это поможет тебе крепче держаться за всю херню, которую ты никак не можешь забыть.

— Эй, я и за тебя держался, так что полегче, приятель, — ответил Сет. Визит к Нилу потребовал от них обоих некоторого напряжения нервных сил.

— Это уж точно! — с чувством произносит Хоби и комически неуклюжим движением внезапно сгребает Сета в объятия и целует его в лоб. Затем кладет тяжелую руку ему на плечо и увлекает вперед по дорожке, с облегчением вдыхая свежий воздух за пределами тюрьмы. Он смеется раскатистым смехом и повторяет: — Это уж точно.


Содержание:
 0  вы читаете: Законы отцов наших The Laws of Our Fathers : Скотт Туроу  1  7 сентября 1995 г. Хардкор : Скотт Туроу
 2  12 сентября 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  4  Часть 2 Свидетельские показания : Скотт Туроу
 6  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  8  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 10  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  12  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 14  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  16  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 18  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  20  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 22  4 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  24  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 26  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  28  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 30  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  32  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 34  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  36  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 38  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  40  Часть 3 Приговор : Скотт Туроу
 42  Сонни : Скотт Туроу  44  Сонни : Скотт Туроу
 46  Лето 1995 г. Нил : Скотт Туроу  48  Хардкор : Скотт Туроу
 50  2 апреля 1996 г. Сет : Скотт Туроу  52  j52.html
 54  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  56  Сет : Скотт Туроу
 58  Сет : Скотт Туроу  60  Сет : Скотт Туроу
 62  Эдгар : Скотт Туроу  64  Джун : Скотт Туроу
 66  4 апреля 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  68  j68.html
 69  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  70  Использовалась литература : Законы отцов наших The Laws of Our Fathers



 




sitemap