Детективы и Триллеры : Триллер : 4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  15  16  17  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  69  70

вы читаете книгу




4 мая 1970 г.

Сет

В промежутках между звонками, которые Джун делала моему отцу, мы с ней почти не разговаривали. Так как мои родители никогда не ездили в отпуск, мне до этого редко приходилось бывать в мотелях, от силы раза три-четыре за всю жизнь. Крохотные брусочки бесплатного мыла, бумажные колпаки, надетые на стаканы, гигиенические прокладки на сиденье унитаза по-прежнему приводят меня в состояние радостного детского возбуждения. Ведь все это предназначено для меня. Особенная атмосфера купленной уединенности, царящая в крошечном номере, еще больше усиливала необычность происходящего. Обе кровати застелены изношенными фениловыми покрывалами, а пол покрыт кафельной плиткой. У кроватей ночные столики в стиле пятидесятых, со стеклянным верхом и лакированными дверцами кремового цвета. Чувствовалось, что владельцы до сих пор сохранили остатки гордости, однако очень скоро они лишатся и ее, и вынуждены будут взимать почасовую оплату.

Номер был оборудован узким, не более ярда шириной, балкончиком, на котором стояло одно-единственное складное кресло-шезлонг. Отсюда хорошо просматривался большой участок скоростной автострады на Аламеду. На ленч Джун принесла немного фруктов. Я сидел, наслаждаясь весенним солнцем, и грыз грушу, наблюдая за проносящимися мимо автомобилями, в которых сидели счастливые калифорнийцы, стремившиеся в неизвестную мне даль. Я решил, что, как только доберусь до Канады, сразу же напьюсь вдрызг. Конечно, лучше бы забить косячок, однако об этом пока не могло быть и речи. Теперь следует избегать всякого столкновения с законом, всего, что могло бы привести к депортации. Я сидел в тупой рассеянности и строил планы, в осуществление которых мне самому не слишком верилось.

Мы находились в районе Дэмона, примыкающем к Окленду, населенном людьми с низкими доходами или социально обездоленными, как сказал бы Эдгар. Неприглядный вид запустения и упадка производил тоскливое впечатление. Армия пришла и ушла из этой части города четверть века назад, оставив после себя временные щитовые постройки, которые быстро обветшали. Магазинчики, расположенные на микрорынке внизу, не выдерживают никакого сравнения с теми, что я видел всего лишь в миле отсюда к востоку. Над дверями владельцы повесили аляповатые вывески, поскольку неоновые буквы им не по карману. Ассортимент товаров, выставленных в витринах, которые на ночь закрывались решетками, поражал своей убогостью. Наблюдая за транспортным движением, я уже в тысячный раз отметил, что черные все еще ездят на этих ужасных американских машинах, огромных грудах металла, которые коррозия съедает за пять лет, на каковой срок службы они и были рассчитаны. Угнетенным и обездоленным знания даются труднее всего. Так сказал бы Эдгар. В разрывах между перенаселенными жилыми домами можно было увидеть солончаки, болотистые низины, а за ними воды залива, с которого ветер доносил неприятный, тухлый запах. Там все еще гнездились морские чайки. Очевидно, соседство окрашенных в белый цвет трубопроводов и емкостей нефтеперерабатывающего завода, который находился в миле отсюда, в Ричмонде, вовсе не мешало им.

Внизу показался негр плотного телосложения с характерной энергичной походкой. На нем была большая шляпа. Я подумал, что это Хоби, и у меня вдруг радостно и тревожно забилось сердце. Я встал, чтобы помахать ему, и понял, что ошибся.

— Как вы думаете, можно ли выяснить, где сейчас находится Хоби Таттл? — спросил я у Джун. Я стоял на пороге балконной двери. Наверняка им что-то известно. Ведь они держат в своих руках все связи с Кливлендом. — Для меня имеет большое значение, увижу я его или нет перед отъездом.

Джун приставила ладонь ко лбу, закрываясь от яркого полуденного солнца. На ней было простое отрезное платье спортивного покроя, в котором она выглядела достаточно неприметно и обыденно. Волосы украшали две заколки-пряжки. Движением нескольких пальцев она поманила меня вовнутрь.

— Мы думаем, что вам, Сет, не следует показываться на улице. Трудно сказать, что может случиться, если вас увидит кто-либо из знакомых. Нужно предусмотреть элемент случайности, — повторила Джун.

Должно быть, эта фраза запомнилась ей из революционных пособий: какое-то изречение Сталина или Мао Цзэдуна. Эдгары серьезно воспринимали все рекомендации по тактике революционной борьбы. Я знал, что лучше не вступать с ней в споры по вопросам дисциплины и конспирации. Это была часть революции.

— Послушайте, я буду очень осторожен. В самом деле. Но поймите, для меня это очень много значит.

— Хорошо. Посмотрим.

Меня приободрило то, что Джун не стала наотрез отвергать такую возможность. Она не сводила с меня взгляда, пока до меня не дошло: она ждет, чтобы я вернулся на балкон. Ей нужно было поговорить с кем-то — Эдгаром или другим членом «Одной сотни цветов» — по телефону, сказать несколько условных фраз.

Когда я вернулся в номер минут десять спустя, Джун уже сидела на стуле с прямой спинкой, положив ноги на кровать, и читала книгу в твердом переплете. «Планета мистера Саммлера». Странное чтиво, мелькнуло у меня в голове. Однако Джун была непредсказуемой личностью. Она охотно следовала моде. Сообщив мне, что о Хоби пока не удалось ничего выяснить, она закинула свои полные красивые руки, державшие книгу, назад и сладко потянулась, издав негромкий стон. Меня опять охватило внезапное и мощное чувство интимной близости, которое, казалось, отражалось от Джун, исходило от нее, как тепло от нагретого солнцем камня. Я представил себе, как легко было бы нам обоим, будь мы чуточку другими, заполнить это время сексом. Эта связь не имела бы абсолютно никаких последствий — безвредное развлечение, забава, напоминающая о том, что жизнь усложняется только тогда, когда людей становится больше двух.

Некоторое время я сидел спокойно, привыкая к перемене света. На стене одиноко и косо, под углом в десять градусов, висела картина. Лесной пейзаж. Нечто успокаивающее нервы для тех, кому не давал заснуть шум автострады. Мне тоже захотелось почитать. В выдвижном ящике ночного столика лежала Библия. Я стал листать Второзаконие, пытаясь отыскать в нем слова, которые были написаны на моей мезузе. Я прочел: «…итак, Израиль, слушай постановление и законы, которые я научаю вас исполнять, дабы вы были живы, и пошли и наследовали ту землю, которую Господь, Бог отцов ваших, дает вам». Эти слова не пробудили во мне никакого отклика. Громыхание риторики, груз слов, которые, казалось, были связаны с миром навязываемых обязательств и долга, то есть с тем, чего я пытался избежать.

— Патриархат, — сказал я.

Джун улыбнулась. Ведь она как-никак была женой богослова.

Около полудня Джун позвонила моему отцу и ознакомила его с планом передачи выкупа. Он должен был немедленно позвонить в Лас-Вегас, в крупное казино под названием «Римская монета» и сообщить им, что желает открыть счет для сына, который намерен отправиться в путешествие. Люди делают так постоянно. Затем он переведет деньги на счет казино из своего банка.

— Завтра Сет отправится в тамошнюю кассу и возьмет двадцать тысяч долларов фишками, — сообщила отцу Джун. — В качестве документа, удостоверяющего личность, он предъявит водительские права. И не думайте, что какие-нибудь герои из ФБР спасут его, потому что на животе у него будет заряд из пластика с детонатором, который приводится в действие по радио. Вы знаете, что это такое?

— Нет.

Я стоял рядом, наклонив голову к трубке, и вслушивался.

— Это очень мощная взрывчатка, — пояснила Джун.

— О Боже!

— Это вполне безопасно, — сказала Джун, когда мой отец еще раз произнес «О Боже!». — Ничего страшного не произойдет, если никто не нажмет на кнопку. И этого никто не сделает. Потому что мы хотим получить деньги. Правильно?

— Конечно.

— Вот именно. Конечно.

Я должен был отправить фишки срочной заказной бандеролью в одно из почтовых отделений в Сан-Франциско. После этого меня отпускали. Затем кто-нибудь заберет бандероль и обменяет фишки на деньги, но не в казино «Римская монета» в Лас-Вегасе, а в другом, в Лейк-Тахо. Мера предосторожности на случай, если фишки пометят. Я не сомневался, что, придумывая столь хитроумные трюки, Эдгар находился на грани бредового состояния. Ведь эта операция, не имевшая ничего общего с маоистской тягомотиной, заставляла его соприкоснуться с мирами, в которые он никогда не был вхож. Азартные игры. Казино. Откуда Эдгару знать обо всех этих премудростях? Как получилось, что он усвоил так много правил и условностей той жизни, от которой отрекся? Движущей силой революции была зависть, решил я.

— Как только мы получим деньги, отпустим Сета на все четыре стороны. Он вам перезвонит. Только одно условие. Мы его отпускаем под честное слово.

— Под честное слово?

— Вот именно. Под честное слово. Вроде того. Ну, то есть с ним все будет в порядке, если он будет себя вести хорошо. Понятно? Мы не хотим из-за всей этой долбаной путаницы влипнуть в дерьмо по уши, верно? Мы думали, что если парень и не сын Рокфеллера, то что-то типа того, а оказалось чуть ли не наоборот. Мы не горим желанием попасть в клоповник только потому, что мы ошиблись и у нас хватило глупости признаться в этом. Вы меня понимаете? Мы покрываем свои издержки. Что прошло, то быльем поросло. Но только в том случае, если не мы вместо него. Понятно?

— Вы тоже хотите уйти на все четыре стороны?

— Совершенно верно.

— Такому желанию не приходится удивляться, — сказал мой отец.

— Ирония судьбы, не так ли? — сказала Джун. — Да, именно этого мы и хотим. Никаких сюрпризов. Мы не хотим, чтобы Сет описал, как мы выглядим. Или сделал какие-то наброски. Или чтобы вы развязали свой язык.

Отец ответил не сразу. Он размышлял. Было слышно, как в трубке потрескивает статическое электричество. Внезапно до меня дошло. Это был великий матч. Эдгар против моего отца.

Наконец отец нарушил молчание:

— Даю вам слово чести, что мы оставим все в тайне.

— Ну что ж, спасибо. Это здорово. Великолепно. И все же нам нужно нечто более весомое. Хотя бы чуть-чуть. — Джун злобно рассмеялась. Как всякий мало-мальски хороший актер, она уже вошла в роль. — И не обращайтесь со мной, словно я слабоумная. Потому что я не такая. Ведь я не обращаюсь с вами подобным образом, не так ли? — Он не ответил. — Как видите, у нас проблема. И она осложняется. Потому что, насколько я понимаю, если ваш сын не соврал, а скорее всего это правда, он должен был явиться сегодня по повестке на призывной пункт, где ему сделали бы модную прическу, выдали смокинг цвета хаки и отправили в романтическое путешествие куда-нибудь в Юго-Восточную Азию. А раз его там нет, то скоро его начнут искать ребята в синих костюмах и начищенных до блеска черных ботинках. Улавливаете?

— Думаю, что да. — Отец опять сделал паузу, чтобы просчитать ситуацию. — При таких обстоятельствах Сет, надо полагать, не больше вашего заинтересован во встрече с людьми из ФБР.

— Теперь вы попали в точку, мистер. Что там говорят насчет великих умов? Вот только дело еще и в том, что ему очень хочется посмотреть на северное сияние. Ведь это его заветная мечта, верно? Все равно он собирался сбежать. И как только он пересечет кордон, ему не будет страшно поговорить по телефону с ФБР. И вам тоже болтать что-нибудь вроде: «Эй, привет, ребята, давайте я расскажу вам о злодеях, которые похитили моего ребенка». Вот так и получится, что он будет отпущен под честное слово. Помните, что я вам говорила?

— Да.

— Я говорю быстро, потому что у меня кончается время. Не хочу нарушать правила. Наши условия таковы: на следующие шесть месяцев он поедет туда, куда мы скажем. Мы подберем ему местечко. Где-нибудь в прекрасной Америке. Где-нибудь от моря и до моря. Где-нибудь там, где мы сможем присмотреть за ним. Он сможет жить и работать. Делать все, что ему заблагорассудится. Мы снабдим его кое-какими документами, дадим карточку социального страхования, ну и все такое. Он сможет существовать под чужим именем. Все будет хорошо, пока он будет помнить, что его могут проверить. Он знает, чего мы ожидаем. Он не должен исчезать, не поставив нас в известность, где его искать. Даже на десять минут. И ему никогда, повторяю, никогда нельзя контактировать с полицией. Местные копы или ФБР, все равно. То же самое относится и к вам. Абсолютно. Если к вам явятся ищейки из Бюро, у вас нет ни малейшего представления, куда он подевался. Если что-то не так, то Сет у нас всегда под рукой. Мы звоним в ФБР и сообщаем, куда им явиться за своим клиентом. Мы линяем в Алжир, а он следует прямым ходом в казенный дом, где Дядюшка Сэм будет его холить и лелеять месяцев восемнадцать как минимум, а может быть, и все три года. Улавливаете ход моих размышлений?

— Я достаточно ясно представляю себе картину, — ответил отец.

— Тогда до свидания.

Джун перезвонила через сорок минут.

— Какие-либо вопросы?

— Никаких, — ответил отец.

— Денежки наготове?

— Я поговорил напрямую с банкиром. Перевод будет сделан к концу дня. Казино уже предупреждено и обслужит Сета, когда бы он ни прибыл.

— Никаких проблем?

— Абсолютно. Банкир, правда, немного удивился, однако я объяснил ему, что вот уже некоторое время в качестве хобби изучаю законы вероятности применительно к игре в блэк-джек. Он проявил живой интерес и даже порекомендовал мне книгу.

— Отлично. Передаю трубку вашему сыну.

— Папа! Прости меня…

Нет, я не притворялся. Несмотря на то что я практически добился своего, я чувствовал себя отвратительно. Меня мучили угрызения совести.

Отец не ответил. Он терзался противоречивыми чувствами. Я знал это. Он весь исходил злобой и в то же время испытал облегчение, услышав мой голос.

— Я хочу удостовериться, что ты понимаешь, что произойдет потом, — сказал я.

— Ты позвонишь нам.

— Я имею в виду — после этого. Меня будет разыскивать ФБР. Меня объявят в розыск в течение ближайших недель. Ты не сможешь ни позвонить мне, ни написать. Ты это понимаешь? Ничего, что могло бы хоть как-то навести их на мой след.

— Твоя мать не вынесет этого.

— Я буду звонить. С платного телефона. Просто чтобы вы знали, что со мной все в порядке. Это все, что я могу сделать.

— Мы будем знать, где ты?

— Для вас гораздо безопаснее, если не будете. В самом деле. Ты честно скажешь: «Я не знаю». Я не хочу, чтобы у вас из-за меня были неприятности.

— Неприятности, — повторил отец. — Мой Бог, Сет.

Однако теперь, когда контуры будущего уже были определены и пути назад отрезаны, в его голосе не звучало никаких жалобных ноток. Такой вариант вполне устраивал его. И он никогда и ни о чем не догадается. Если бы не боль в душе из-за утраты денег, отец рассматривал бы все это как идеальную сделку.

— Как мама?

— Она ничего не знает.

— Ну и прекрасно. Послушай, все утрясется.

— Я буду молиться, — ответил отец.

Разговор закончился, но я долго еще сидел у телефона. Я чувствовал себя выжатым как лимон. Все было кончено. Во всех отношениях. Я сделал самую грязную часть работы, и все остались живы. Ни к кому не пришлось вызывать коронера. Никто не узнал, что его предали. Теперь я ждал, когда же наконец во мне родится доселе неизведанное чувство свободы, избавления. В комнате слегка пахло выхлопными газами, которые заносил сюда ветер, трепавший шторы.

— Знаете, Сет, в жизни много жестокости, может быть, даже чересчур, — сказала Джун. — Вот, например, хирург, который спасает тебе жизнь — в нем тоже есть небольшая частичка, которая получает удовольствие от вида крови, появляющейся из-под скальпеля.

— О ком из нас мы сейчас говорили? — спросил я, хотя у меня и так не было никаких сомнений на сей счет.

Отчаянная хандра перешла в неврастению. Я сделался опасен. Я должен был осознать этот факт, и никакого удовольствия мне это не доставило. Я уже ощущал тот мрачный груз, который будет давить на меня всякий раз, когда я буду вспоминать данный эпизод, сколько бы лет ни прошло. Однако для Джун, насколько я мог видеть, эпохальные события были насущной потребностью. Она не могла жить без них: яркие огни рампы, она на сцене, гром аплодисментов. Вещи, которые взрываются. Резкие перемены. Катастрофы. Новый любовник. Ее натуру оказалось постигнуть легче, чем я думал раньше.

— Я пыталась объяснить вам свое отношение к происходящему, — сказала Джун. — Когда я думаю об этом, у меня возникает какое-то невероятное ощущение причастности к чему-то очень важному, прежде всего для очень многих людей, а потом уже для меня. Я знаю, это вызывает у вас отвращение. И вижу, как вам нелегко все далось, и вы мучаетесь, изводя себя сомнениями. Да, это очень болезненно. Однако все мы должны приносить жертвы на алтарь революции.

Зазвонил телефон. Джун подняла трубку и, не сказав ни слова, молча выслушала сообщение. Положив трубку, повернулась ко мне.

— Вы можете найти Таттла в Африканском доме, — сказала она. — И будьте осторожны. Кливленд ведет себя в тюрьме крайне безответственно. Он всю камеру поставил на уши. Это еще одна причина, по которой мы хотим побыстрее вытащить его оттуда. Часа, я думаю, вам хватит. — Она посмотрела на свои часы.

Порывшись в кармане, я вытащил ключи от машины и уже направился было к двери, но затем повернулся.

— А какую жертву приносит Эдгар? — спросил я. — На алтарь революции?

Смерив меня долгим и пристальным взглядом, она ответила:

— Веру.

В наступившей тишине мне показалось, что я слышу тиканье своих наручных часов. К действительности меня вернул вой клаксона, доносившийся с автострады. Ответ Джун имел большее значение для меня, чем для нее, и она интуитивно догадалась об этом.

— А в чем состоит ваша жертва? — поинтересовался я.

— Я остаюсь с Эдгаром, — ответила она не раздумывая и потянулась за книгой, которая лежала все там же, на постели. В мою сторону она больше не посмотрела.

Проходя по кампусу, я, к своему удивлению, обнаружил, что он погрузился в праздничную атмосферу. Нынче утром члены ученого совета большинством голосов приняли решение о присоединении к общенациональной забастовке университетов. Занятия были приостановлены на неопределенное время, чтобы студенты могли принять участие в кампаниях по сбору подписей под обращениями к конгрессу и Белому дому. Однако те, похоже, обрадовались законной возможности повалять дурака и не спешили заниматься общественной деятельностью. Несмотря на некоторую взвинченность, здесь по-прежнему присутствовали обычное веселье и раскованность уик-энда. Из распахнутых окон доносилась громкая музыка, а на улицах и лужайках, как всегда, было полно людей, слоняющихся без всякой цели. На стенах общежитий висели огромные транспаранты, изготовленные на скорую руку из простыней. На них красным был изображен сжатый кулак внушительной величины, под которым было написано всего одно слово: «Забастовка».

Когда я пробирался к площади, мне в руку сунули отпечатанную на мимеографе листовку.

Остановим военную машину Никсона!

Штат Огайо. Лаос. Нью-Хейвен. Камбоджа. Вьетнам.

Общенациональная студенческая забастовка.

Бастуй, пока не слишком поздно!

Бастуй за знания!

Бастуй за здравый смысл!

Бастуй за самого себя!

Бастуй за мир!

Забастовка! Забастовка!! Забастовка!!!

На главной площади уже шел марафон у микрофона: антивоенные ораторы сменяли друг друга через каждые пять минут; преподаватели и студенты клеймили позором политику Ричарда Никсона под восторженные овации толпы. Мощнейшие усилители, которые обычно используют на своих концертах рок-музыканты, разносили над головами многотысячной оравы лозунги, эхом отражавшиеся от стен зданий, и были слышны, наверное, в радиусе полутора-двух миль.

— Мы объявили о прекращении нашей обычной деятельности! — надрывался профессор, лицо которого было покрыто столь обильной растительностью, что издали его свободно можно было бы принять за орангутана. — Хватит сидеть сложа руки и мириться с тем, что наши руководители продолжают позорную войну!

Это был член ученого совета, один из тех парней, которые два дня назад с радостью дали Эдгару под зад коленкой. Теперь он выступал в роли страстного борца за мир, и толпа вторила ему.

— Весь мир смотрит на нас! — начала она скандировать в конце его выступления.

На какой-то миг я даже поддался всеобщему порыву, больше смахивавшему на массовый психоз. Я лелеял свою страсть и надежду, как драгоценную игрушку, — я цеплялся за них, дышал ими. А затем посмотрел на часы и забыл обо всем этом. У меня оставалось только сорок минут.

Африканский дом находился в одном старом общежитии из красного кирпича. Афроамериканские студенты, как они с недавних пор начали называть себя, путем обмана, лести, хитрости, запугивания, то есть всеми правдами и неправдами добились того, что в их распоряжении оказался блок из тридцати комнат. Места для проживания в Африканском доме выделялись исключительно лицам, принадлежавшим к негритянской расе. Он был задуман в качестве отдельного рая, где все ходили в дашики, мужской рубашке с круглым вырезом и короткими рукавами, называли друг друга «брат» и могли вести дебаты по политическим и культурным вопросам, имевшим значение только для членов этой общины. Всякий раз, когда я проходил мимо этого здания, из его окон звучала хорошая музыка — Мириам Макеба, Джуниор Уокер и «Мираклз», — будившая во мне воспоминания о школьных годах. В ежедневной газете, выходившей в кампусе, регулярно печатались редакционные статьи, в которых обсуждалась целесообразность подобного разделения. Усвоив с раннего возраста, что нет способа глупее, чем судить о человеке по цвету его кожи, я относился к образованию Африканского дома как к иррациональному и крайне деструктивному явлению. Однако к этому времени его существование уже было общепризнанным фактом. Над дверью здания на ветру трепетал флаг Ганы. Здесь тоже из окон свисали забастовочные транспаранты — неожиданное проявление солидарности.

В коридоре у первого попавшегося человека, которым оказалась духовная сестра в темных очках, с ярко выраженной афроамериканской внешностью, я спросил, где можно найти Хоби Таттла. Девушка не сразу ответила на вопрос. Она сидела за старым ученическим столом школьного образца, который притащили сюда не иначе как из аудитории, и читала Кейна. На стенах красовались лозунги, в которых были использованы цитаты из Фредерика Дугласа и Мартина Лютера Кинга.

— Кто ты?

Я ответил ей:

— Друг. Товарищ по комнате.

— Ты наркоман?

— Если хочешь обыскать меня, пожалуйста. Я не возражаю. — Я поднял руки.

Комната, где я спустя десять минут нашел Хоби, была целиком отделана черной и белой кафельной плиткой в шахматном порядке, размером восемнадцать на восемнадцать дюймов. Плитка покрывала не только пол, но также стены и потолок. Сначала у меня зарябило в глазах. Впечатление было такое, будто я смотрю в калейдоскоп. Распахнув дверь, я увидел Хоби, который сидел в углу у простой тумбочки стандартного образца, оклеенной черной бумагой. На нем была длинная кожаная куртка. Сначала я подумал, что он болен или пьян, однако Хоби улыбнулся вполне осмысленно, и мне стало ясно, что он в здравом уме. На полу рядом с ним, в нескольких дюймах от его руки лежал большой вороненый пистолет. Я никогда еще в своей жизни не видел пистолета, кроме как в кобуре у полицейского, и поэтому с удивлением воззрился на него.

— Ты что, хочешь застрелить меня? — Он слегка улыбнулся и жестом пригласил меня войти. Я обвел рукой стены. — Психоделия?

— Эта штука действует.

— Если посмотришь через увеличительное стекло. Как поживаешь, дружище?

— Все зашибись, — ответил он.

В действительности вид у Хоби был неважный. Несмотря на темный цвет кожи, было заметно, что у него покраснели переносица и ноздри. Похоже, его предубеждение против кокаина в трудную минуту дало трещину. Хоби сказал мне, что в свое время здесь была берлога Кливленда, где он проводил большую часть свободного времени.

— Да, твой приятель Кливленд угодил в переплет. Дело пахнет сроком, и притом серьезным.

— Понимаешь, какая штука, все было подстроено. Копы сами подкинули ему дурь. Просто кое-кому очень не по душе, что черный, который умеет постоять за себя и за своих ребят, учится не где-нибудь, а на юридическом.

Такова была официальная версия «Пантер». Тот, кто заменил у «Пантер» Элдриджа Кливера на посту министра информации, в выступлении по радио назвал арест Кливленда грязной провокацией. Однако подобные напевы все мы слышали уже далеко не раз, и они не производили впечатления. Все то, что встало между Хоби и мной, что мешало нам вернуться к прежним дружеским отношениям, выразилось теперь в его одухотворенном пересказе этой грустной маленькой лжи.

— Я уезжаю в Канаду, — сообщил я ему.

— Да, — сказал он. — Старушка Люси говорит, что собирается составить тебе компанию.

— То же самое она говорит и мне. Ей нужно сменить обстановку. После всего, что у вас там было, она просто сама не своя.

— Да, вот такие дела, — произнес Хоби безжизненным голосом.

— Вот такие дела, — ответил я. — Так что, если вдруг услышишь, как канадцы говорят «клево» вместо «все путем», — тебя это не удивит.

Мне очень хотелось немного развеселить его, вселить в него хоть чуть-чуть бодрости. Я хотел, чтобы он был тем, кем был всегда, моим другом. Хоби криво усмехнулся:

— Вообще-то я надеялся, что ты забежишь на минутку попрощаться.

— Ну вот, хотя бы теперь я оправдал твои ожидания, дружище. Знаешь, тут у меня появились кое-какие серьезные проблемы. Надо залечь на дно.

— Тебя уже начали искать?

— Не исключено. Хотя говорить что-либо определенное еще рано.

Я не знал, насколько мог ему доверять. Обладавший прекрасным слухом, Хоби в совершенстве усвоил произношение и обороты речи городских низов. Его отец, я был уверен, не раздумывая, дал бы ему затрещину, услышь он его речь. Наверное, в этом и загвоздка, думается мне. Хоби взял все, чем, по мнению его отца, он должен был обладать, и положил это в обертку другого поколения. Оказавшись за две тысячи миль от отчего дома, вне тени, которую отбрасывало на него влияние Гарни, он учился быть в ладу с самим собой. Как часто бывало, я примерял ситуацию на себя, и итоги сравнения не могли меня утешить.

Издалека со стороны площади донесся восторженный рев толпы. Забастовщики разошлись не на шутку. Хоби с усталой неподвижностью оглянулся на окно, задернутое черной шторой, и закряхтел точно старик:

— Ребятишки устроят Трики веселенькую жизнь. Ему точно придется прекратить войну, а то они никогда не вернутся за парты. — Эта мысль вызвала у Хоби усмешку.

— Они делают то, что в их силах, Хоби.

Он поднял руку. В действительности ему было все равно. Мы замолчали.

— Может быть, поговорим насчет ЦПИ? — предложил я немного погодя. — Наверное, это беспокоит тебя больше всего?

Он даже не шелохнулся. Медленно прожевывая слова, выползавшие из его рта, как фарш из мясорубки, Хоби ответил:

— Я тут ни при чем, но раз уж ты спрашиваешь, скажу тебе еще раз: я ничего не сделал, кроме того, о чем ты уже знаешь. Однако и этого может хватить, чтобы оказаться в дерьме. Ты же слышал насчет отпечатка пальца, обнаруженного на остатке?

— О, Хоби! Господи Иисусе! — Только теперь до меня дошло, что Джун, должно быть, имела в виду именно это.

— Меня держит в курсе один из этих долбаных товарищей Кливленда. Эти скоты устроили взрыв и в моей голове. С другой стороны, — Хоби взял пистолет и приставил его к своему виску, — эта игрушка может пригодиться. — Он улыбнулся. — Или пристрелить кого-нибудь? — сказал он, и дуло пистолета повернулось в мою сторону.

— Давай не будем спешить. Авось обойдется.

Хоби пожал плечами, признавая мою правоту.

— Так что же тебе снится в твоих дурных снах? — спросил я. — Что у Кливленда развязался язык? Это тебя страшит больше всего?

Если у Кливленда начнется ломка, копам не составит труда выпытать у него все, что им нужно. Возможно, он уже раскололся, хотя Эдгары утверждали, что посетители Кливленда, навещавшие его в выходные, смогли передать ему кокаин.

Хоби считал, что с этой стороны ему нечего опасаться.

— Кливленд, парень, такой орешек, который им не по зубам.

— Значит, он заговорил?

— Он заговорит, только когда сам захочет. Но дело в том, что, может быть, он и сказал кое-что, ну так, самую малость. Может быть, он хочет привлечь внимание некоторых идиотов.

Судя по всему, подобные мысли не выходили у Хоби из головы в последние дни, с такой готовностью он выкладывал эти предположения.

— Понимаешь, приятель, в организации сейчас идет внутренняя борьба, соперничество, если хочешь. Элдридж и Хьюи. Этот Хьюи — странный ублюдок, не такой, как все. Считает себя самым умным. Теоретик долбаный. Только и знает, что пускаться в такие абстрактные рассуждения, что просто глаза на лоб лезут. Он вот-вот должен выйти из тюрьмы. Кливленд больше тусовался с Элдриджем и его ребятами. А теперь Хьюи говорит, что сбыт наркотиков нельзя считать революционной борьбой, что это чистой воды уголовщина. Понимаешь? А все сводится к тому, что гребаный мудак хочет захапать все баксы для себя и своих козлов. Через них он распускает слухи, что, дескать, партию обманывают. Она, дескать, недополучает денег от операций с наркотой. Вот мразь!

Я слушал и кивал.

— Ну так вот. Кливленд чувствует нехватку солидарности. Никто не спешит поддерживать его. Ведь что получается, в Нью-Хейвене партия вывела на улицы двадцать тысяч человек в поддержку Бобби, а здесь никто пока что и пальцем не пошевелил, чтобы собрать деньги и внести залог за Кливленда. Вот такие дела. Может быть, братишка и выложил копам чуть-чуть, чтобы намекнуть кое-кому. Это диалог, приятель. Диалектика. Идеологический спор, понимаешь? Сталин и Ленин.

— А который из них заложит тебя, Хоби? Сталин или Ленин?

Кривая улыбка, появившаяся на его лице, означала, что шутка пришлась ему не по вкусу. Хоби вообще не любил, когда над ним подшучивали.

— Значит, если Кливленд ссучится, тебе нужно будет спасать свою задницу, так ведь?

— Кливленд не ссучится. Он не предаст своих братьев. Ни за что.

Я понимал, что он говорит это прежде всего для собственного самоуспокоения. Однако даже если предположить, что версия Хоби соответствует действительности и Кливленд мог сдать нескольких статистов, не посвященных в подробности, или сообщить кое-какие второстепенные детали, у Эдгаров имелись причины для беспокойства.

— Ты мог бы опередить события, Хоби.

— Я не стукач. — Он понизил голос и ткнул пистолетом куда-то вдаль. — Все равно они возьмут меня за жопу, достанут, где бы я ни спрятался. И никакая полиция не поможет. Именно за это в Нью-Хейвене судили Бобби — за убийство полицейского осведомителя.

Я мог бы побранить Хоби, упрекнуть его в том, что он сам своим безответственным поведением поставил себя в такое положение, однако сегодня это было бы полным лицемерием с моей стороны. Поведай я ему о своих делишках с Эдгарами, он принялся бы поносить меня на чем свет стоит. Мы оба добровольно пошли по дороге, которая завела нас в тупик. А ведь начиналось все, казалось бы, очень хорошо. Это как вечеринка со всеми надлежащими атрибутами — хорошей музыкой, танцами, девочками, предвкушением приятных удовольствий, — которая заканчивается полным провалом, причину которого не может объяснить никто. Мне было жаль нас обоих.

— К твоему сведению, у Эдгаров, похоже, созрел план освобождения Кливленда под залог. Так что тебе, наверное, можно будет спрятать оружие подальше. Скоро его выпустят.

— Эдгары, — произнес Хоби. — Дерьмо собачье. Не хочу иметь с ними ничего общего.

— Но тогда тебе не придется больше ни о чем беспокоиться, верно?

Хоби передернул плечами, как делал всегда, если ему было нужно выразить неуверенность. Он действительно не знал. Может быть, все и образуется. Наступило молчание, тягостное для нас обоих.

— Тебе страшно? — спросил я его.

Размышляя об ответе, он смотрел на меня в упор немигающими карими глазами. «Пантеры» не знали страха.

— Здесь тоже Вьетнам, приятель. Это как в дурном сне, когда идешь над пропастью по очень узкому выступу и надеешься, что не сорвешься вниз. За последние двое суток я если и сомкнул глаза, то на час, ну два часа от силы. Вдруг в эту дверь войдет плохой парень? Это при нашей жизни, бубба, — пропел он.

— Ну так уноси свою задницу отсюда, черт возьми! Руби концы, тебе нечего терять. Поехали со мной в Канаду. Что скажешь?

В глазах Хоби вспыхнул и тут же погас знакомый огонек живого воображения. Он решительно затряс головой. Нет. Ни в коем случае.

— Мне и здесь неплохо. Братья не дадут меня в обиду.

Когда я повернулся к выходу, он встал и после недолгих колебаний — Хоби в этот момент сделал вид, что у него немного закружилась голова, и пошатнулся — все же поднял руки и ответил на мое объятие. Пистолет по-прежнему находился в его руке, что вносило в сцену прощания элемент гротеска. Когда я открывал дверь, он произнес мне в спину несколько слов по-французски. Хоби знал, что я не владею этим языком, однако такой вычурный жест был в его стиле. Мне удалось разобрать лишь слова — mon ami. Это была фраза из какого-то фильма, но из какого, я, хоть убей, не мог вспомнить.


Когда я вернулся в мотель, меня там уже поджидал Эдгар. Едва я переступил порог и оказался внутри, меня охватило странное ощущение, будто я стал невольным свидетелем чего-то интимного, хотя в позах, в каких я застал Джун и ее супруга, не было ничего сладострастного. Они сидели на кроватях лицом друг к другу, спустив ноги на пол и едва не соприкасаясь лбами. Они явно обсуждали что-то шепотом, желая оставить с носом невидимого и неизвестного бойца ФБР или полиции. Как всегда, элемент случайности был предусмотрен. Когда я вошел, голова Эдгара резко повернулась в мою сторону. В его голубых глазах я прочитал раздражение и подозрение.

— О Боже, Сет! Мы тут совсем извелись от страха. А вас все нет и нет. Мы не знали, что и подумать. Оставалось только надеяться, что они не наскочили на вас.

— Кто «они»?

Эдгар посмотрел на Джун. Судя по количеству окурков в пепельнице и сильному запаху табака, можно было заключить, что они беседуют тут довольно долго. Может быть, даже с тех пор, как я ушел.

— У нас дома были гости, которые наводили кое-какие справки, — сказала она.

— Что за гости? — удивился я.

— Я их не видел, — сказал Эдгар. — С ними разговаривал Майкл, а я уже потом говорил с ним по телефону. Он сказал, что эти люди расспрашивали о вас. Когда вас видели в последний раз? Кто был тогда с вами? Были ли слышны прошлой ночью какие-либо необычные звуки? Например, драки?

— Чушь несусветная, — сказал я.

— Хотелось бы, чтобы это было так, — невесело произнес Эдгар.

— Что он сказал им?

— Ничего, — ответил Эдгар. — А что он мог им сказать? Ему ведь ничего не известно. Он собирался на работу в свою лабораторию, поэтому ему было некогда с ними рассусоливать. Вы ведь его знаете. Из него и в обычном-то состоянии слова не вытянешь. Однако мне ясно одно: они думали, что вас кто-то похитил.

— Черт побери! А кто, кто это был?

— Майкл сказал, что они предъявили удостоверения. — Эдгар мельком взглянул на Джун, а потом на меня. — Это были агенты ФБР, — пояснил он.


Содержание:
 0  Законы отцов наших The Laws of Our Fathers : Скотт Туроу  1  7 сентября 1995 г. Хардкор : Скотт Туроу
 2  12 сентября 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  4  Часть 2 Свидетельские показания : Скотт Туроу
 6  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  8  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 10  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  12  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 14  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  15  11 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 16  вы читаете: 4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  17  11 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 18  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  20  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 22  4 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  24  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 26  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  28  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 30  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  32  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 34  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  36  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 38  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  40  Часть 3 Приговор : Скотт Туроу
 42  Сонни : Скотт Туроу  44  Сонни : Скотт Туроу
 46  Лето 1995 г. Нил : Скотт Туроу  48  Хардкор : Скотт Туроу
 50  2 апреля 1996 г. Сет : Скотт Туроу  52  j52.html
 54  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  56  Сет : Скотт Туроу
 58  Сет : Скотт Туроу  60  Сет : Скотт Туроу
 62  Эдгар : Скотт Туроу  64  Джун : Скотт Туроу
 66  4 апреля 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  68  j68.html
 69  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  70  Использовалась литература : Законы отцов наших The Laws of Our Fathers



 




sitemap