Детективы и Триллеры : Триллер : 8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  29  30  31  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  69  70

вы читаете книгу




8 декабря 1995 г.

Сонни

В пятницу утром перед началом судебного заседания я задерживаю представителей обеих сторон у себя для обсуждения дальнейшего расписания. Обвинению, очевидно, потребуется еще пара дней, чтобы завершить изложение своей версии. Вчера Мольто производил утомительный, нудный, повторный допрос Лавинии, зачитывая выдержки из ее показаний, которые она никак не могла вспомнить. Вслед за этим Руди допросил Мейбл Дауни, пожилую женщину, которая стала свидетельницей убийства Джун, наблюдая за происходившим из окна своей квартиры в доме на противоположной стороне улицы. Ее показания по внешней стороне дела совпали с изложением событий, которое дала Лавиния. Теперь Томми сообщает мне порядок допроса оставшихся свидетелей обвинения. Первым на очереди сегодня будет Эл Кратцус, сотрудник отдела по связям с общественностью, который сообщил Нилу о гибели его матери. После него Хардкор. В понедельник мы доберемся до Эдгара, и, покончив с ним, обвинение будет отдыхать. Стратегия прокуратуры вполне очевидна и легко предсказуема — подкрепить достоверность показаний Хардкора, доказав, что они совпадают с показаниями свидетелей — белых людей, чьим словам, как правило, придается больше предпочтения.

— Защита начнет излагать свою версию, если таковая имеется, скорее всего не раньше среды, — информирую я Хоби, который воспринимает эту новость совершенно невозмутимо. — И каковы же ваши планы, мистер Таттл? Я имею в виду — хронологически. Я не прошу защиту представлять мне доказательства, конечно. Мне нужно знать сроки, чтобы спланировать дальнейшую работу. У меня ведь не одно ваше дело.

— Два дня.

— Значит, мы приступим к прениям сторон в конце следующей недели или в понедельник через неделю?

Все три юриста, стоящие перед подиумом, согласно кивают. Скоро мне придется выносить приговор. Тревожная перспектива. В деле по-прежнему много неясностей. И надо же было этому убийству свалиться на мою голову, приходит внезапная мысль. Нахмурившись, я жестом показываю представителям сторон, что они могут занять места. Пора начинать. Мольто повторяет тот же жест, делая отмашку Сингху, который приглашает следующего свидетеля.

Алоизий Кратцус, кряжистый, седоволосый, с мощным затылком и бычьей шеей ветеран полиции, немного поерзав в свидетельском кресле, устраивается поудобнее. У Кратцуса вид человека, который пошел в отдел по связям с общественностью по своей охоте. Это один из тех копов, которые вначале имеют задатки героя, но кончают бюрократами. В отделе по связям с общественностью тебе не грозит опасность попасть под пулю в перестрелке. Не нужно ходить в морги или присутствовать при эксгумации трупов на кладбище. Твоя задача — сообщать печальные известия, посещать школы, зачитывать по телефону сообщения для печати, произносить от имени полиции речи на похоронах и присутствовать на тех мероприятиях, когда перерезают ленточки. Это либо тупик, либо тепленькое местечко, в зависимости от того, как вы смотрите на жизнь. Похоже, Кратцуса это вполне устраивает.

Руди задает Кратцусу формальные вопросы, касающиеся его должности и характера исполняемых им обязанностей. В конце концов они добираются до утра седьмого сентября. Он только пришел на работу, говорит Кратцус, в восемь утра, как зазвонил телефон. Я уже мысленно рисую себе эту картину: письменный стол Кратцуса и на нем дымящаяся чашка кофе и пирожное или кекс в белом пакете из кондитерской.

— Я взял трубку. Это был лейтенант Монтегю.

— Хорошо. Скажите, сержант, со стороны лейтенанта Монтегю были ли к вам какие-либо приказы или просьбы?

— Монтегю сказал, что он находится на месте преступления. Белая женщина в возрасте приблизительно от шестидесяти до шестидесяти пяти лет, умершая в результате многочисленных огнестрельных ранений. Ее труп обнаружили рядом с машиной, зарегистрированной на ее бывшего мужа. Монтегю с еще одним детективом как раз собирался съездить к нему, чтобы выяснить кое-какие детали. При обыске тела погибшей был найден бумажник со страховым медицинским полисом, где в качестве ближайшего родственника значился Нил Эдгар. Кто-то вспомнил, что он работает инспектором пробационной службы. Монтегю полагал, что пресса разнюхает об этом преступлении в две минуты, и попросил меня срочно связаться с Нилом и сообщить ему новости, прежде чем он включит радио или телевизор и узнает обо всем по каналам СМИ.

Весь ответ — это свидетельство по слухам. Слушая свидетеля, Хоби поглаживал бороду в ожидании подходящего повода для протеста, однако придраться было не к чему, и он решил пока промолчать.

— И вы оказали лейтенанту эту услугу? — спрашивает Руди.

Его высокопарный стиль звучит здесь довольно забавно. Прежде чем появиться в нашем городе, Руди довольно долго жил в Англии и целых три года учился в закрытой частной школе. Его отец принадлежал к числу тех образованных индийцев с учеными степенями, которые ни в одной стране не могут найти применение своим способностям. По словам Мариэтты, его семья держит винную лавку в Ист-Бэнке.

— Он продиктовал мне адрес, и я отправился туда вместе с детективом Виком Эддисоном. Это было здесь, в городе.

В городе — значит, в Дюсейбле.

Эл Кратцус из тех старожилов, которые, как и мой дядя Мойше, помнят еще те времена, когда здесь прозябали три маленьких поселка, а не один мегаполис. В те дни между обитателями этих трех городков, или Три-Ситиз, был очень развит дух если не враждебности и зависти, то острого соперничества. Мойше, которому уже за восемьдесят, до сих пор вспоминает жестокие футбольные схватки, происходившие в студеную погоду в конце декабря между командами средних школ из Кевани, Морленда и Дюсейбла.

Томми жестом подзывает коллегу. Руди подходит к столу обвинения и наклоняет голову, чтобы Мольто мог шепотом дать ему указание.

— Да, — громко произносит Руди. — А когда Монтегю возлагал на вас это поручение, сэр, с его стороны последовали ли какие-либо указания или намеки на то, что Нил подозревается в причастности к данному преступлению?

Хоби заявляет протест, однако мотивирует его вопросом, когда и почему Монтегю начал рассматривать Нила в качестве подозреваемого. Я отклоняю возражение.

— У нашей службы есть специфика, знаете ли, — отвечает Кратцус. — Отдел по связям с общественностью не участвует в оперативно-розыскных мероприятиях. Наша задача — доводить до сведения организаций и граждан смысл нашей работы. Если кто-то попадает под подозрение, Монтегю поручает это дело своим детективам.

— Вы действительно встретились с Нилом Эдгаром?

— Конечно. Мы с Эддисоном отправились к нему на квартиру… — Кратцус вздыхает, очевидно, проклиная свою забывчивость. Да, с возрастом память начинает подводить. Он лезет в карман за рапортом и, достав его, опять запускает туда же увесистую руку и выуживает очки для чтения. — 2343, Дьюхэни.

— Сколько времени было, когда вы явились к нему?

— Где-то после восьми утра, около половины девятого. Я опасался, что в этот час мы его можем не застать. Пришлось довольно долго стучать в дверь, однако он все-таки услышал и открыл нам. Я представился. Пройдя внутрь, мы попросили его приглушить музыку, а затем я спросил, не является ли он родственником Джун Эдгар. Он ответил, что приходится ей сыном. Я сказал ему, что очень сожалею. — Кратцус щелкает пальцами два раза. — И дальше я сообщил ему печальное известие. Все, что мне рассказал Монтегю. Ну, вы знаете о чем, что ее застрелили на Грей-стрит.

— И с его стороны последовала какая-либо реакция, которую вы смогли заметить?

— Очень странная, черт побери! — отвечает Кратцус.

— Возражение! — провозглашает Хоби и извивается всей верхней частью своего туловища, выражая отвращение.

Я аннулирую ответ и объясняю Кратцусу: он должен точно сказать суду, что именно делал и говорил подсудимый.

Мои наставления доходят до него не сразу. В нашей системе немало полицейских, бюрократов, технических специалистов, начальников структурных подразделений, которым за всю тридцатилетнюю службу в полиции если и довелось побывать в суде в качестве свидетелей, то не более одного раза за пять лет. Кратцус, похоже, один из них.

— Эдгар смотрит на нас. Прежде всего взгляд. Очень странный. Какой-то дикий. Не то чтобы он не верит страшному известию, но впечатление такое, будто он ожидал услышать нечто иное.

— Ваша честь! — вмешивается Хоби.

— Мистер Таттл, я придам этим показаниям ровно столько значения, сколько посчитаю нужным.

Кратцус повернулся в кресле на сто восемьдесят градусов и теперь смотрит прямо на меня. Он слишком дороден и неуклюж, поворот вышел отнюдь не легким и непринужденным. Форменная куртка топорщится пузырями на животе, на макушке торчат в разные стороны непослушные волосы. Судя по всему, он намеревается обратиться ко мне напрямую. Так оно и происходит. Несмотря на возражение защиты, Кратцус продолжает объяснять теперь уже мне:

— Мне часто приходится это делать, судья. Обстоятельства бывают самые разные. Одинокие старые леди, умершие в своих постелях. Самоубийства. Автомобильные катастрофы. И люди реагируют по-разному. Я первый, кто сообщает им об этом. Но тут что-то было не так.

— Сержант, — обращаюсь я к нему, — пожалуйста, ограничьтесь описанием внешнего поведения. Что он сказал, что сделал? Как он выглядел?

— Знаете, судья, меня поразил его остекленевший взгляд. И еще у него отвисла нижняя челюсть. Потом он пытается что-то сказать и не может. Наконец он берет себя в руки. Садится на диван и говорит: «Но ведь туда должен был поехать мой отец». Вроде как объясняет что-то. И все. А секунд через десять внезапно начинает плакать.

Руди опять берет нити управления в свои руки.

— А что было после того, как подсудимый заявил: «Но ведь туда должен был поехать мой отец»? Ваш разговор с ним продолжился, сержант?

Удачный вопрос со стороны обвинения, позволяющий довести до логического завершения допрос свидетеля в соответствии с намеченной линией.

— Да, продолжился. Мы объяснили подсудимому, где будут находиться останки его матери и каков порядок востребования. Потом мы дали ему карточку с номером телефона полицейского патологоанатома. Он был сильно потрясен случившимся, и поэтому мы вскоре ушли.

— Каковы были ваши дальнейшие действия после разговора с подсудимым?

— Вернувшись к себе в кабинет, я оставил сообщение для Монтегю по голосовой почте, что мне нужно срочно переговорить с ним относительно того дела, которое он расследует.

— А какова же ваша обычная практика? У вас часто возникает потребность в беседе с детективом, ведущим дознание по делу?

— Возражаю, — опять говорит Хоби усталым голосом.

Он даже не потрудился встать. Немой язык тела означает, что обвинение допустило очередной ляпсус. Обычно возражения Хоби всегда по существу и делаются в нужный момент, и к этому времени у меня уже выработался рефлекс на его правоту. Однако теперь я понимаю, что он пытается перехитрить меня.

— Нет, я хочу выслушать ответ на этот вопрос.

— Обычно мы не испытываем такой необходимости, — отвечает Кратцус. — Знаете, конечно, бывают случаи, когда я оставляю сообщение типа: мы сделали то, о чем вы просили, и я пришлю вам пятерку. — Пятерка — полицейский рапорт, получивший такое название в те дни, когда отчеты печатали на машинках в пяти экземплярах через копирку. — Однако по большей части нам вовсе не требуется связываться с ними, чтобы отчитаться о выполненном поручении.

— Значит, ваш звонок лейтенанту был мотивирован?

— Судья! — Хоби уже не требует, он умоляет.

— Протест удовлетворяется.

Однако цель достигнута. Каковы бы ни были профессиональные качества Кратцуса, чутье не подвело его. Парень вел себя неадекватно, и у Кратцуса, пусть это и не входило в его обязанности, все же зародились сомнения. Он подумал, что Монтегю стоит послать детектива к Нилу с заданием выяснить, что тот имел в виду, сказав, что там должен оказаться его отец.

Руди садится. Кивком я даю Хоби понять, что он может начинать перекрестный допрос.

— Всего несколько вопросов, — как бы успокаивая, произносит он.

На поверку оказывается, что их гораздо больше, однако защите не удается извлечь из этого допроса никакой выгоды. Кратцус признает, что люди реагируют по-всякому, когда им сообщают о смерти близких, и не всегда их поведение при этом укладывается в рамки обычных понятий. Он говорит, что ему пришлось повидать уйму странных реакций. А Хоби пытается свести к минимуму значение вопроса Руди о времени визита, наводившего на мысль, что Нил опаздывал на работу, потому что, очевидно, ждал дома звонка. Хоби говорит, что его подзащитный включил магнитолу на полную мощность, однако зачем бы он стал это делать, если бы ждал звонка, который при такой громкой музыке услышать очень трудно?

— И вы утверждаете, что вас не посылают разговаривать с подозреваемыми, не так ли?

— Как, правило, нет.

— А с кем собирался поговорить Монтегю?

— С отцом, — отвечает Кратцус. Поняв, куда клонит защитник, он добавляет: — Ведь Джун Эдгар приехала на его машине. Он должен был узнать, что она там делала.

— Хорошо, — говорит Хоби, не желая вдаваться в подробности.

Еще несколько вопросов, и он заканчивает допрос. Весьма показательно, что он не ставит под сомнение память Кратцуса и, следовательно, точность его показаний. Это означает, что Кратцус составил рапорт в тот же день и что его напарник Эддисон в случае необходимости даст идентичные показания. Кратцус важно, с достоинством шествует к выходу, но по пути останавливается у стола обвинения, чтобы выслушать похвалу в свой адрес. Он действительно оказался на высоте.

Если не считать отпечатков пальцев на деньгах, показания Кратцуса — лучшее доказательство из всех, что смогло представить обвинение до сих пор. Одно утверждение, одна линия. Из сказанного Кратцусом совершенно недвусмысленно явствует, что Нил ожидал, что там будет его отец. Ясно, что он удивился не тому, что было совершено убийство. Его потрясло, что жертвой преступления оказалась именно его мать, а не кто-то другой. Результат, противоположный ожидаемому. Люди, оказывающиеся в подобной ситуации, несмотря на шок, обычно задают иные вопросы: кто застрелил его или ее? почему? как это случилось? Я сижу некоторое время с закрытыми глазами, осмысливая значение этого доказательства, просеивая его через сито здорового скептицизма, отбрасывающего шелуху эмоционального восприятия. Такая реакция с моей стороны заставляет участников процесса притихнуть в напряженном ожидании. Открыв глаза, я вижу, что оба представителя обвинения испытующе смотрят на меня.

В этот момент я объявляю перерыв на ленч, но сама не покидаю своего места. Еще раньше я посовещалась с Мариэттой насчет вызова, назначенного на два часа дня. Мольто стоит перед скамьей. Хоби все же нашел способ нарушить его спокойствие. Томми возбужден, он покраснел. Хоби представил ему вещдоки защиты: налоговую декларацию Нила за 1994 год, справку о его доходах за 1995 год, его банковскую книжку, выписки из текущего счета. Мольто долго отмахивается от него, но в конце концов сдается и кладет бумаги передо мной, чтобы я могла принять окончательное решение.

— Судья, ведь эти документы должны были быть представлены нам до начала процесса, верно?

— Какова их цель? — спрашиваю я.

— Вообще-то меня нисколько не интересует цель, преследуемая защитой. Просто поезд ушел. Нужно было предъявить эти вещдоки раньше, в установленные сроки. Он, кстати, не говорит, в чем их смысл. Мы уже шесть раз спрашивали его об этом.

— Мистер Таттл?

— Да, ваша честь, — говорит он, приторно улыбаясь.

— Вы отказываетесь пояснить смысл этих документов?

— Нет, почему же… Я скажу. Я скажу… Просто мне казалось, что все и так ясно, и уж эти обвинители должны были бы понять. Однако они или не захотели, или не смогли. Ваша честь, суть в том, что за весь 1995 год сумма, снятая с текущего счета, не превышает трехсот долларов, чему не приходится удивляться, поскольку сбережения моего клиента никогда не превышали трех тысяч двухсот долларов.

Все ясно. Хоби хочет доказать, что у Нила не было таких денег — десяти тысяч наличными, чтобы заплатить Хардкору.

Томми опять взрывается. Тактика проволочек, так называет он действия Хоби. Именно так оно и есть, и я в этом тоже не сомневаюсь. Томми повышает голос и чуть ли не кричит, несмотря на все попытки Руди успокоить его.

— Мистер Таттл! — говорю я — Я не могу взять в толк, как вы не подумали об этих документах раньше.

— Ваша честь, а как же они? — Он показывает на представителей прокуратуры. — В самом деле, судья Клонски. Вот они здесь собираются предъявить суду свидетеля, утверждающего, что мой клиент заплатил ему десять тысяч долларов наличными, и при этом даже не утрудили себя вопросом, а откуда он мог взять такие деньги. Разве секрет, что мой клиент, как и все граждане этой страны, подает декларацию о доходах? Они тоже должны были бы подумать об этом. В ответе защиты по поводу раскрытия всех имеющихся по делу документов было сказано об уведомлении их о том, что мы могли представить именно эти бумаги.

Хоби подает мне стандартный бланк заявки государственной защиты о регистрации документов по делу. Действительно, у него есть определенные основания для такого ходатайства. Банковские и налоговые документы упоминаются здесь в качестве возможных вещдоков защиты наряду с четырьмя-пятью десятками других категорий документальных доказательств — от заключения патологоанатома до результатов баллистической экспертизы. Мольто по своей рассеянности никогда не уделял должного внимания второстепенным деталям, а Хоби, сумевший это понять, только и поджидал удобного момента. Вот она, неприглядная сторона состязательности в судебном процессе, думаю я.

— Хорошо. Мистер Таттл, я хочу, чтобы вы отнеслись с большей ответственностью к своим обязанностям в той их части, которая касается представления вещественных и иных доказательств обвинению. Сверьтесь, пожалуйста, с заявкой и представьте все доказательства, которые могут вам понадобиться, к концу недели. Это последний сюрприз, вы меня слышите? Учитывая халатность обвинения, проглядевшего этот момент, я не буду отклонять ваше ходатайство о приобщении данных документов к делу. Однако в следующий раз я не буду столь снисходительна.

Когда я объявляю о решении, Томми издает громкий стон. Сингх пытается оттащить Мольто, который, несмотря на свой никак не спортивный вид, принял бойцовскую позу посредине огороженного пространства, подняв руки, согнутые в локтях, и выпятив грудь, словно вызывая Хоби на поединок. Он слишком разъярен и потому не видит, что Хоби опять обыграл его. Хороший адвокат всегда хочет, чтобы о самом сильном доказательстве обвинения забыли как можно быстрее.

Вместо того чтобы переварить результаты допроса Кратцуса, я теперь ухожу на ленч, спрашивая себя, где Нил мог достать деньги, которые он, как утверждает обвинение, дал Хардкору. Одолжил их? Украл? Хоби прав. Мольто должен был подумать об этом. Но опять-таки на деньгах обнаружены отпечатки пальцев Нила.

Зал оживает многоголосым шумом. Публика расходится, а я все еще сижу в кресле, оценивая происходящее, а затем обнаруживаю, когда начинаю собирать вещи, что опять смотрю в ложу для присяжных. Сет ждет, чтобы я его заметила. Теперь выработался некий ритм, словно он чувствует, что мы сможем встретиться и поговорить не раньше, чем кончится процесс. Вчера после обеда я не увидела его, и это меня почему-то встревожило. Оставалось лишь строить догадки о причинах его отсутствия. Может быть, Сету было неудобно являться сюда в насквозь мокрой от пота спортивной куртке, или же его удержал тяжелый груз переживаний, которыми он поделился со мной. Из этих двух предположений последнее более вероятно. Я и сама чувствовала некую тяжесть на сердце. Потерять ребенка! Эта мысль мучила меня всю ночь.

Однако теперь Сет выглядит вполне нормально. Он приветствует меня бодрой улыбкой, а затем и подмигиванием. Как и все его поступки на этой неделе, такое поведение слегка фамильярно, но оно почти не выходит за рамки приличий и потому вряд ли может мне повредить. «Привет, — будто говорит он. — Теперь я здесь, со мной все в порядке. Мы — друзья». И самое удивительное для меня то, что, не успев ничего сообразить, я подмигиваю ему в ответ.


— Орделл Трент!

Маленький, осунувшийся и взъерошенный, как после двухдневного запоя, Томми Мольто блеющим голосом громко выговаривает имя и фамилию, когда я прошу обвинение вызвать следующего свидетеля. В это время мы только еще рассаживаемся по местам после ленча.

— Орделл Трент! — повторяет Энни.

Имя звучит еще пару раз, уплывая все дальше и дальше. Помощник шерифа кричит своему товарищу, который находится в изоляторе временного содержания. Тот кричит в клетку Орделлу, чтобы он подошел к двери. Звенят ключи. Мы слышим, как за стеной гулко рокочет дверь изолятора, которую опять закатывают на место, и второй помощник шерифа громко предупреждает какого-то заключенного из тех, чье ходатайство об освобождении под залог должно быть рассмотрено сегодня, чтобы тот отошел подальше. Затем, через пару минут, в зал суда входит Хардкор. Он уже был здесь, когда в конце сентября рассматривалось его заявление о признании вины. Однако тогда я знала о нем гораздо меньше. Сейчас Орделл, подобно льву, вышедшему из темной пещеры, несколько секунд часто моргает, адаптируясь к яркому освещению, и с олимпийским спокойствием обводит взглядом зал, полный людей, которые в определенной степени устрашены тем, что они о нем слышали. Смотрите: убийца.

— Мистер Трент.

Я движением руки предлагаю ему занять свидетельское место. В этот, момент к Хардкору подходит помощник шерифа, чтобы снять наручники, которыми все еще скованы его запястья. Затем Хардкор, крепкий, но склонный к полноте детина с мощной мускулистой грудью, подается всем телом в мою сторону.

Этой самоуверенностью он наверняка желает заставить меня испытать определенный дискомфорт.

— Вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

— Конечно, клянусь. — Он роняет руку и усаживается в свидетельское кресло.

На подиуме Томми. Он слегка кашляет, и этот негромкий кашель эхом отдается в зале, где десятки людей застыли в напряженном ожидании. Даже Нил, который надел синий блейзер, выглядит сегодня достаточно внимательным и, даже можно сказать, сосредоточенным.

Хардкор называет свое имя и фамилию и в качестве местожительства — тюрьму округа Киндл.

— Вы известны под каким-либо другим именем?

— Гангстерское погоняло. — Он цедит слово сквозь зубы: — Хардкор.

— Почему бы вам не назвать его по буквам для судебного секретаря? — предлагает Томми.

— Пожалуйста, — отвечает Хардкор. — Оно пишется по-разному. Например: Ха, а, эр, дэ, ка, эр, пэ, эс. Это слово я сам видел. На стенах.

Наверное, у него никогда не было нужды писать кличку самому. Странная мысль: это имя, это слово не имеет параллельного существования в литературном языке. Его можно сравнить с некоей субсубатомной частицей, которая существует лишь в расчетах физиков. Гангстерская жизнь где-то там, в другом месте: напряженная, физическая реальность, не имеющая никакой связи с рафинированным царством символов.

Хардкор чувствует себя здесь вольготно. Разваливается в кресле, закинув ногу за ногу, и напускает на себя беззаботный вид. Вся эта бравада рассчитана не столько на нас, служителей правосудия, сколько на рядовых членов банды, которых, как я уверена, сегодня здесь немало среди прочей публики. Он это знает и потому не может позволить себе выглядеть испуганным, жалким и растерянным. Правда гангстерской жизни состоит в том, что многие играют роли прихвостней, послушных шестерок, соглядатаев, составляющих серую массу, опираясь на которую истинные головорезы создают себе имя. Другими словами, все как у детей: один плохой актер и десять наивных зрителей, в глазах которых он звезда первой величины.

Хардкор хорошо подготовлен и куда более охотно, чем Баг, идет на сотрудничество. Томми работает с ним очень тщательно. Стратегия обвинения проста. Как и в случае с Лавинией, Томми и Руди не стали пытаться приводить подсудимого в божеский вид, хоть как-то приодеть его. Он сидит в обычной синей тюремной робе — постоянном напоминании о добровольном признании им вины и о его соучастии в убийстве. Как и Баг, Хардкора наверняка проинструктировали быть самим собой, держаться естественно. Он изъясняется на том же языке, на котором говорит на свободе. Томми хочет, чтобы я ни на минуту не забывала, что это матерый и жестокий преступник, которого Нил Эдгар взял себе в друзья. Очевидно, он рассчитывает, что я буду руководствоваться старинной поговоркой: «Скажи мне, кто твой друг…»

В соответствии с планом первым делом Томми поднимает весь солидный уголовный послужной список Хардкора за тот период, когда он числился еще несовершеннолетним преступником. Затем ко всем этим подвигам присовокупляются два приговора за уголовные преступления уже в зрелом возрасте. В обоих случаях он был осужден за распространение наркотиков. Свой первый тюремный срок — три года — Хардкор получил в девятнадцать лет. Вторая ходка была за владение четырнадцатью унциями кокаина, обнаруженными в машине, за рулем которой он находился. Тогда ему впаяли десять лет без права на условно-досрочное освобождение. Он вышел четыре года назад. Подобно Лавинии, Хардкор заключил выгодную сделку со следствием: двадцать лет за участие в сговоре с целью убийства. Из этих двадцати он проведет в тюрьме лишь десять. Как говорят в нашей системе: раньше сядешь — раньше выйдешь. Тот, кто тебе помогает, должен иметь стимул.

— Хорошо. А теперь, мистер Трент, назовите вашу профессию. Я имею в виду, чем вы занимались до того, как попали в тюрьму в этот раз?

— Я — гангстер, — следует ответ.

— Вы принадлежите к какой-либо организованной преступной группировке?

— «УЧС» всегда со мной, — произносит он.

Знакомый слог. Хардкор забавляется. Ему весело. Его рот, обрамленный рыжеватой растительностью, скорее похожей на недельную щетину, чем на бородку, раздвигается в зловещей улыбке, обнажая большие зубы, на которых заметен желтоватый налет.

— Какое положение вы занимали в «УЧС»?

— Высший ранг.

— То есть вы были одним из главарей криминальной организации, так называемым вором в законе?

— Похоже на то.

— А кто выше вас?

— Джей Ти-Рок. Кан-Эль.

Томми расшифровывает клички.

— Объясните нам, мистер Трент, как вы зарабатывали себе на жизнь до своего теперешнего ареста?

— Сленговал.

— Сленговал?

— Сленговал дурь.

Толкать, бухать и сленговать — типичные выражения гангстерского быта. На этом уличном жаргоне сленг, первоначально означавший арго — язык преступной среды, теперь приобрел новое значение — торговля наркотиками. Многозначительная перемена.

— Какую же дурь вы сленговали?

— В основном крэк. Иногда проволоку.

Проволока — еще одно название СПИДа, наркотика из группы стимуляторов.

— Что-нибудь еще?

— О да, — не сразу откликается Хардкор.

Его суд еще впереди, и ему не хочется усугублять положение. Он начинает мямлить что-то невразумительное, однако Томми упрямо гнет свою линию и в конце концов заставляет Хардкора признать, что он сбывал также ЛСД, метадон, кристаллический кокаин, героин и некоторые краденые наркосодержащие лекарства, отпускающиеся только по рецептам. У него была организация, говорит он, которая состояла человек из десяти, работавших на него. В их число входила и Лавиния.

— А вы знакомы с Нилом Эдгаром?

На лице допрашиваемого появляется кривая улыбка. Тяжелый взгляд перемещается в сторону подсудимого. Хоби толкает своего клиента локтем в бок, и Нил, опираясь руками на подлокотники, словно у него больные ноги, встает для формальной процедуры опознания. Показав на Нила, Хардкор продолжает улыбаться. Нил садится на место. Его голова низко опущена. Он явно потрясен.

— Каким образом вы познакомились с подсудимым?

— Он мой пробационный инспектор.

— То есть осуществляет надзор за вами?

В этом штате условно-досрочное освобождение в большинстве случаев отменено. Вместо этого по статьям, предусматривающим наказание за изготовление и сбыт наркотиков и некоторые другие преступления, назначается надзор в течение определенного периода после освобождения.

— Как долго он был вашим пробационным инспектором?

— Почти целый год. До него у меня была пара других инспекторов.

— И как часто вы видели Нила?

— Ну, знаете, наверное, раз в месяц, не чаще.

— И где же вы встречались?

— В «Ти-4».

— И какова же была причина его визитов?

— Ясно какая. Он вроде как проверял меня.

— Однако со временем вы стали видеться чаще?

— Да. Дело в том, приятель, что ему подкинули еще кучу таких клиентов, как я, и все из Башни.

— То есть ему поручили осуществлять надзор за другими членами шайки «Ти-4», которая структурно входит в группировку «Ученики черных святых»?

— Точно, — отвечает Хардкор.

— А вы, случайно, не знаете, как это получилось?

— Похоже, ему нравилось балдеть с нами.

Я удовлетворяю протест Хоби, считающего недопустимым задавать свидетелю вопросы о душевном состоянии подзащитного. Томми пытается подойти с другой стороны:

— Может быть, он сам напросился? Он вам ничего не говорил на этот счет?

Хардкор напряженно думает, наморщив лоб.

— Да, приятель, потому что так оно и было. Помню, как он приканал однажды.

— Когда? — спрашивает Томми.

— По-моему, в декабре, ну и, значит, я подступаю к нему и говорю: «Мать твою, начальник, ты уже на пятки наступаешь, все дерьмо тут истоптал. Я вижу тебя чаще, чем свой член». А он мне в ответ: «Понимаешь, Кор, у наших ребят твоя Башня-IV пользуется не шибко хорошей славой; им не очень-то хочется получить ненароком пулю в задницу или кирпичом по башке, а мне, мол, все равно». Так он гонит мне фуфло, значит. Ну, вот он и толкнул своему боссу, или кому там, идею, мол, отдайте всю эту шваль мне. Я их всех беру на себя. А ваши, стало быть, рады стараться.

— Именно так он и сказал? То есть он сказал коллегам, что возьмет дела, потому что не боится ходить в Четвертую Башню?

— Угу. У него под крылом оказались Шустрила, Таракан, Колдун, Костлявый и Обжора.

Вместе — Томми и Хардкор — пытаются с ограниченным успехом вспомнить имена остальных членов шайки, за которыми надзирал Нил.

— Что за хрень? — удивляется сам себе Хардкор. — Ну полный шиздец, никак не вспомню еще одного придурка.

Когда Томми решает, что пора переходить к следующему вопросу, Хардкор испускает вздох облегчения.

Сейчас, когда Хардкор находится довольно близко от меня, во всяком случае, ближе, чем раньше, я могу лучше рассмотреть его черты. Разумеется, он не ребенок. Ему нет еще и сорока, однако все следы молодости уже исчезли. Непроницаемое, мрачное лицо с широкими черными слезящимися глазами, которые двигаются медленно. С этого лица не сходит дерзкий, вызывающий взгляд. Таких заключенных, как он, тюремные надзиратели, как правило, опасаются — и не без причин. Когда Хардкор поднимает руку, чтобы почесать щеку, я замечаю, что у него отросли длинные ногти, кончики которых окрашены в янтарный цвет. Это вносит в представление о Хардкоре элемент неординарности и даже непредсказуемости.

— И когда к Нилу перешли дела всех этих поднадзорных, как часто он стал появляться в Башне?

— Почти каждый день. Редко, когда его не бывало.

— Понятно. Каков был характер ваших отношений?

— Он не прижимал нас, нет, но я знаю таких чудиков. Хладнокровный, спокойный. Ему все до балды. Он просто ошивался там большую часть времени.

— Как следует правильно понимать — ошивался?

— Да очень просто. Кантовался по подъездам, болтая с бродягами, проститутками, слушал, как они несут всякую ахинею. Короче, забавлялся. Ни к кому не приставал, и его тоже никто не трогал.

— Он требовал от вас заполнения ежемесячных пробационных отчетов?

Хардкор улыбается и делает ленивый жест рукой. Это означает, что на его памяти такого не было.

— За время знакомства с Нилом вам приходилось встречаться с другими членами его семьи?

— Угу, — отвечает Хардкор.

— И с кем же?

— Я познакомился с его папашей.

— Сенатором Лойеллом Эдгаром?

— Лойеллом, хо? У него такое имя? — Хардкор втягивает щеки. — Странные люди, эти белые. Не могут имени человеческого себе выбрать.

— При каких обстоятельствах эта встреча имела место?

— Ну, вообще-то в двух словах не расскажешь, это целая история.

Хардкор смеется и усаживается в свидетельском кресле поудобнее, привалившись к спинке и вытянув ноги вперед. Затем приступает к рассказу:

— Так вот, приятель, как-то раз сидим мы, значит, ну, на скамейке возле Башни. И я, стало быть, травлю разные байки Нилу. Понятное дело, надо же быть в хороших отношениях со своим пробационным инспектором, верно? Ну и дальше, сидим, значит, болтаем, и вдруг взбрело мне в голову пожаловаться. Говорю я ему, мол, эти ребята в УИУ — Управлении исправительных учреждений — совсем оборзели, они, мать их так, не по понятиям обращаются с нашим братишкой Кан-Элем. Дважды отказывали ему в условно-досрочном освобождении, а он уже отбарабанил положенный срок, против этого никак не попрешь. А они внаглую наплевали на свои же законы, потому что знают, что он в самом верху «УЧС» кантуется и братва его уважает. А в тюряге за ним ничего не числится. Никто про него худого слова не скажет, даже если бы он что и сделал. Вам понятно, о чем я говорю? И вот Нил мне отвечает, вроде того, что, мол, тебе бы лучше перетереть это дело с моим папашей, тебе и твоей братве. Ну а я типа того — а кто твой папаша? «О, чтоб мне провалиться, ниггер, мой папаша — он, стало быть, большая шишка, он сенатор, и на эту работу меня устроил тоже он».

Томми прерывает его:

— Нил сказал вам это? Что сенатор выхлопотал ему эту должность?

Для Томми это утверждение Хардкора имеет определенное значение, и он бросает красноречивый взгляд в сторону репортеров, сидящих в ложе для присяжных.

— Да, он все хвастался папашей. Говорит, он там в каком-то комитете или типа того, ну, короче, эти парни из УИУ, они должны, дескать, прислушаться к нему. Он, мол, на них надавит, и все будет путем. Никуда они не денутся. Вам надо забить с ним стрелку. Без балды. Может быть, он поможет. Ему, дескать, не впервой такие дела обтяпывать.

— И вы согласились встретиться с сенатором?

— Ну, нет, не с ходу. Такие дела так просто не куются. Тут надо прикинуть хрен к носу. Стало быть, я потихоньку перетираю это своим чердаком, но Нил, знаешь, не отстает от меня. Втемяшилось ему, понимаешь, в башку. Тебе, мол, кровь из носу, но надо потусоваться с моим папашей. Мой папаша не прочь познакомиться с тобой. Я, мол, пробил уже с ним эту тему. И вот как-то раз балдеем мы с Ти-Роком, и я ему все выкладываю насчет того, что мой ПИ — пробационный инспектор — предлагает забить стрелку с его папашей, чтобы выдернуть на свободу братишку Кан-Эля. А Ти-Рок говорит типа того, что, мол, надо бы попробовать. Кто знает, может быть, что и выйдет из этого дерьма. И тогда я говорю Нилу: «Мы тут перетерли это дело между собой и решили, что не худо бы и повстречаться с твоим папашей».

— Так, значит, вы в конце концов встретились с сенатором Эдгаром?

— Само собой.

— Когда?

— В мае. Похоже, вроде как в ту пору, потому что уже было тепло. Точнее не могу вспомнить, потому как не помню.

— А где же происходила встреча? Место вы помните?

Хардкор переводит взгляд вниз на кончики своих ботинок и смеется, перебирая в памяти события не столь уж давнего прошлого.

— Понимаешь, приятель, выбрать место — дело непростое. Мы тут долго шевелили мозгами и прикидывали, как и что, потому что Ти-Рок, он, типа того, не часто тусуется с белыми ребятами, да и Нил мне весь котелок прожужжал, что, дескать, его папаша сильно занят и прочее. В общем, перетерли мы это дело и решили в конце концов, что лучшего места, чем тачка Ти-Рока, нам не сыскать.

— То есть, если я правильно вас понимаю, вы встретились в «мерседесе» Ти-Рока?

Томми опять окидывает торжествующим взглядом репортерскую ложу. Подобно таможенным ищейкам, которые вынюхивают наркотики, даже если те находятся в стальной оболочке, репортеры навострили уши. Похоже, назревает скандальное разоблачение. Политик на заднем сиденье лимузина в компании с главарями организованной преступной группировки. Самые памятные истории, всплывающие в ходе судебных разбирательств, — это те, в которых фигурируют люди, оказавшиеся в необычных для них местах и совершающие поступки, которых от них нельзя было бы ожидать. Из-за своей мелочной суетливости Мольто никак не может скрыть то, чего ему нельзя проявлять столь явно — неприязнь к Эдгару. Сенатор может стать свидетелем обвинения, однако обвинитель с удовольствием окунает его в грязь, показывая прилюдно, как он якшается с лидерами преступного мира нашего города. Вряд ли сенатору понравится такой удар по его репутации борца за общественные интересы.

— А где находился автомобиль, когда вы встретились?

— В Норт-Энде, приятель, где точно, припомнить не могу, на каком-то углу.

— И как долго продолжалась встреча?

— Ну, примерно с полчаса.

— А кто присутствовал?

— Нил, я, Ти-Рок и папаша.

— Сенатор Эдгар?

— Да, он, — отвечает Хардкор, на пару секунд ощерившись недоброй ухмылкой. Очевидно, и он недолюбливает Эдгара.

— Можете вы сказать нам, что обсуждалось на этой встрече?

Хардкор пыхтит от натуги, роясь в памяти.

— Приятель, мы соображали, как нам выдернуть Кан-Эля из тюряги, добиться, чтобы его выпустили по закону. А этот ханыга, папаша, он, видно, чокнутый или вроде того. Он, понимаешь, упертый, дальше некуда. У него своя собственная программа. Мы, значит, толкуем ему: «Вы и мы должны покумекать, за какие веревочки дернуть, чтобы Кан-Эль вышел на свободу». А он нам в ответ: «О нет, нам лучше всего организовать людей и все такое». То есть насчет власти, которую надо бы, дескать, взять в свои руки. В общем, гнет свое.

— То есть сенатор Эдгар выдвигал идею, что «УЧС» должна стать основой для создания политической организации, верно?

— Ну а я о чем говорю?

— А как вы и Ти-Рок отреагировали на его предложение?

— Ти-Рок? Ну, мы еще немного погоняли эту тему, а потом этот гребаный фраер и говорит нам: хватит с меня вашей туфты, вы все равно в этих делах ничего не сечете, делайте, как я вам советую, не то пальцем не шевельну, и ваш братишка будет париться в камере до самого звонка. Совсем охренел, пидер гнутый! Ти-Рок покосился на меня, дескать, что за баклана ты подкинул? Ну вот и весь базар. И тогда этот долбаный мудак, мать его расперемать, вылезает из нашей тачки и канает в свою машину. Ну и чудила! — возмущается Хардкор, и на его лице появляется презрительная ухмылка. — Они с Нилом, стало быть, слиняли оттуда в своей тачке, а Ти-Рок поворачивается ко мне и спрашивает, типа того, можешь ли ты поверить этому педриле долбаному? Ти-Рок так офонарел, что прямо кипятком ссал. Ну и фраер! Хотел охмурить нас!

— А после этого вы разговаривали с Нилом?

— О да. Конечно.

— Где и когда?

— Да в следующий раз, когда он гонял балду у Башни. На следующей неделе. Я вроде как стал базланить Нилу, слушай, парень, да он же псих, в натуре, твой гребаный папаша. Он нас за нос водит, пердун старый. Мы для него как презерватив. Трахнул и выбросил. Ну а Нил, стало быть, пожимает плечами и отвечает: да, он такой. Он, мол, хитрый жучила, все равно настоит на своем и подомнет вас под себя. А я говорю: меня на этом не возьмешь. Никакому долбаному ублюдку меня не подмять: ни твоему папаше, ни кому бы то ни было. Да он своим дерьмом подавится, недоносок. Пусть только попробует кинуть меня. Мигом мозги из него вышибу, и глазом моргнуть не успеет. Да я не знаю, что с ним сотворю.

— Хорошо. А что сказал вам Нил?

— Ну, он, понимаешь, уставился на меня обалделыми зенками. В его дурьей башке никак не умещается, что кто-то оборзеет, типа, рогом переть на его хитрожопого папашу. А я, стало быть, и на него понес, типа, мать твою разэтак, ублюдок гребаный, паяльником тебе в жопу. Насрать мне на тебя вместе с твоим папашей, ну и все такое, значит.

Временами, с трудом выуживая смысл в этом мутном потоке косноязычной похабщины, я испытывала острое желание укоротить Хардкору язык. Ведь все-таки это зал суда, официальное учреждение, где присутствует публика. Однако такое поведение для него было абсолютно естественным, и ему совершенно неведомы иные способы выражения мыслей. Если бы я прервала его, он скорее всего не понял бы меня и глубоко оскорбился. Реакция у таких преступников самая непредсказуемая. Он мог замолчать и вообще отказаться давать показания. Даже Хоби, который до этого момента очень ловко обращал слова свидетелей обвинения в свою пользу, сейчас молчит и не решается прервать Хардкора, желая, очевидно, дать ему выболтаться до дна и затем уже попытаться поймать его на перекрестном допросе. Хардкор же явно в ударе. Ему очень нравится быть в центре всеобщего внимания.

За те месяцы, что я сижу здесь, в суде по уголовным делам, мне не раз приходило в голову, что присутствие многих молодых людей на скамье подсудимых было вызвано детским желанием обратить на себя внимание. Эти ребята в подавляющем большинстве растут, обделенные лаской и все тем же вниманием со стороны отцов, бросивших семьи, матерей, озабоченных материальными проблемами, учителей, работающих в переполненных классах, мира, который они постигают из телепорнографии и на улице с ее жестокими законами. В этом враждебном мире они чужие, и с ними никто не считается. Совершаемые ими преступления обеспечивают им пусть хотя бы на короткое время, но внушительную аудиторию. Это судья, выносящий приговор, адвокат, посещающий их в тюрьме, копы, охотящиеся за ними, и даже сама жертва, которая в течение мгновений, кажущихся ей бесконечными, не может сбросить их со счетов.

— А после этой встречи, когда вы информировали Нила о сильном раздражении, которое вызвал у вас его отец, у вас был какой-либо другой разговор с Нилом о сенаторе Эдгаре?

— Нет, — отвечает Хардкор, и Томми белеет от страха. — Не сразу. А потом. Значит, как-то раз, должно быть, через месяц после того базара мы все вроде как тусуемся около Башни, и вдруг откуда ни возьмись нарисовался Нил. Подходит ко мне и первым делом спрашивает: «Ну как ты, все обмозговал? Мой папаша, дескать, дал вам дырку от бублика. Почему бы, мол, тебе не замочить старикана?» Вот сучий потрох! Своего же папашу. Ну, сказал он это, а я про себя кумекаю: ну все, ниггер, шиздец тебе, этот инспектор наверняка хочет устроить тебе ловушку. «Да тут и толковать нечего, все это туфта», — говорю. И только я это сказал, вижу, он враз в лице переменился. Какой-то смурной стал.

— Огорчился? — спрашивает Томми.

— Точно, — соглашается Хардкор. — Сильно расстроился. А уже недели через две, приятель, я вроде как сам говорю: «Ну так что, парень, ты и в самом деле хочешь, чтобы я замочил твоего папашу?» А он и отвечает, типа того, что — да, хочу.

— Кто — он? — спрашивает Томми. — С кем вы разговаривали?

— С Нилом.

— С подсудимым?

— Ясное дело. А с кем же еще?

Посмотрев в сторону стола защиты, я вижу, что Нил повернулся к Хоби и, почти уткнувшись подбородком тому в плечо, что-то втолковывает ему с таким оживлением, какого до сих пор за ним не отмечалось. Хоби выразительно и быстро пишет ручкой в желтом блокноте.

— Где вы были? Когда у вас произошел этот разговор? Кто-нибудь был рядом?

— Только я и он. Ну, он, типа, обошел с другой стороны Башню и увидел меня. А потом я пошел с ним назад к его тачке, чтобы по дороге его случайно на пику не посадили или еще что.

— То есть вы решили проводить его и пошли с ним по улице, на которой стоит Башня, к его машине?

— Точно, — говорит Хардкор. — Он, значит, мне: «Я тебе дам двадцать пять тысяч долларов, только завали его». А я ему в ответ: «У тебя что, крыша поехала, парень?» «Угу, — говорит он. — Только мне все равно, что ты думаешь. Я отвечаю за базар. Ты делаешь, я плачу деньги». Ну, я, типа: «Ты, мать твою, сначала покажи свои гребаные баксы, чтобы мы знали, что ты не берешь нас на понт». Хо, да он прямо взвился, когда услышал это. Весь зашипел от злости. Я еще никогда не видел его таким, приятель. Тычет мне кулаком в нос и говорит: «Я знаю, что ты тут толкаешь наркоту и все такое, Хардкор. Думаешь, не знаю? Смотри у меня, а то я живо упрячу твою черную задницу обратно в Ярд. Мне это раз плюнуть. Ты и так под надзором, Хардкор. Я закрою тебя в любое время, стоит только захотеть. И хватит пудрить мне мозги. Это твоя идея с самого начала». «Ничего, — сказал я, — у тебя не выгорит, мать твою, этот ниггер мокрухой не занимается». «Значит, найди мне, — говорит он, — человека, который сделает это. Но если он напортачит, я с тебя шкуру спущу».

— И вы согласились сделать это, лишь бы он не вернул вас за решетку? — спрашивает Томми.

— Он говорит потом, дескать, даю тебе время подумать, но не тяни, мол. И после этого каждый раз, когда я вижу его, он пристает ко мне: «Ты сделаешь это, ниггер, или нет? Я думал, что ты действительно крутой пахан, авторитет и тут все под тобой ходят, а оказывается, ты простой фраер, тряпка, как все эти старые ниггеры в обоссанных штанах, которые вечно толкутся у винной лавки и лакают паленое виски».

Томми останавливается и хмуро смотрит на своего свидетеля, явно испуганный тем, что Хардкор очень уж увлекся и переборщил.

— Так, значит, вы в конце концов согласились убить сенатора Эдгара?

— Нет, я, типа, тянул и не соглашался, пока однажды он не приходит, и при нем вот этот бумажный пакет. — Хардкор показывает рукой, и Томми берет с обвинительского стола вещдок № 1 — деньги и синий бумажный пакет, в который они были завернуты. — Ну, он и дает мне это.

— Где вы были в тот момент?

— У Башни, на Грей-стрит. Он прикатил на своей тачке и даже не вышел из нее. Он подъехал туда и сказал Баг: «Сбегай, приведи Кора». Ну, я, типа, спускаюсь вниз, а он, значит, сидит в машине и подает мне эту штуковину через окно. При этом говорит: «Остальное получишь, когда мое дело будет сделано».

— Когда это было?

— В августе. Тогда еще жарища стояла.

— И что вы сказали ему?

— Я говорю: «Мать твою, неужели ты всерьез надумал заказать мне своего папашу?» А он мне: «А ты, долбаный ниггер, только что допер?» Ну, я соображаю, типа, ладно, значит, придется завалить старого придурка, не то его сын-недоделок точно закроет меня.

Томми заканчивает построение доказательной базы под деньги. Хардкор объясняет, что потом отвез пакет с деньгами в дом Дорин Мактэни, матери его сына Дормэна, у которой этот задаток и хранился вплоть до убийства Джун Эдгар. Он опознает свои инициалы на бирке, прикрепленной к вещдоку. Они там стоят после инициалов Монтегю. Теперь, когда деньги и пакет прочно привязаны к подсудимому и преступлению, Мольто ходатайствует о приобщении этих вещдоков к делу.

— У защиты есть возражения? — спрашиваю я Хоби.

Он поджимает губы и произносит:

— Я могу воздержаться от ответа, пока не будет проведен перекрестный допрос.

Хоби знает все уловки. Поскольку у него нет реальных оснований исключить деньги из числа доказательств, он хочет отсрочить их приобщение к делу в надежде, что обвинители, выясняя другие подробности, увлекутся и в сумбуре забудут повторно предложить приобщить к делу деньги. Томми бросает через плечо неприязненный взгляд в сторону Хоби. Теперь он знает, что от Хоби можно ожидать всего. Я удовлетворяю просьбу защиты отсрочить приобщение данной улики к делу, и Томми продолжает допрос Хардкора. Он расспрашивает его о подготовке к убийству.

— Я связался с Горго и другими пацанами. Сказал Горго, чтобы тот достал хороший, чистый ствол. — Чистый ствол означает оружие, которое раньше нигде не засветилось и баллистическая экспертиза не поможет выйти на его владельца. — Короче, нам пришлось немного повозиться. Потом я подключил к этому делу Дули Баг.

— Вы имеете в виду Лавинию Кэмпбелл?

— Угу.

— А что вы сказали ей?

Очевидно, желая сбить Хардкора с избранной им линии и внести разброд в его же показания, заставить путаться, Хоби заявляет протест, хотя у него нет к нему оснований. Томми начинает было объяснять, однако Хардкор, обладающий богатым судебным опытом, сразу же понимает, в чем дело, и прерывает обвинителя.

— Это было за день до того, как мы должны были завалить папашу Нила. В Башне. Там были только я и она. — Он смотрит на Хоби и ухмыляется: «Дескать, думай, что тебе заблагорассудится, мудила хренов, но у меня котелок тоже варит».

Сомневаюсь, однако, чтобы в этом зале нашелся хоть один человек, который бы превратно истолковал столь изящные речевые обороты Хардкора.

— И что же вы сказали ей?

— Сказал ей, что нужно делать. Типа, нарисовал ей общую картину.

— Что конкретного вы сказали ей о Ниле?

— Ну, что Нил и я, стало быть, договорились замочить его папашу.

— Что она ответила на это?

— А что, мать ее разэтак, могла сказать эта мартышка? Вздумала было перечить, сучонка. Дескать, зачем нам такое? Ну, типа того.

— А вы?

— «Умолкни, падла! Тебя никто не спрашивает, тварь!» — Неприукрашенная точность и ярость, с которыми Хардкор вспоминает свой ответ, вызывает взрыв смеха в зале суда. Хардкор улыбается, словно заранее предвидел такую реакцию аудитории.

— А Баг лично знакома с Нилом?

— Ну ты даешь, приятель! Ей да не знать Нила! Стоит ему только нарисоваться здесь, мать его, как она бежит к нему на цыпочках. Он ей вроде патронажной сестры. Только посмотреть, мать ее, как она часами сидит с ним на скамейке и травит баланду. Ну, типа того. Она знала Нила. Верняк.

Томми бросает взгляд в мою сторону удостовериться, что я отметила у себя в сознании этот факт: Нил был добр к Лавинии. Неудивительно, что девушке захотелось как-то помочь ему.

Оставшаяся часть прямого допроса проходит в обстановке, когда напряжение заметно спадает. Хардкор объясняет план, рассказывает, как Лавиния позвонила ему, когда подъехала Джун. Когда же он добирается до того места в повествовании, когда была убита Джун, то сокрушенно крутит головой, сожалея об ошибке.

— А когда вы разговаривали с Нилом Эдгаром в последний раз?

— Да в то утро, когда вся эта хрень приключилась. Он прислал, типа, ну, сообщение мне на пейджер, мать его, как раз когда я уходил, и потому я перезвонил ему с платного телефона там внизу, у Башни.

Томми берет распечатку звонков с сотового телефона Нила и обращает внимание Хардкора на сигнал на его пейджер в 6.03 утра. Хардкор подтверждает, что это и есть сообщение, на которое он ответил из платного телефона-автомата, находящегося рядом с Четвертой Башней. Затем с помощью все той же компьютерной распечатки Томми очень ловко вновь прокручивает основные моменты допроса:

— Этот звонок четырнадцатого мая был сделан в то время, когда вы согласились встретиться с сенатором Эдгаром? А этот звонок седьмого августа был сделан тогда, когда вы согласились убить его?

Когда он заканчивает, время близится уже к половине пятого, и мы объявляем перерыв. Помощники шерифа надевают на Хардкора наручники и выводят его из зала. Его адвокат Джексон Айрес, который наблюдал за ходом заседания, сидя на складном стуле по эту сторону плексигласовой перегородки, подходит к Хардкору у двери изолятора временного содержания и кладет руку ему на плечо. Выразительно кивая, Айрес, очевидно, говорит Хардкору, что тот все сделал правильно, и хвалит его. Хоби быстро собирает коробки и выталкивает из зала Нила, который на языке жестов пытается объяснить что-то Хардкору. Томми, Руди и Монтегю стоят кучкой у стола обвинения и вполголоса обмениваются репликами по поводу закончившегося допроса. На лицах довольные улыбки. Были взлеты и падения, но в целом неделя закончилась для них хорошо. Репортеры исчезли как по мановению волшебной палочки, спеша сдать в номер сенсационный материал: арестованный преступный авторитет показал сегодня в суде, что сговор с целью убить сенатора Лойелла Эдгара возник после того, как лидеры преступной группировки с негодованием отвергли предложение Эдгара превратить «Учеников черных святых» в политическую организацию.

Странная история, но именно поэтому она и кажется правдивой. Помещение наполняется приглушенным шумом расходящейся аудитории, а я продолжаю сидеть за столом с ручкой в руке, уставившись на страницы судейской книги, исписанной торопливым почерком, — заметки, которые я сделала сегодня. На самом верху левой страницы важное предложение из показаний Кратцуса: «Но ведь туда должен был поехать мой отец». Оно подчеркнуто два раза. Поразмыслив, я поневоле прихожу к удручающему выводу: очевидно, мне придется признать Нила Эдгара виновным.


Никки любит наряжаться. Она предпочитает расшитые красивыми узорами жилетки и платьица, украшенные стеклярусом. От матери я унаследовала органическую неприязнь к гламурности и вообще всякому шику и экстравагантности, и поэтому такая черта в характере дочери вызывает у меня тревогу. «Откуда у нее эта страсть? — удивляюсь я. — Неужели в наказание за мое недостаточное внимание к ней, за то, что я не бываю рядом все двадцать четыре часа в сутки?» Когда я прихожу за ней сегодня, то вижу, что Никки щеголяет в пластиковых туфлях на высоком каблуке, одетых не на ту ногу, и в короне.

— Я выхожу замуж! — громко пищит она.

Замуж! От этого слова у меня холодеет на сердце, однако я крепко прижимаю ее к себе и покрываю поцелуями, зная, что этот миг, когда мы опять вместе и нам предстоит прожить, не разлучаясь ни на минуту, целый уик-энд, для меня самый важный, потому что я стремилась к нему всю неделю.

— На ужин у нас будет тушеное мясо. Такое, как ты любишь.

— И никакого гороха? — недоверчиво спрашивает она.

— Ни единой горошинки.

После того как родилась Никки, я решила, что мне нужно упорядочить свой быт, например: готовить обед заранее и ставить еду в холодильник, как делает моя подруга Грейс Томасек. Я буду делать большие закупки сразу, по заранее составленному списку, чтобы мне больше не приходилось бегать по магазинам по три раза на дню. Одежду я намеревалась заказывать по каталогам и покупать за сезон вперед, чтобы не рвать на себе волосы от отчаяния при изменении погоды. Надо же, в конце концов, осознавать себя взрослой и смотреть на жизнь через призму предусмотрительности, а не поддаваться переменчивым настроениям и мимолетным капризам. Я изо всех сил стремилась к этому. Такой образ жизни был для меня признаком собранности, доказательством способности любого человека сделать свою жизнь хоть чуточку более сносной.

И до некоторой степени мне это удалось. О, конечно же, у меня хватает забот — уголовные дела, ссоры с Чарли по тому или иному поводу. Мое внимание постоянно переключается на какое-либо событие, например, на резню в Боснии. Я могу стать рассеянной, когда меня посещают воспоминания о матери или когда нахожусь в состоянии нервного возбуждения. Я знаю это, но ничего не могу с собой поделать. Однако все же элемент непредсказуемости в моей жизни уменьшился. У нас с Никки выработалась определенная система. В морозильнике всегда есть еда, которую я чаще всего не забываю размораживать. Пакет с ленчем для Никки всегда готов с вечера. В сумбуре забот, типичных для матери-одиночки, мне часто кажется, что я похожа на маленьких старушек Старого Света, которые ковыляют, переваливаясь с ноги на ногу, как волчок, который вот-вот упадет.

Бывают случаи, когда меня мучает неопределенность моего положения. Несколько месяцев назад, когда я слушала, как Ави, сын Гвендолин, пиликает на скрипке, немилосердно фальшивя, меня охватил страх. Что же мне делать с уроками музыки? Ведь я еще об этом даже не задумывалась. Весь вечер я обзванивала преподавателей игры на фортепиано. Недавно меня стали мучить угрызения совести из-за того, что Никки ничего не знает о религии. Вот так все и происходит. В моей жизни есть все, к чему необходимо стремиться: цель, груз ответственности, смысл. Любовь.

Любовь. Мне так повезло! И я всегда с благодарностью думаю об этом. Не в обычном, прямом смысле, который люди обычно вкладывают в эту фразу. В конечном счете и у меня были глупые проколы, временные умопомрачения и черные полосы. Однако мне здорово повезло, что есть Никки, есть существо, которое я люблю без конца и всей душой и кого моя любовь никогда не предаст. Любовь, что бы она ни значила, прежде была в моей жизни чрезвычайно коварной штукой. В отношении с матерью. С мужчинами. В молодости я не придавала никакого значения тому, что одно и то же слово употребляется для обозначения и половых сношений, и отношений внутри семьи. Понимание таких вещей приходит только с возрастом. Все сводится к одним и тем же понятиям: глубине чувств, преданности, некой святости, на которую твоя душа всегда может молиться.

После ужина у нас по плану купание в ванне. Никки резвится и шалит, придумывая разные игры с куклами Барби, которые в остальное время лежат на краю ванны в абсолютной наготе, оплакивая печальную судьбу, постигшую их пластиковые волосы, которые после частых модных причесок руками Никки превратились в массу узловатых комков.

— Дженна мне нравится больше, чем Мэри, — говорит Никки, — но они обе черные.

И опять во мне возникает страх, который нужно уметь предвидеть и побеждать. Учить. Всегда учить.

— Знаешь, Никки, люди бывают хорошими и плохими, но это не зависит от цвета их кожи. Все дело в том, что у тебя внутри, а не снаружи.

Она надувает губы и выкатывает глаза.

— Мамочка, я это знаю. — Некоторые истины слишком очевидны даже для шестилетнего ребенка.

В конце концов я вынимаю ее из ванны. Я часто ловлю себя на мысли, что скучаю по той малютке, которая исчезла совсем недавно, трех-четырехлетней девчушке, так забавно коверкавшей слова. «На уисе темо» — вместо «на улице темно» или «фатит» — вместо «хватит». Теперь она иногда кажется существом неизвестного происхождения, со вкусами и физическими качествами, которых я никогда не замечала ни за собой, ни за Чарли. Откуда у нее эти пальцы? — удивляюсь я, вытирая ее полотенцем. Они похожи на свечи, тающие на вечеринке.

— Я говорила тебе, какая ты замечательная? — спрашиваю я, становясь на колени рядом с кроватью Никки.

— Нет, — сразу же отвечает Никки. У нас так заведено каждый вечер.

— Ну так вот, ты замечательная, чудесная девочка. Ты самая замечательная из всех, кого я знаю. Я говорила тебе, как сильно я тебя люблю?

— Нет, — отвечает она, уткнувшись головой мне в грудь.

— Я люблю тебя больше всего на свете.

Я держу ее, прижав к себе, пока она не засыпает. Баловство, которого следовало бы избегать, однако это драгоценный момент, простейший атом, ядро и частица.

От заснувшей Никки так приятно пахнет детским шампунем.

Теперь, когда квартира наполнилась тишиной, я располагаюсь в гостиной, где провожу время в праздности и безделье. Между пальцами у меня ножка бокала с белым вином. Наконец-то наступает та блаженная минута, когда можно снять колготки. Утомительный день позади, и я роюсь в мыслях, пытаясь определить, что же там затаилось, прежде чем из этого вырастет что-то новое в оранжерее мечтаний. Снаружи проникают обычные звуки ночного города: ветер, завывающий в вентиляционных трубах, шум проезжающих машин, вопли резвящихся подростков, доносящиеся из соседнего квартала. Над имитацией камина висит копия Модильяни «Узколицая девушка», в чьем загадочном взгляде я всегда узнавала себя. Когда здесь жил Чарли, я могла часами взирать на эту картину, поскольку мне не хотелось шататься по квартире, в то время как поэт переживал муки творчества. Из кабинета Чарли, который мы превратили в спальню, в гостиную вплывали облачка синего дыма от крепких сигарет, которые он свертывал вручную. Чарли курил табак тех марок, которые встречаются в вестернах — «Баглер» и «Флаг», и мог запустить свои толстые пальцы в кисет и свернуть самокрутку, даже не отрывая глаз от страницы. Он настолько уходил в себя, когда писал, что становился абсолютно глухим ко всему, что творилось вокруг. Даже взрыв атомной бомбы остался бы им незамеченным. Однако Чарли требовал, чтобы в доме было тихо, пока он не закончит писать, то есть пока у него не пройдет вдохновение, — и только одному Богу было известно, когда это произойдет. Поэтому я обычно работала здесь, с чашкой чая, съеживаясь от страха всякий раз, когда чашка звякала о блюдце, зомбированная любовью, несчастная беженка в собственном доме.

А когда суета рабочей недели отступает на задний план, и зал суда разжимает свои отвратительные щупальца, и исчезает страх, эти воспоминания подобны отравленной стреле, которая вонзается в мое сердце и наполняет его ядом простейшей истины. Я слишком занята, суетлива и перегружена заботами. Все это верно. Но я знаю и другой секрет. В глубине души, там, где рождаются чувства и желания, я ощущаю голод и жажду. Я жажду близкого общения с другими людьми. Я одинока. И это не просто послеразводный синдром. Даже когда я жила с Чарли, это чувство годами не покидало меня, и я жила, задаваясь вопросом, сколько же это будет продолжаться.

А затем, совершенно неожиданно, по-воровски крадучись, в мое сознание возвращается мысль, окруженная ярким нимбом искренности и чистосердечия, с которыми она была высказана.

— Сколько людей становятся тебе по-настоящему близкими в твоей жизни? — спросил у меня как-то Сет. И теперь я его поняла.


Содержание:
 0  Законы отцов наших The Laws of Our Fathers : Скотт Туроу  1  7 сентября 1995 г. Хардкор : Скотт Туроу
 2  12 сентября 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  4  Часть 2 Свидетельские показания : Скотт Туроу
 6  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  8  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 10  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  12  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 14  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  16  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 18  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  20  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 22  4 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  24  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 26  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  28  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 29  Апрель 1970 г. Сет : Скотт Туроу  30  вы читаете: 8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 31  2 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  32  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 34  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  36  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 38  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  40  Часть 3 Приговор : Скотт Туроу
 42  Сонни : Скотт Туроу  44  Сонни : Скотт Туроу
 46  Лето 1995 г. Нил : Скотт Туроу  48  Хардкор : Скотт Туроу
 50  2 апреля 1996 г. Сет : Скотт Туроу  52  j52.html
 54  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  56  Сет : Скотт Туроу
 58  Сет : Скотт Туроу  60  Сет : Скотт Туроу
 62  Эдгар : Скотт Туроу  64  Джун : Скотт Туроу
 66  4 апреля 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  68  j68.html
 69  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  70  Использовалась литература : Законы отцов наших The Laws of Our Fathers



 




sitemap