Детективы и Триллеры : Триллер : Часть 2 Свидетельские показания : Скотт Туроу

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  69  70

вы читаете книгу




Часть 2

Свидетельские показания

Люди моего возраста застряли в шестидесятых. Все это знают и рассматривают как своего рода проблему для нас: поколение, которое никак не расстанется с расклешенными джинсами. Как только в динамике автомобильного приемника звучит какая-нибудь битловская мелодия, мой сын начинает стонать из страха, что я буду подпевать. Послушайте, хочется иногда мне напомнить, мы обещали изменить порядок вещей, и порядок вещей изменился. Прибавилось свободы — и у женщин, и у меньшинств. Люди уже не ведут себя так, словно все они вышли из-под одного и того же штамповочного пресса. А теперь я говорю, что вот перестану оставлять свое нижнее белье на полу в ванной — и все равно никак не отвыкну. Поэтому я думаю, что в шестидесятых произошло нечто особенное. Или просто я был в том возрасте, когда все еще возможно, в том времени, которое в ретроспективе кажется пролетевшим так быстро?

Майкл Фрейн «Путеводитель уцелевшего» 4 сентября 1992 г.

Много лет назад я жил с одной девушкой, которая ушла с последнего курса философского факультета сразу же после того, как прочитала высказывание Ницше: «Каждая великая философия — это личная исповедь ее основателя, своего рода невольные и бессознательные мемуары». В свете этого замечания, как мне думается, моя подружка решила, что она в буквальном смысле ошиблась местом.

Ницше и эта девушка вспомнились мне совсем недавно, когда я присутствовал на неком сборище в Вашингтоне, где столичные остряки-самоучки, ученые мужи и политики анализировали итоги первичных выборов и повторяли, как «Отче наш», изречение, которое любил приводить Тип О'Нил: «Вся политика делается на местах». Однако мне это изречение всегда казалось блеклым. Именно Ницше нажал на кнопку. Я думаю, что он сказал бы: «Вся политика делается личностями».

Майкл Фрейм «Путеводитель уцелевшего» 20 марта 1992 г.

4 декабря 1995 г.

Сонни

Моя мать была революционеркой. По крайней мере она так себя именовала, хотя слово «фантазерка», пожалуй, характеризует ее точнее. Пистолеты и бомбы, политическое маневрирование и жестокий механизм войны за власть почти не имели влияния на ее воображение. Ее вдохновляла утопия, стоявшая за всем этим, земля обетованная, где человечество освободится от уродующей его тяжелой необходимости бороться за материальное существование. Кипучая энергия матери просто завораживала меня, и, проникаясь ее верой, я всегда сердцем воспринимала ее высокие надежды. Однако мы с ней никогда не могли прийти к полному согласию. У матери был импульсивный и даже немного эксцентричный характер во всех смыслах, и я не могла в этом с ней сравниться.

С мыслями о Зоре и о наших спорах и расхождениях я так и приехала на работу в суд. Я опоздала. Такое уж выдалось утро. Никки никак не хотела одеваться. Она ложилась, когда я говорила, что нужно вставать, снимала кофточку сразу же после того, как я ее застегивала, требовала одеть ее во все голубое, хотя это требование не поддавалось никакому мало-мальски разумному объяснению. А когда я в конце концов не выдержала и накричала на нее, Никки, естественно, расплакалась и принялась за старое. Знакомые уговоры и слезные просьбы: она не хочет идти в школу. Не сегодня. Она хочет остаться дома. Со мной.

Ох уж эти понедельники! Настоящее мучение с расставаниями, упрашиваниями поверить, что она для меня — самое дорогое на свете существо. Когда-нибудь, обещаю я ей, все будет так, как она просит. Я позвоню Мариэтте и прикажу ей вести дела дальше. К сожалению, не сегодня. Сегодня у меня очень ответственный день, я не могу отказаться от исполнения своих обязанностей. Сегодня начинается процесс Нила Эдгара. Я должна уйти в другой мир, ломать комедию с переодеванием и притворяться. Я начинаю неделю в привычных мучениях, говоря себе, что я не моя мать, что я уже встала на путь исправления и скоро уничтожу в себе то, что еще от нее остается.

Ради нас обеих я позволила Никки не ехать с остальными детьми, которых мы — родители, живущие по соседству, — возили по очереди, и отвезла ее в школу сама. В общем, вся эта возня отняла у меня лишних двадцать минут.

— У вашей работы есть одно огромное преимущество, — сказал мне один ветеран, когда меня приводили к присяге. — Без вас не начнут.

И все же битком набитый зал суда и пустое судейское место — верх наглости. Так я всегда думала и думаю. Я влетаю в зал через заднюю дверь и устремляюсь к кафедре. Яркий, почти ослепительный свет. Жарко. Очевидно, отопление работает на полную мощность. За пуленепробиваемой перегородкой все места уже заняты профессиональными судебными завсегдатаями и другими гражданами. Некоторых влечет сюда нездоровое любопытство ко всему, что связано с убийством. Другие приходят поглазеть так, от нечего делать. Последняя категория самая непостоянная. В глубине помещения у стен лениво прохаживаются помощники шерифа, ребята в форме, рослые как на подбор. Места для присяжных должны оставаться пустыми в ожидании судебного приказа о сформировании состава, который будет вскоре оглашен. А пока Энни соорудила импровизированную галерею для прессы, поставив с ближней стороны ложи для присяжных, отделанной желтоватыми дубовыми панелями, несколько рядов стульев с откидывающимися сиденьями. Лучшие сиденья в переднем ряду заняты тремя художниками, делающими наброски пастелью, коробки с которой они положили у ног, на полу.

Как только я появляюсь в поле зрения Мариэтты, та мигом открывает рот и провозглашает:

— Встать, суд идет!

Помещение наполняется шумом: сотни людей встают, двигая стульями, шаркая ногами и шелестя бумагами. Разговоры сливаются в приглушенное жужжание.

— Народ против Нила Эдгара! — восклицает Мариэтта, когда мы все садимся.

Слова эхом отдаются у меня в животе. Два художника тут же начинают рисовать; их глаза в постоянном движении между мной и блокнотами. Как-то раз я видела рисунок судьи Сонни по телевидению — это был шумный бракоразводный процесс, — и меня встревожил слишком суровый вид, который мне придал художник: лицо с правильными чертами, омраченное тенью необходимости обрушить карающую десницу закона. Наверняка я симпатичнее и не такая сверхсерьезная. Или?..

Тем временем обе состязающиеся стороны медленно шествуют к дубовому подиуму в центре зала: Джина Девор из коллегии адвокатов штата в сопровождении дородного черного мужчины. Должно быть, это адвокат из Вашингтона, который, как она говорила, появится на процессе. От другого стола приближается Томми Мольто, начальник убойного отдела прокуратуры, который решил сам выступить обвинителем в деле, что для него редкость в последнее время. У него тоже есть напарник, Руди Сингх, стройный, невероятно симпатичный молодой человек с мягкими манерами и музыкальным индийским акцентом, которого прикомандировали сюда только на прошлой неделе для решения второстепенных вопросов. Позади всех с некоторой робостью стоит Нил Эдгар. Он высокого роста, более шести футов, гораздо выше своего отца, и маячит теперь над Мольто и Джиной. Когда он был здесь в последний раз для предъявления обвинения, его не очень чистые волосы были завязаны сзади хвостиком. С тех пор он побрился и радикально сменил прическу, хотя последняя не слишком ему идет. Нил выглядит так, будто решил сэкономить деньги и просто попросил парикмахера убрать половину волос. Каштановые волосы свисают с ушей, словно елочные игрушки. Тем не менее я, как представитель судебных властей, довольна тем, что Нил сделал уступку респектабельности.

Со стороны камеры временного содержания доносятся звон ключей и возбужденные громкие голоса. Помощники шерифа, отвечающие за доставку подсудимых в суд, ударились в панику, не найдя в камере своего подопечного, однако вскоре сообразили, что его там и не должно быть, поскольку он выпущен под залог. И тогда до зала суда долетают дружные раскаты смеха.

Обе стороны называют свои имена для занесения в протокол.

— Ваша честь, — говорит Джина, — разрешите мне представить мистера Таттла из Вашингтона, округ Колумбия. — Ее ходатайство о замене адвоката и доверенность Таттла на ведение дела вместе с его документами передают мне через Мариэтту. При предъявлении обвинения я разрешила защитнику из коллегии штата продолжать выполнять свои обязанности, пока Нил будет искать собственного адвоката. Человек из другого города или штата предпочтительнее, поскольку это поможет избежать неприятных конфликтных ситуаций, если выявится, что Нил был пробационным инспектором у других клиентов своего адвоката. Я замечаю вслух, что у Таттла есть местный регистрационный номер, и это означает, что он допускается к юридической практике в нашем штате.

— До того как переехать в Вашингтон, я практиковал здесь, ваша честь.

— Значит, с возвращением вас. — Я принимаю ходатайство, и Джина, худенькая и необычайно подвижная, тут же покидает зал, стремясь обежать еще с полдюжины залов, где идет слушание дел. — Мистер Таттл, — говорю я, — пожалуйста, подскажите мне, как следует правильно произносить ваше имя, чтобы представлять вас присяжным. Тарик?

Вопрос застает его врасплох. Он резко вскидывает голову и пристально смотрит на меня, затем произносит имя.

— Оно указано в лицензии, судья, и, кроме того, теперь я не придаю этому большого значения. Второй слог — «рик». Как в слове «старик».

Он снисходительно улыбается. Все ясно. Таттл дает понять, что не щепетилен и к пустякам не цепляется. Великолепно ухоженная внешность, солидная комплекция, превосходно сшитый костюм из безумно дорогой итальянской шерстяной ткани зеленоватого цвета. Все линии тела сглажены, все гармонично. Типичные для афроамериканца курчавые волосы на полголовы и короткая борода, повторяющая контуры нижней части широкого самоуверенного лица. У него все ухватки ловкого адвоката из большого города, вальяжного, беззастенчивого, циничного типа, который стоял на многих подиумах, привык к вниманию прессы и может позволить себе любые вольности. На пару секунд его лицо озарилось ослепительной, обезоруживающей улыбкой, рассчитанной на то, чтобы снискать доверие и симпатию. Однако долго так продолжаться не может. Очень скоро все станет на свои места. Между судьей, стремящимся установить истину и вынести справедливое решение, и защитником, всегда критикующим ее ради красного словца, апеллирующим к публике, постоянно будет существовать естественное соперничество. Процесс начинается.

— Если суду будет угодно, у меня есть ходатайство. — Таттл медленно достает газету. Он делает это так, будто собирается показать спрятанное оружие.

— Прежде чем вы начнете, мистер Таттл, позвольте огласить для занесения в установленном порядке в протокол некоторые сведения. — Я начинаю повествовать о моих прошлых отношениях с семьей Эдгаров, однако Таттл спокойно качает головой.

— Мы благодарны вам за информацию, ваша честь, однако не видим здесь никаких проблем. Мистер Эдгар признает факт своего знакомства в прошлом с председательствующим судьей и не выдвигает никаких возражений. Как, впрочем, и я.

— Вы тоже были знакомы со мной? — искренне удивляюсь я.

Мне никогда не удавалось прятать свои эмоции. Наоборот, заняв место судьи, я стала выражать их с определенной уверенностью, как бы говоря тем самым: стоит дожить до сорока семи лет, чтобы знать, что с собой делать. Но даже тогда меня частенько выбивает из колеи собственное импульсивное поведение. Я все еще глубоко переживаю неумение контролировать себя, особенно когда вижу свой промах. Несмотря на решимость показать присутствие духа, я чувствую, что мой рот помимо воли открывается. «Это же Хоби. Хо-би!» — говорю я сама себе.

— Прошу прощения, мистер Таттл. Прошло столько времени!..

— Контактные линзы, судья, — говорит он. — Имя. Борода.

— Брюхо, — слышится откуда-то со стороны ложи присяжных негромкий голос, который тем не менее отчетливо выделяется в тишине, наступившей вдруг в зале.

Несколько репортеров начинают дружно смеяться, однако удар молотка Энни по блоку, который она специально держит на нижней ступеньке подиума, тут же кладет конец веселью.

Наверное, можно написать докторскую диссертацию на тему о том, что происходит с человеком, всю жизнь подвергавшимся этническому угнетению, когда вы даете ему судейский молоток и форму пристава. Энни поддерживает неумолимый декорум. Она не позволяет читать, разговаривать, жевать жвачку. Даже юные бандиты, которые приходят сюда, чтобы хотя бы мельком взглянуть на своих дружков, вынуждены снимать головные уборы. Сейчас она испепеляет провинившегося репортера взглядом столь яростным, что тот, устыдившись, закрывается рукой. Оборачивается и Хоби, укоризненно разводя руками и покачивая головой. Наконец репортер осмеливается опять посмотреть вперед, и я узнаю Сета Вейсмана. Он слегка приподнимается в кресле, взявшись руками за подлокотники, и тихо произносит:

— Прошу прощения.

У меня опять начинает непроизвольно открываться рот. Сказать по правде, меня не шокирует неожиданное появление Сета в этом зале. Он так часто приходит ко мне в мыслях, что я почти готова к его присутствию. Меня поражает то, как он выглядит. Первое впечатление — он болен. Однако это, как я тут же распознаю, всего лишь мое отвратительное инстинктивное желание низвести всех до своего уровня. Годы милосердно распорядились с обликом Сета, сделав его черты благородными, однако он сильно облысел. Гладкий розовый череп придает какой-то дешевый, мещанский вид человеку, который раньше носил длинные волосы цвета мыльной воды. В остальном он не слишком изменился. Разумеется, чуть потолстел, и по-прежнему его тонкие конечности кажутся неестественными на фоне высокого роста. У Сета продолговатое лицо, доминирующей чертой которого является нос, и более увесистая, чем раньше, нижняя челюсть. Перипетии жизни сделали свое дело.

— Мистер Мольто, — говорю я, приведя наконец свои чувства в порядок, — не изменилась ли ваша позиция по отношению к председательствующему судье в связи со вновь открывшимися обстоятельствами — моим предыдущим знакомством с представителем защиты?

Мольто стоит, скрестив на груди руки. Обкусанные ногти выдают его обычное нетерпение. Мы обсуждали этот вопрос уже не один раз.

— Нет, — отчетливо произносит он.

Тем временем мой боязливый взгляд украдкой скользит в сторону ложи для присяжных, где сидит Сет. «Что он здесь делает?» — задаю я наконец себе вопрос. Ответ слишком очевиден. Журналист. Он будет писать о совпадении. Об инстинктивной прозорливости. О поворотах судьбы, о том, как персонажи из его прошлого появляются вновь, но для каждого уже написана другая роль, и это производит странное впечатление. Будто все они занимают какое-то не то, не свое место, словно в кошмарном сне.

— Ваша честь, — напоминает Таттл, — мое ходатайство… Полагаю, ваша честь уже видела утренний выпуск «Трибюн»?

Все новости я обычно узнаю по телевизору, когда три раза в неделю отвожу детей в детский сад. Иногда, поздно вечером, уложив Никки спать, я делаю себе огромную поблажку. Беру стакан вина, ложусь в горячую ванну и листаю «Трибюн» или национальное издание «Нью-Йорк таймс». И все же вечерами я по большей части слишком занята размышлениями о событиях прошедшего дня и сотнях дел, которые постоянно не успеваю сделать как дома, так и в суде. Думая о мелочах вместо того, чтобы думать о главном, я начинаю дремать.

И вот я открываю газету, которую мне передали, и сразу же бросается в глаза заголовок на первой странице: «Обвинение утверждает, что сын политика намеревался убить его, а не мать». Процесс начинается сегодня — сообщалось в короткой строке над заголовком, набранной мелким кеглем. Автор статьи Стью Дубински. Эксклюзив для «Трибюн». Я быстро пробегаю глазами.

«Из источников, близких к следствию. Процесс по делу Нила Эдгара, обвиняемого в убийстве по предварительному сговору, начинается сегодня. Окружная прокуратура намерена предъявить неопровержимые улики, свидетельствующие о том, что жертвой преступников должна была стать не мать инспектора надзора за условно осужденными суда высшей инстанции округа Киндл, Джун Эдгар, застреленная седьмого сентября, а его отец, сенатор штата Лойелл. Как полагают, путаница произошла, когда миссис Эдгар взяла тем утром на время автомобиль своего бывшего мужа».

К тому времени я уже терла рукой лоб. О Боже! Расчетливое и преднамеренное убийство. Эдгар! Известие обескураживает, и прежде всего потому, что внезапно, как гром среди ясного неба, в мой мозг вонзается мысль: вероятность того, что странный молодой человек передо мной действительно виновен, очень велика. Наконец я киваю Хоби, чтобы он начинал.

— Ваша честь, — произнес он хорошо поставленным басом и схватился за кафедру обеими руками, совсем как оперная звезда, которая вот-вот возьмет невероятно низкую ноту. — Ваша честь, я выступаю в суде вот уже двадцать с лишним лет. Мне приходилось сталкиваться с самыми коварными ухищрениями обвинения. Против меня пускали в ход и дымовые завесы, и закулисные интриги, и прямой обман. Однако устроить утечку столь провоцирующей информации в прессу в тот самый день, когда мы намереваемся выбрать присяжных, зная, что сведения, касающиеся видной личности, обязательно попадут на первые страницы и будут способствовать формированию предвзятого мнения по отношению к моему клиенту…

Хоби не заканчивает мысль. Он резко ударяет рукой по второму экземпляру газеты, который поднял на всеобщее обозрение, и гневно трясет головой, демонстрируя горькое разочарование. Далее он рисует яркую картину, из которой у десятков граждан, кандидатов в присяжные, находящихся в главном здании, формируются твердые представления об этом деле, в то время как мы даже еще не начали рассматривать его по существу. Большинство этих людей, предсказывает он, располагая свободным временем и имея особый интерес к тому, что происходит в суде сегодня, обязательно прочтут эту одностороннюю версию случившегося, изложенную обвинением в тех самых газетах, которые по иронии судьбы доставляются им безвозмездно.

Риторика Хоби перенасыщена эмоциями, однако у меня нет почти никаких сомнений в его правоте и в том, что большинство кандидатов в присяжные прочитают статью.

— Ваша честь, в самом деле, — завершает он, — как можно надеяться на объективный процесс? Я должен, я обязан, да у меня просто нет выбора!.. В общем, я ожидаю, что уважаемый суд отклонит обвинительный акт. — Громкое фырканье выражает его крайнее негодование.

Я прошу Мольто объяснить происшедшее. Дешевенький черный костюм и плохо причесанные, редеющие волосы придают Мольто весьма обыденный, непритязательный вид. Он выглядит изумленным.

— Судья Клонски, я не получал никакого уведомления об этом ходатайстве. Я явился сюда, чтобы участвовать в выборе присяжных. Я уже разослал повестки свидетелям. И вот в последнюю минуту…

Я решаю спасти Томми от него самого.

— Мистер Мольто, давайте начнем сначала. Соответствует ли сообщение истине? Собирается ли обвинение доказывать, что жертвой преступления должен был стать отец Нила Эдгара?

Томми делает глубокий вдох и растерянно оглядывается на Руди Сингха, который сидит за столом обвинения. На ламинированной поверхности стола отчетливо вырисовывается кружок света. В конце концов Мольто пожимает плечами.

— В общих чертах — да, — говорит он.

В зале слышится шум, в особенности среди репортеров, которые из чувства корпоративной солидарности не хотели, чтобы Дубински сел в лужу.

— Значит, если я правильно понимаю, отец подсудимого, сенатор Эдгар, выступит здесь в качестве свидетеля?

Мольто недовольно морщится. Как обычно, я задаю слишком много вопросов.

— Мы ожидаем, что он даст показания на стороне обвинения, — отвечает прокурор.

После этих слов на местах для прессы начинается настоящий ажиотаж. Сенсационная новость: папаша, занимающий высокое положение, должен дать показания против сына-убийцы. Где-то рядом звякают наручники.

— И в качестве человека, который должен был стать жертвой планировавшегося покушения, он — сенатор Эдгар — тоже не имеет возражений против состава суда? Несмотря на наше знакомство в прошлом? Вы поднимали с ним этот вопрос?

— Никаких возражений, судья. — Очевидно, Томми неукоснительно следует полученным инструкциям. Муллы в прокуратуре собрались и, посовещавшись, решили, что обвинителем при любом раскладе должен быть Томми, а судьей — я. Медленно, но верно я начинаю соображать, что ни та ни другая перспектива не слишком радует Мольто.

Я протягиваю руку с экземпляром «Трибюн» в направлении Томми.

— А теперь посмотрите на заголовок, мистер Мольто. Я не буду скрывать своего большого разочарования. Ведь и вы и ваше начальство прекрасно понимаете всю недопустимость подобных действий. Как можно давать материал в прессу, если вы знаете: кандидатов в присяжные еще не предупреждали, что они не имеют права получать сведения о деле из средств массовой информации? Вы ставите суд в затруднительное положение.

— Судья, как участник процесса я не вел с прессой никаких разговоров на эту тему, и мне неизвестно, чтобы кто-то с нашей стороны делал что-либо подобное. Могу вас в том заверить.

— Мистер Мольто, благодарю вас за объяснение. Разумеется, я принимаю его. Однако мы с вами взрослые люди и должны сознавать, что организатор утечки информации не будет просить у вас разрешения по телефону.

Репортеры находят подобное весьма забавным. Существует с десяток способов устроить утечку. Возможно, дохлую кошку в колодец подбросил какой-нибудь коп, имеющий отношение к этому делу, или кто-то из начальников Томми. Так или иначе, материал пришел в простом конверте без каких-либо надписей, и мы никогда не узнаем имя отправителя. В соответствии с законом о печати источник Дубински останется анонимным.

— Судья, защита располагала этой информацией, — говорит Томми. — У них были показания свидетелей. Наша теория очевидна.

Томми отличается настырным характером и не способен вовремя выйти из игры, хотя всем уже ясно, что он проиграл. Мое терпение истощается.

— Послушайте, мистер Мольто, неужели вы хотите сказать, что подсудимый посчитал бы выгодным для себя, если бы выборы присяжных состоялись в тот же день, когда обвинительный акт прокуратуры будет во всех подробностях опубликован на первой странице «Трибюн»?

В зале раздается очередной взрыв хохота, причем самые громкие рулады доносятся со стороны мест для репортеров.

— Res ipsa loquitur, мистер Мольто. Наверное, помните еще со студенческой скамьи?.. Эта вещь сама говорит за себя. Не так ли? Да, я уверена, что вы здесь ни при чем. Однако вам следует предупредить коллег, что в случае если нечто подобное повторится, будет назначено слушание. — Хмурый, притихший Мольто непроизвольно корчит кислую мину, выслушивая мое замечание. — Сейчас же я предлагаю, чтобы мы рассмотрели вопрос, как нам разрешить возникшую ситуацию. Согласны ли вы с ходатайством мистера Таттла отклонить обвинительный акт?

Руди Сингх встает с места и подходит к Томми. Он энергично нашептывает что-то ему на ухо. Очевидно, советует принять предложение и начать все сначала.

— Нет, — запинаясь, произносит Томми.

— Тогда какая у меня альтернатива, мистер Мольто?

— Судья, я не знаю. Мы пришли сюда сегодня утром в полной готовности к процессу. Я думаю, вам следует делать то, что мы всегда делаем. Приказать привести кандидатов в присяжные. Спросить их, читали ли они газету, а у тех, кто прочитал эту статью, поинтересоваться, не могут ли они выбросить ее из головы.

Хоби, конечно же, все это отвергает. Проблема, указывает он, состоит в том, что его подзащитный рискует оказаться жертвой предубеждения присяжных, сформировавшегося в результате халатного отношения прокуратуры к соблюдению служебной тайны, что привело к утечке информации. Хоби продолжает гнуть свою линию и требует отклонить обвинительное заключение. В молодости Хоби отличался претенциозностью, и в этом отношении его характер, как видно, не изменился. Никакой подсудимый, получивший публичную известность благодаря СМИ еще до начала процесса, — ни О. Дж. Симпсон, ни Джон Хинкли, который стрелял в президента США прямо перед объективами телекамер, — не мог добиться удовлетворения подобных правопритязаний.

— А что, если мы продолжим работу? — спрашиваю я наконец. Это то предложение, которое я ожидала услышать от Мольто. Через пару недель история будет забыта, и любая выгода, какую может получить обвинение в результате утечки, сойдет на нет.

— Ваша честь, — говорит Таттл, — оставляя в стороне личное неудобство — я прибыл из Вашингтона и уже обосновался здесь, — мой клиент имеет право на безотлагательное рассмотрение дела. Суд нельзя откладывать из-за грубой оплошности прокуратуры.

Искушенный Хоби знает, что преимущество на его стороне, и старается использовать его с наибольшей выгодой. Мольто, про упрямство которого ходят легенды, похоже, твердо решил не помогать никому: ни мне, ни себе. Он опять требует начать опрос кандидатов в присяжные прямо сейчас. Сингх стоит позади Томми, положив руку на рукав его пиджака, и явно не знает, что делать: стоять с Мольто до конца или отступить?

— Джентльмены, — говорю я наконец, — необходимо прийти к соглашению. Я не собираюсь продолжать работу в обстановке возражений с обеих сторон. Я не собираюсь отклонять обвинительный акт. В то же время я не собираюсь оставлять без внимания факт публичного разглашения прокуратурой сведений, составляющих служебную тайну, и вынуждать подсудимого выбирать присяжных из числа лиц, ознакомившихся с этими сведениями еще до начала процесса.

Я окидываю внимательным взглядом всех троих мужчин — Томми, Хоби и Сингха с его большими, как у оленя, глазами, которые уставились на меня с явным удивлением. В зале суда воцарилась тишина, та особенная тишина, которая бывает, когда умолкают одновременно две сотни человек.

Наконец Хоби просит дать ему пару минут, чтобы посовещаться с клиентом. Нил напряженно слушает его, то и дело нервными жестами приглаживая волосы. Чтобы произвести хорошее впечатление, он снял серьгу, которую обычно носил, и теперь мне отчетливо видна темная точка в мочке уха.

— Существует лишь одна альтернатива, которую мы можем предложить суду, чтобы выйти из тупика, — объявляет Хоби. Возвратившись на подиум, он своим массивным телом как бы невзначай отодвигает Томми в сторону. — Мой клиент согласен продолжать, но только в том случае, если дело будет рассматриваться судом без участия присяжных.

Для меня это подобно удару электрическим током: шок, смятение. На сей раз мне все же удается сохранить невозмутимое выражение лица.

— Мистер Мольто, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, — как вы относитесь к процессу без присяжных?

— Ваша честь, — вмешивается Хоби, — у противной стороны нет права на позицию. Если вы отклоните предложение, подсудимый, разумеется, не может вас заставить. Мы это осознаем, однако обвинение в данной ситуации не имеет права на свое мнение.

— Безусловно, вы правы, мистер Таттл. Однако, принимая во внимание все обстоятельства, мне не хотелось бы воспользоваться своим правом принять предложение защиты, если обвинение по каким-либо причинам сочтет такое решение неправильным. Мистер Мольто?

— Судья, сегодня утром я встал с желанием и готовностью начать процесс. Я согласен с мистером Таттлом, что у нас нет права на позицию. Но если бы такое право у меня было и если бы ваша честь захотела приступить к слушанию и допросам свидетелей, я был бы очень рад.

Слушая, как Томми упорно твердит свое, я наконец улавливаю, в чем суть проблемы. Очевидно, у прокуратуры возникли какие-то затруднения. На данный момент их версия вполне удобоварима, но только на данный момент, а со временем она может затрещать по швам. Возможно, один из их свидетелей вдруг передумал и изменил показания. Кто? Хардкор? Должно быть, от его показаний зависит очень многое.

Однако означает ли это, что я должна согласиться на процесс без присяжных? Судьи с большим стажем всегда говорят: «Никогда не принимай скоропалительных решений. Стенограмма судебного репортера — это не спортивный секундомер с остановом. Федеральный апелляционный суд — не та инстанция, где можно получить разрешение на переигровку».

Мой взгляд случайно падает на открытые страницы судейской книги с корешком из красного бархата и тяжелыми страницами из плотной бумаги с зеленым обрезом. Обложка из черной марокканской кожи. По корешку золотыми буквами вытиснено мое имя. По здешней традиции эту книгу подарили мне, когда я стала судьей, — дневник судьи, место для личных заметок о каждом процессе. Чистые страницы передо мной такие же нерешительные, как и я сама.

«Решай», — говорю я себе. На этой работе ценят осмотрительность и осторожность, но не нерешительность. В конечном счете именно к этому и сводятся мои обязанности: сказать «да» или «нет». Однако для человека амбивалентного по своей природе это тяжелый труд. Я не знаю никакой другой профессии, кроме судейской, где так отчетливо проявлялись бы недостатки личности. Раздражительные становятся еще более вспыльчивыми; затаившие душевную травму становятся одержимыми властью или склонными к ее злоупотреблению. Человека, ежедневно мучающегося в раздумьях перед гардеробом, не зная, какое платье выбрать, эта работа может довести до умопомрачения.

Предполагается, что формулировки будут слетать с моего языка в окончательном виде и без задержки, как будто мой мозг штампует их автоматически. Однако сейчас я выжидаю, надеясь в глубине души, что на ум придет какая-то альтернатива, какая-то действенная мысль. Годы катятся под гору, и жизнь кажется все более однообразной в том смысле, что выбора действительно больше не существует, по крайней мере такого, каким я представляла его себе в детстве, ожидая, что вместе с королевской властью, которую дает взрослый возраст, придут ясность и проницательность. Вместо этого выбор и необходимость выглядят неразличимыми. В конце концов меня охватывает та злость, которая, по-моему, присуща только женщинам; я злюсь на то, что слишком часто оказываюсь жертвой обстоятельств и времени.

— Мистер Эдгар. — Я прошу его выйти вперед, затем объясняю Нилу, что такое процесс без присяжных, что я одна буду решать, виновен он или нет, и спрашиваю, согласен ли он отказаться от своего права на суд присяжных.

— Именно этого мы и хотим, — отвечает он. Возможно, потому, что голос Нила звучит впервые с начала этого процесса, его ответ вызывает у меня некую оторопь.

— Итак, суд постановляет, что процесс будет проходить без участия присяжных. Каковы ваши предложения относительно регламента, джентльмены?

Посовещавшись между собой, Хоби и Мольто решают, что смогут посвятить остаток утра урегулированию различных оговорок, надеясь прийти к согласию по некоторым фактам теперь, когда нет необходимости апеллировать к чувствам присяжных.

— Если вы захотите выступить со вступительными речами, я заслушаю их сразу же после обеденного перерыва в два часа, — говорю я и делаю жест в сторону Мариэтты, сидящей ниже меня на первом ярусе скамьи. Перерыв.

Зал суда оживает разноголосым гудением. Процесс без присяжных!.. Завсегдатаи, копы и репортеры вперемешку, обмениваясь репликами, направляются в коридор. Я инструктирую Мариэтту насчет роспуска кандидатов в присяжные. Таковых вызвано семьдесят пять человек. Затем беру со стола судейскую книгу и папку с документами. Уже изрядно утомленная, спускаюсь по ступенькам.

— Судья! Могу я поговорить с вами?

Я оглядываюсь в сторону Сета Вейсмана, который, робко ссутулившись, стоит у переднего угла кафедры. Сердце слегка сжимается. Непонятно почему. Но больше всего меня поражает, как он ко мне обратился. Такое обращение звучало бы гораздо уместнее лет тридцать назад, когда иерархия власти была более абсолютной. Теперь же услужливая почтительность может показаться совершенной бессмыслицей. Люди, которые были взрослыми во времена моего детства и стоящие на несколько ступенек ниже меня по социальной лестнице, естественно, в большинстве случаев обращаются ко мне: «Судья». Однако слышать это от человека, который первым не из членов моей семьи сказал: «Я тебя люблю» — так же неестественно, как именовать свою маленькую дочь «мисс».

— Сет! — говорю я. — Как поживаешь?

Что-то в выражении его лица ассоциируется в моем восприятии с сожалением о мимолетности времени.

— Облысел, — отвечает он.

Одного слова хватает, чтобы передо мной предстал тот прежний юноша: смешной, уязвимый, всегда готовый принять руку помощи.

Я пытаюсь надеть на себя маску невозмутимости; та, однако, быстро слетает с моего лица. Должна ли я сказать: «Я не заметила»?

— Так оно и есть, Сет.

— Хорошо. — В воздухе повисает небольшая пауза. Затем Сет продолжает: — Я просто хотел извиниться. Понимаешь, никак не ожидал, что в зале такая акустика.

Я делаю небрежный жест рукой. Дескать, пустяки, о чем тут говорить. Он спрашивает, как мне живется.

— Очень занята. Просто с ума сойти. Впрочем, все так живут. А ты, Сет? Можно представить, как ты гордишься своим успехом!

Он вздыхает и морщится, точно от зубной боли. Такая реакция должна означать, что это его давно уже не волнует. Колонку с подписью Майкла Фрейна я впервые увидела десять с лишним лет назад. Я была уверена, что это совпадение. Майкл, которого я знала, никогда не мог бы стать мастером быстрых и точных зарисовок повседневной жизни или разящих наповал острот. Затем, год спустя, я увидела фотографию, и тут уж сомнения рассеялись. Вот так чудо, подумала я. Как такое могло произойти? Вопрос, ответ на который я до сих пор желаю знать.

С тех пор я иногда посматривала на несколько причудливое фото (оно обрезано как раз над бровями) и, размышляя о мужчине, с которым рассталась, испытывала обычные смешанные чувства. Глубоких сожалений среди них, однако, не было. Сет мне нравился. Я потеряла его. Было еще с полдюжины других, о ком можно сказать то же самое, даже если сделать поправку на то, что с годами я становлюсь мягче. Временами — особенно если писанина Сета вызывает у меня смех — я отчетливо вспоминаю его протяжный монотонный голос, типичный для уроженца Среднего Запада. Твердые согласные он произносил, слегка заикаясь. Бывает, что Сет разочаровывает меня. Всегда способный вызвать легкую, беззаботную улыбку, он порой неразборчив в выборе объектов для насмешек и упражняется на темах, изрядно потрепанных публичным презрением, или выражает политические мнения, характерные для дремучего ретрограда; бывший левак стремится доказать, что он давно поумнел. В те моменты, когда Сет находится на высоте, он может быть очень зорким и проницательным и в одной-двух строчках выразить всю печаль мира. Но даже общие, избитые рассуждения часто ставят меня в тупик. Откуда это в нем? Или, что еще хуже, я начинаю думать, что все изначально было заложено в том симпатичном, забавном юноше, который вихрем пронесся по моей жизни. Наверное, я просмотрела эти качества, потому что была слишком занята копанием в себе самой.

— Ты всегда был забавный, — говорю я ему. — Я и не знала, что у тебя столько ума.

— Можно создать уйму иллюзий с помощью всего-навсего восьми сотен слов.

— О, ты великолепен, Сет! Всем нравится то, что ты пишешь. Мой секретарь, которая ведет протоколы, теперь смотрит на меня так, словно я была подругой Мика Джаггера.

— Подожди, пока она не услышит, как я пою.

Я смеюсь.

— Да, ты все такой же находчивый.

Похоже, он польщен тем, что мне хорошо запомнились некоторые черты его характера.

— Я всегда говорю Люси, чтобы она написала на моей надгробной плите: «Ну а теперь что, хитрожопый?»

Я не успеваю засмеяться, потому что обе половинки двери в конце зала с треском распахиваются и в помещение стремительно влетает Мариэтта. С пачкой бланков ордеров она направляется к судейскому столу, однако, заметив нас, останавливается как вкопанная. Затем резко поворачивается и уходит, оставляя зал суда таким же пустым и притихшим, каким он был до ее прихода.

— Значит, если я правильно понимаю, можно рассчитывать на колонку? — спрашиваю я, тыча указательным пальцем в пустое пространство.

— Большой Чилл встречается с Перри Мейсоном? — Такая параллель вызывает у него смех. — Возможно. Любопытное совпадение. Изумительный курьез, не так ли? Все вместе… Я должен был увидеть это своими глазами.

— Судя по тому, что ты явился сюда с Хоби, вы по-прежнему близки?

В ответ Сет опять смеется. У меня мелькает догадка, что именно от Хоби он и услышал об этом деле. Однако теперь, когда я стала задавать вопросы об адвокате, я, очевидно, зашла дальше, чем следует. Сглаживая возникшую было некоторую неловкость, говорю Сету, что мне пора.

— Ты не подумаешь, что я спятил, если приглашу тебя на чашечку кофе? — спрашивает он.

— Нет, вполне здравая идея, но в данный момент абсолютно неподходящая. Вот почему я собираюсь распрощаться. Закончится дело, тогда и побеседуем.

— Разве на сей счет есть какая-то инструкция?

— Можно сказать и так. Существует неофициальная практика, которой я стараюсь следовать. Нужно вести себя так, чтобы не давать никому повода ни о чем беспокоиться. В суде я все время имею дело с юристами, которых знаю очень хорошо, но обычно, пока идет процесс, не провожу время с ними или их близкими друзьями.

— Сонни, я ничего не знаю об этом деле. Честное слово. Хоби держит меня в полном неведении.

Мы оба резко оборачиваемся. В пустой зал опять вошла Мариэтта, на сей раз через передние двери. Она подходит к столу с другой стороны и с подчеркнутым безразличием и деловитостью начинает рыться в бумагах и перекладывать с места на место папки. Тем не менее ее выпуклые темные глаза то и дело косят в нашу сторону. Лисья хитрость Мариэтты не приносит плодов. Наши взгляды встречаются, и она, отвернувшись в сторону, спешит к выходу, живая как ртуть.

— В самом деле, Сет, здорово, что мы встретились. Кажется, у тебя все отлично. И я с нетерпением буду ждать окончания процесса, чтобы посидеть где-нибудь и рассказать друг другу о том, как все эти годы жили.

— Ну а как ты сейчас?

Отвечаю, что все в порядке.

— Замужем?

Я мямлю что-то нечленораздельное. Пожалуй, лучше просто попрощаться и уйти, однако что-то удерживает меня.

— Ну а дети? У тебя есть дети?

— Дочь, которой только что исполнилось шесть лет.

— Шесть! — На него это производит впечатление.

— Запоздалый старт, — отвечаю я. — А как твои дела на семейном фронте? Судя по тому, что я узнала из твоих статей, у тебя двое детей, верно?

На продолговатом лице Сета появляется отстраненное выражение. Очевидно, ему почему-то не слишком нравится, когда я перебрасываю мяч на его поле. Он говорит, что его старший ребенок, дочь — студентка четвертого курса. Учится в Истоне, добавляет Сет, его alma mater, — признание, которое сопровождается все той же недоумевающей, застенчивой улыбкой.

— Прекрасный колледж. Плата за обучение умопомрачительная, зато образование превосходное. Это еще одна причина для моего приезда сюда. Надо почаще видеться с дочерью.

Я опять киваю и говорю какую-то вежливую банальность.

— Просто… — выдавливает он из себя и умолкает, делая шаг вперед.

— Что?

— Со сколькими людьми мы становимся близки за свою жизнь? — спрашивает Сет. — Я потерял твой след, и у меня кошки скребут на сердце.

— Мы все поправим. Только не сейчас.

— Конечно.

Я подаю ему руку. Он с озадаченным видом берет ее и держит чуть дольше, чем следует.


Процесс без присяжных все равно процесс, и когда он заканчивается, подсудимого точно так же признают виновным или оправдывают, и срок заключения, к которому его приговаривают, может быть столь же долгим. Вынося приговор, я испытываю такое же огромное волнение, как и в тот момент, когда присутствую при оглашении вердикта присяжных.

Однако процесс без участия присяжных проходит в иной атмосфере, для нее нехарактерны высокопарный стиль или софистика. Зачастую процесс без присяжных — это прибежище особо техничного юриста. Аргументы, которые приводят обе стороны, слишком сложны и запутаны, чтобы их могли понять непрофессионалы. Когда решение о виновности подсудимого принимает судья, а не какой-то уличный сброд, слушания отличаются большей сдержанностью и стремлением к соблюдению буквы закона, иногда переходящим в крючкотворство.

Тем не менее после перерыва в зале суда витает дух настороженности. Секция для зрителей по-прежнему набита битком, однако по другую сторону перегородки стало более свободно, так как журналисты перебрались в ложу для присяжных. Все шестнадцать мест заняты репортерами и художниками; те же, кто пришел позже, довольствуются стульями, которые Энни предусмотрительно расставила по углам помещения рядом со стеклянной перегородкой, отделяющей зрительскую галерку. В переднем ряду Стью Дубински никак не может отделаться от двух коллег, которые явно подначивают его. Нетрудно представить причину: Стью достается больше утечек, чем слесарю-сантехнику. Рядом со Стью сидит Сет Вейсман в мятом блейзере. Человек, статьи которого появляются во влиятельнейших общенациональных газетах, Сет, безусловно, — центр внимания. Несмотря на предупреждающий окрик, один телерепортер прокрался вдоль барьера ложи присяжных, чтобы пожать ему руку и обменяться парой словечек, развеселивших обоих.

Мариэтта объявляет о начале слушаний. Три юриста выходят вперед. Нил держится поближе к столу защиты, где лежат два кожаных кейса с документами.

— Все готово? — спрашиваю я.

Каждый из участников процесса дает утвердительный ответ. Удовлетворяется совместное ходатайство об удалении свидетелей из зала суда. Я перевожу дыхание.

— Вступительное слово.

— Ваша честь, — говорит Хоби. — Мне бы хотелось воспользоваться правом на вступительное слово после того, как обвинение представит свои доказательства.

Его ходатайство, вполне законное, удовлетворяется.

Властным жестом, одним из тех, которыми, к моему изумлению, я владею совершенно естественно, я даю знак Мольто.

— Если так угодно уважаемому суду, — говорит Томми и ждет, пока в зале не уляжется шум.

Другие участники процесса уже сидят, и Томми оказывается полновластным хозяином пространства. В мощном потоке света, падающем на подиум, хорошо видно, как сквозь редкие волосы, зафиксированные спреем, просвечивает розоватый череп.

— Судья, поскольку мистер Таттл решил на время воздержаться от вступительного слова, я могу сделать краткое заявление. Я знаю, что вы захотите сами выслушать показания свидетелей. Поэтому разрешите мне просто в общих чертах изложить основные пункты обвинения. Мы будем доказывать, что обвиняемый Нил Эдгар… — При упоминании своего имени Нил слегка вздрогнул и поднял голову. В этот момент Мольто оборачивается, и их взгляды встречаются. Меня поражает сходство глаз Нила и его отца. Такие же пронзительно-синие, только охваченные страхом и бегающие. — Мы докажем, что Нил Эдгар был не только соучастником преступного сговора с целью убийства, но и главным вдохновителем. Осуществлению сговора помешало трагическое стечение обстоятельств, тем не менее убийство, которое имело место, является его следствием. Как покажет допрос свидетелей, Нил Эдгар попросил своего соответчика, сообвиняемого Орделла Трента, убить отца Нила, доктора Лойелла Эдгара. Мистер Трент — член организованной преступной группировки «Ученики черных святых», судья. Он член банды и торговец наркотиками. Он был неоднократно судим в прошлом и, следовательно, является рецидивистом. И он был другом Нила Эдгара.

— Протестую, — говорит Хоби.

К своему удовольствию, я вижу, как он берет на себя труд встать — знак уважения, которым представители защиты и обвинения часто пренебрегают в отсутствие присяжных. Перед ним на легком столе овальной формы лежит желтый блокнот. Нил, сидящий позади и ведущий свои собственные записи, отрывает взгляд от бумаги и пытливо смотрит на адвоката. Вина в соучастии?

— Удовлетворяется, — произношу я негромко. Придирка пустяковая. Просто Хоби хочет сбить Томми с ритма. Даже Мольто понимает это и безразлично соглашается.

— Нил Эдгар и мистер Трент, известный в преступном сообществе под кличкой Хардкор, познакомились, — продолжает Мольто, — потому что мистер Эдгар — Нил, как я буду называть обвиняемого, чтобы не путать его с его отцом, — курировал мистера Трента в качестве инспектора службы условных наказаний. Он был, и я уверен, что этого никто не станет оспаривать, пробационным инспектором в этом самом суде. Случилось так, и вы услышите это сами от мистера Трента, что между ними, Хардкором и Нилом, возникли личные отношения, своего рода дружба. В результате этого близкого знакомства в конце концов все пришло к тому, что Хардкор познакомился с отцом Нила, сенатором штата от тридцать девятого округа, доктором Лойеллом Эдгаром. Доктор Эдгар, являющийся священником и профессором университета, а также лицом, представляющим интересы населения в выборном органе, будет выступать в качестве свидетеля обвинения.

Может быть, он еще и глава скаутской организации и помогает старушкам переходить улицу? Хвалебная ода, пропетая Томми своему свидетелю, вызывает у меня внутреннюю ухмылку.

— Знакомство доктора и сенатора Эдгара с Хардкором носит сложный характер и будет описано в свидетельских показаниях. Имеет оно и политические аспекты. Скажу вам со всей откровенностью, здесь замешана политика. В любом случае, поскольку мистер Трент был знаком и с сенатором, последний стал темой частых бесед между Нилом и мистером Трентом. Со временем выяснилось, что Нил Эдгар, подсудимый, недолюбливал отца. По правде говоря, он ненавидел отца.

Так вот, из свидетельских показаний явствует, что однажды — в сентябре на той неделе, когда мы празднуем День труда, — Нил Эдгар обратился к сенатору Эдгару с настоятельной просьбой встретиться с Хардкором. Нил сказал отцу, что Хардкор должен сообщить ему нечто важное. И сенатор Эдгар дал согласие. Он не знал, что его сын, Нил Эдгар, пообещал заплатить Хардкору двадцать пять тысяч долларов, если Хардкор организует убийство отца. Он не знал, что Нил Эдгар уже выплатил десять тысяч долларов авансом. — Впервые с момента начала своей речи Томми отрывает взгляд от записей в желтом блокноте и переводит его на меня. — Судья, обвинение представит соответствующие вещественные доказательства в виде наличных денег, которые Орделл Трент получил от Нила Эдгара. На денежных купюрах обнаружены отпечатки пальцев, которые по заключению дактилоскопической экспертизы принадлежат Нилу Эдгару.

Новость. Движение в ложе для присяжных. В своей судейской книге я делаю первую запись: «Отпечатки пальцев». В зале начинается жужжание. Обмен комментариями. Свистящие шепотки переходят в разноголосое гудение.

Раздается мощный удар молотка Энни. Она обводит помещение угрожающим взглядом. Тем временем Томми сделал паузу и теперь горделиво поводит плечами, наслаждаясь произведенным впечатлением.

— В действительности, судья, соответствующие показания мистера Трента подтверждаются не только уликой в виде отпечатков пальцев, но и данными телефонной компании, из которых видно, что между ним и Нилом Эдгаром велись частые телефонные разговоры, причем последний звонок был сделан за двадцать минут до того, как произошло убийство. Вы узнаете подробности этого спланированного убийства не только от Орделла Трента, от Хардкора, но и от девушки, являющейся членом преступной вышеупомянутой группировки, малолетней правонарушительницы по имени Лавиния Кэмпбелл. Судья, мисс Кэмпбелл пятнадцать лет, и вы услышите от нее то, что ей тогда рассказал Хардкор, а именно, что по просьбе Нила Эдгара…

Хоби опять встает со стула.

— Заявляю протест.

— Основания?

— Нам неизвестно, что покажет допрос свидетелей. Мистер Мольто ввязывается в прения, приводя аргумент…

— Протест отклоняется. Я не могу знать, аргумент это или нет. Мистер Мольто, я уверена, вы помните, что должны просто описать доказательства.

Я улыбаюсь, что на несколько секунд вызывает у Томми замешательство. Хоби садится на место, довольный тем, что ему удалось обозначить спорный вопрос.

— Мисс Кэмпбелл расскажет вам, что Хардкор ознакомил ее с этим планом. Планом, в котором, как покажут доказательства, — он на короткое время поворачивается к Хоби, — имя Нила Эдгара действительно было упомянуто. Суть плана, судья, заключалась в следующем: мисс Кэмпбелл, входившей в структуру розничной торговли наркотиками, которые поставлял Хардкор, надлежало встретить сенатора Эдгара. Она должна была ждать, пока сенатор Эдгар не подъедет на машине к условленному месту. При появлении машины ей следовало позвонить по сотовому телефону и произнести кодовое слово. Затем она должна была подойти к сенатору и попросить его подождать, пока она не вернется с Хардкором. Далее она должна была на короткое время покинуть этот район. В то время, когда сенатор Эдгар ждал бы в своей машине «шеви-нова» белого цвета, из-за угла должен был выехать велосипедист и открыть огонь по машине сенатора Эдгара из автоматического оружия. Затем мисс Кэмпбелл должна была приблизиться к автомобилю, делая вид, что хочет помочь сенатору Эдгару. На самом деле она должна была убедиться, что он мертв. Наклонившись над телом, мисс Кэмпбелл должна была незаметно вложить в руку сенатора Эдгара пакетик с наркотиком. Потом стала бы распространяться легенда, что сенатор Эдгар был одним из белых клиентов, приобретавших наркотики, и что его приезды в этот район не имели никакого отношения к политике. Убит же он был, дескать, случайно во время перестрелки двух соперничающих уличных группировок.

Томми опять делает паузу, чтобы дать аудитории время осмыслить подробности, ужас и коварство этих планов. Он знает, что его версия звучит весьма убедительно. В наши дни велосипед, способный легко проскочить по узкой тропинке в кустах, стал орудием убийства. Установить владельца невозможно, так как номерных знаков на велосипедах нет.

— Таков был план, судья. Однако он не сработал. Сенатор Эдгар не смог приехать в назначенное время, поскольку ему пришлось участвовать в решении неотложных вопросов в законодательном собрании штата. И к несчастью, на месте преступления оказалась миссис Эдгар. Она живет в Марстоне, штат Висконсин. Жила. Несмотря на то что много лет назад супруги развелись, она продолжала поддерживать с бывшим мужем нормальные отношения и как раз в это время приехала сюда, чтобы навестить его и сына. Тем утром сенатор Эдгар, когда его позвали другие дела, договорился с покойной, с миссис Эдгар, что она возьмет его автомобиль и съездит на Грей-стрит. Как я уже заметил, судья, знакомство сенатора Эдгара с мистером Трентом носило политический характер, и ему не хотелось обижать мистера Трента своим отсутствием. Он не мог дозвониться до него; Джун Эдгар согласилась съездить и принести личные извинения за сенатора.

Вот при каких обстоятельствах она отправилась туда и погибла, — продолжал Томми. — Нами установлено, что когда Джун Эдгар прибыла на место и преступники поняли, что в машине она, а не ее муж, все — и Лавиния Кэмпбелл, и Орделл Трент — пытались убедить ее немедленно уехать, однако было уже поздно. Механизм плана, приведенного в действие Нилом Эдгаром, заработал. К месту, где должно было совершиться убийство, уже подъезжал велосипедист. Он мчался слишком быстро, чтобы заметить знаки, которые подавала ему мисс Кэмпбелл. В результате мисс Кэмпбелл получила ранение, а Джун Эдгар была убита. И я уверен, судья, мистер Таттл скажет вам, что Нил Эдгар не намеревался убивать миссис Эдгар. Мы предъявим заявление, сделанное Нилом Эдгаром сотруднику коммунальных служб, который явился к нему с известием о гибели матери. В этом заявлении Нил Эдгар почти признает, что намеревался убить отца.

— Протест! — гулким голосом бухает Хоби, воздев кверху обе руки. — Почти признает? Ваша честь, это уже домысел, явный домысел. Мой подзащитный ничего подобного не делал!

— Принимается, — прерываю я комментарий Мольто.

— Прошу прощения, судья, — говорит Мольто, прежде чем я успеваю сделать ему замечание. Его крошечные, стреляющие глазки упорно прячутся, не желая встречаться с моим взглядом. Он знает, что попался. — Дело в том, судья, что мы признаем: обвиняемый потерял свою мать, и это, несомненно, причинило ему определенные душевные страдания. Что, впрочем, как вам известно, не может являться оправданием перед законом.

Мое внимание опять занимает Нил. Утром по дороге в суд я на какой-то момент почувствовала родство с ним, думая о своей матери и детстве, прожитом под сенью политических страстей. Однако сейчас меня поражает более отдаленная перспектива: Нил ведет себя как-то странно. В данный момент он всецело погружен в блокнот. Защитники нередко стараются найти своим клиентам некую точку приложения умственных усилий, зная, что будет лучше, если те останутся безучастными к ходу процесса. Но ощущения подсказывают мне, что Нил сейчас находится вне рамок какого-либо плана или дисциплины. У него неизменно неуклюжий, нескладный вид. Заметное брюшко делает его походку — тем более что он ступает с пятки на носок, словно перекатываясь, — сонной, неуверенной. Глядя на Нила, недоумевающего и сбитого с толку, никак не подумаешь, что он зарабатывал себе на жизнь в этих же стенах, следя за исполнением решений, принимаемых судьями. Когда он предстал передо мной нынешним утром, голова у него дергалась, как у курицы, расхаживающей по заднему двору. Он явно чувствовал себя неуютно в костюме, надетом специально для суда. Слишком большой и косо повязанный узел галстука вкупе с выбившимся из-под пиджака воротником рубашки добавляли неряшливости. И все же Нил — загадка, которую мне предстоит разгадать. Что он сделал? Каковы были его истинные намерения? Самая главная, элементарная задача судьи сейчас, в этом деле, кажется ужасающе трудной.

Мольто заканчивает выступление:

— Собранные нами доказательства покажут, что Нил Эдгар составил план убийства и предпринял серьезные шаги к его реализации. Таков вывод обвинения, судья. Как только вы ознакомитесь со всеми доказательствами, мы уверены, что вы убедитесь в их абсолютной неопровержимости и в том, что обвиняемый Нил Эдгар действительно виновен в сговоре с целью совершения убийства. — Томми вежливо кланяется мне, убежденный, что поработал на совесть, чего, впрочем, нельзя отрицать.

Тем временем в ложе для присяжных зреет еще один сговор. Несколько журналистов сбились в кучку и лихорадочно перешептываются, пытаясь сообща определить, какие части выступления Мольто достойны отражения в новостях. Достижение консенсуса позволит им избежать претензий со стороны редакторов, которые не могут в таком случае упрекнуть репортеров в том, что они что-то не поняли или упустили. Нетрудно представить, о чем они сейчас спрашивают друг друга: «Что вы думаете по поводу упоминания прокурором о политическом характере отношений между отцом и этим наркоторговцем?», «Какого вы мнения об отпечатках пальцев на деньгах?»

Я сама задаю себе похожие вопросы и делаю несколько пометок в дневнике.

— Мистер Таттл, сторона защиты опять воздерживается?

Хоби утвердительно кивает, сидя, затем встает и кивает снова. Мы договариваемся приступить к допросу свидетелей завтра. Мольто обещает представить свидетеля, допрос которого займет не меньше пары часов, пока у меня не начнется совещание. После того как все окончательно согласовывается, Энни опять грохает молотком. Первый день процесса над Нилом Эдгаром подошел к концу.

— Я вижу, вы принялись возобновлять старые знакомства, — говорит Мариэтта, когда я прохожу через маленькую секретарскую по пути в свой кабинет. Большую часть пространства здесь занимает письменный стол со столешницей из красного дерева, почти такой же громоздкий, как и мой. Он стоит торцом к стене, освобождая место для компактного картотечного шкафа такого же цвета. Рядом с регистрационным журналом, под медной настольной лампой — фотография ее детей и внуков. В одном углу стола красуется искусственный филодендрон, вырастающий из бугорков белого торфянистого мха. Рядом с ним тоже искусственная рождественская елка высотой в один фут, украшенная сосульками и леденцами, — она появилась здесь на прошлой неделе. На регистрационный журнал Мариэтта поставила крошечный портативный телевизор с экраном не больше компакт-диска, на котором двигаются цветные пятна. Весь день она слушает «мыльные оперы», если, разумеется, находится в своем офисе, причем в буквальном смысле одним ухом, от которого к телевизору идет тонкий черный провод, теряющийся в ее густых темных локонах. С тех пор как Мариэтта влетела в зал суда сегодня утром, мы с ней еще не разговаривали, однако точно рассчитанного бокового взгляда, который она позволяет себе метнуть в мою сторону, достаточно, чтобы определить волнующую ее тему.

— Мариэтта, ну что за дела? — говорю я. — По какому поводу вся эта суматоха, беготня туда-сюда? Что это значит?

— Просто мне нужно было забрать кое-какие дела, судья, — отвечает она. — Я хотела сказать вам, что видела его там, снаружи, да только вы сегодня пришли слишком поздно, и у меня не было возможности. — После упоминания о моем опоздании круглые коричневые глаза Мариэтты поднимаются, искусно изображая недоумение. Она опять берет инициативу в свои руки. — Сдается мне, в вас заговорила тоска по прежним временам.

— Прежние времена тут ни при чем, Мариэтта. Так, поговорили накоротке, перекинулись парой слов. Он извинился за свое нетактичное поведение по отношению к Таттлу, а я объяснила, что сейчас, пока идет процесс, я не могу с ним разговаривать.

Она изумлена.

— Но вы должны встретиться и поговорить!

— Мариэтта, он близок с Хоби. Они дружат с детства.

— Фу-ты ну-ты, знакома с представителем защиты… Такое нигде не записано, судья. Это случается сплошь и рядом. В этом здании все между собой давным-давно перезнакомились и даже породнились. Все кузены, мужья, любовники и любовницы.

В техническом смысле она, конечно же, права. Однако в этом деле я иду по тонкому, очень тонкому льду. Что же касается моральных норм, то Мариэтте до них явно нет дела. Мне нетрудно понять ее. У себя в голове Мариэтта сочинила уже целую драму. Тем более что пособие у нее круглый день перед глазами. Некий Ретт Батлер верхом на коне возвращается на сцену и объясняет, что последние двадцать пять лет находился в плену.

— Мариэтта, вы не так все поняли. Он женат. Он женился раз и навсегда. Кстати, я знаю и его жену. Она тоже была в Калифорнии.

Энергично мотая головой, Мариэтта настаивает, что я ошибаюсь.

— Мариэтта, я читаю эту колонку каждый день. Он все время пишет о своей жене. Вот и сегодня утром в разговоре со мной упомянул о Люси.

— Ну-ну, — недоверчиво протянула Мариэтта. — А вот в «Пипл» или где-то еще, по-моему, писали, что он разводится. Я сама читала.

— Нет, наверняка это было в «Стар», Мариэтта. Или, может быть, в «Инкуайерер» — сразу после статей о двухголовом младенце или о том, как Джордж Буш подцепил СПИД.

Обиженная Мариэтта надувает губы и опять смотрит в телевизор. Раздираемая злостью и раскаянием, я крадучись переступаю порог своего кабинета.

— Все кончится тем, что вы выйдете замуж за копа, — говорит она очень тихо мне в спину.

— Что?

— Вы прекрасно слышали. Я чувствую это всеми фибрами своей души. Я околачиваюсь в суде вот уже двадцать пять лет, судья, четверть века, и видела с полдюжины девиц вроде вас. С мужчинами отказывались знаться наотрез. Ни с какого бока к ним не подступиться. И каждый раз находился коп, который не принимал «нет» в качестве окончательного ответа. — Она начинает перечислять: — Джанет Фаджин из коллегии защитников по апелляционным делам, Марджи Лоу из прокуратуры…

Хочется завизжать или завыть от отчаяния. Некоторые люди, даже многие люди поддерживают сердечные отношения со своим персоналом, однако это не предусматривает советов в любовных делах. Что же такое случилось со служебными рамками? Так или иначе, я все равно уже миновала ту грань, когда Мариэтту еще можно было поставить на место.

Даже когда я совсем уже готова дать Мариэтте отповедь, где-то на задворках сознания вдруг вырастает образ, похожий на Любича — один из тех смуглых, гороподобных мужчин вроде Чарли, которые, как я всегда думала в прежние годы, были моей судьбой. И меня охватывает страх, жуткий, парализующий, предчувствие, из которого рождается предрассудок, что эти слова окажутся пророческими, как иногда случается с глупыми, случайными предсказаниями. Наука пока не в состоянии объяснить подобное явление, но мне от этого не легче. Когда я открыла для себя мальчиков или, наоборот, когда у меня прошли прыщи и в последних классах средней школы я вдруг оказалась привлекательной для противоположного пола, самым шокирующим для меня открытием стало то, что объятия, поцелуи, тисканья разного рода доставляли мне невероятное удовольствие. Всех мужчин я представляла смуглыми и атлетически сложенными, чуть ли не богатырями. Даже если они в действительности были светловолосыми и тощими, как Сет, я все равно видела их другими. Вот еще одна причина, почему Чарли меня околдовал.

— Мариэтта, вы переходите всякие рамки. Не доводите меня до белого каления.

— Я просто говорю, судья.

— Вы и так уже сказали более чем достаточно, и лучше будет, если вы дадите своему языку хоть немного отдохнуть.

Она начинает крутить нижней челюстью — признак неудовольствия, однако молча кивает, признавая за мной право на замечание. По этому поводу мы препирались не один десяток раз. Склонная к спорам, я пытаюсь задеть ее за живое. Неужели она думает, что женщине для того, чтобы жить полной жизнью, обязательно нужен мужчина? Высказывая различные точки зрения, мы тем самым выражаем глубокие противоречия, раздирающие целый социальный класс. Феминистские истины, которые я считаю такими же непреложными, как и законы физики, похоже, неприменимы на противоположной стороне барьера, на той, где стоит Мариэтта. Когда она читает мне назидательную нотацию, ее округлые формы — подбородок, груди, бедра — сотрясаются от негодования.

— О, я уже слышала все это, судья. Однако неужели вы хотите сказать, что воспротивились бы тому, чтобы какой-нибудь парень любил вас всю, от пяток до ушей, каждый дюйм вашей кожи?

«Дело обстоит гораздо сложнее», — всегда отвечаю я. Я стряхнула с себя узы брака, не испытывая в то же время стойкого отвращения к мужчинам. Скорее наоборот. До рождения Никки у меня были тайные моменты, когда мне казалось, что я принадлежу к числу тех женщин, которым гораздо удобнее в обществе мужчин с их добродушными насмешками и соперничеством. Но появилась дочка, и мне в трудную минуту на помощь пришли другие матери — их умелые руки, их сочувственные слова, вселявшие бодрость и уверенность. И все равно даже теперь я задаю себе вопрос: не это ли толкнуло меня на стезю юриспруденции и в жестокий, грубый мир судебной практики?

В некоторых отношениях я так и не начала еще думать о себе как о незамужней женщине. Не то чтобы я ощущаю даже самую отдаленную связь с Чарли. Но я не могу с готовностью и охотой проникнуться духом борьбы и состязательности, который часто присущ женщинам, свободным от каких бы то ни было обязательств. В автобусе я часто езжу с молодыми образованными женщинами, которых объединяет одна общая особенность — все они одиноки. Как правило, они уделяют большое внимание различным деталям своей внешности: глаза и брови аккуратно подкрашены, волосы причесаны и опрысканы спреем со скульптурной точностью. Все идеально отглажено: каждый шов, каждая каемочка. Такие женщины, как правило, каждый день не меньше часа проводят в бутиках и во всех смыслах выставляют себя напоказ, как бы предлагают себя. Наблюдая за ними, я испытываю огромное облегчение, зная, что я к этому абсолютно непричастна. Но не потому, что дала какой-то обет, за который цепляюсь бессознательно, как за некий религиозный ритуал, за постулат, согласно которому о женщине нельзя судить по этим критериям. А потому что я нахожусь в другой стадии, в другом месте, на другом уровне, где твои связи известны, зафиксированы, где ты в отличие от этих девушек не атом, который жаждет стать частью молекулы. Покончив с Чарли, я тем не менее не спешу вернуться к прежнему опыту, словно это какая-то досадная зубная боль, которая, слава Богу, прошла и о ней можно не вспоминать.

Кроме того, оказалось, что такие понятия, как мать-одиночка и женщина, назначающая свидания, абсолютно несовместимы. Предположим, я захотела встретиться с мужчиной: как мне найти для этого время? Вечера и уик-энды я провожу с Никки. Больше я ей уделить не могу. Несколько не совсем удачных попыток отмечены печатью вины перед дочерью и не принесли мне особой радости и удовольствия. Жизнь без секса, на самом деле не так ужасна, как я себе представляла. Меня начинают посещать старомодные мысли — что половое воздержание женщинам дается легче, чем мужчинам. И все же бывают минуты, особенно в автобусе, когда я нередко нахожусь рядом с незнакомыми мужчинами, касаясь их своим телом, когда во мне возникает настолько сильное желание, что его можно сравнить со звучанием чистой и легкой музыкальной ноты.

— Давайте-ка лучше поговорим о завтрашнем дне, Мариэтта. Что там у нас с вызовами?

Она смотрит на монитор. Если мы начнем пораньше, скажем, в девять часов, у нас будет пара часов на заслушивание свидетельских показаний, прежде чем мне придется уйти для разбора различных текущих дел. Ходатайства об освобождении под залог и другие срочные вопросы я рассматриваю каждый день. А всякая мелочь, рутина — назначения наказаний, предъявления обвинения, заявления о признании вины без рассмотрения в суде, — все это планируется на вторник, на утро или на после обеда, так, чтобы в другие дни процессы могли идти, не тормозясь постоянными перерывами.

— Похоже, Мольто собирается запросить санкцию на содержание под стражей, — добавляет она, — той девчонки, которая должна была подбросить наркотики.

— Томми неплохо выступил для начала, — говорю я ей.

Мариэтта корчит недовольную мину.

— Томми не в вашем стиле?

— Он из тех парней, которые спотыкаются о собственные ноги. Как сегодня утром. Какую пользу ему это принесло?

Вне сомнения, она имеет в виду утечку в «Трибюн». Не просто низкий прием, но еще и глупый, поскольку легко он у меня не отделается. Очевидно, Мариэтта ни на секунду не поверила, что Томми не давал Дубински никакой информации.

— Кроме того… — продолжает она и тут же умолкает, посчитав преждевременным сообщать мне то, что собиралась сказать.

Мариэтта наделена редким профессиональным чутьем и осторожностью, несмотря на то что позволяет себе бесцеремонно вмешиваться в мою личную жизнь. Она никогда не высказывает мнение по делам, находящимся в стадии рассмотрения. Я прошу ее продолжать, однако даже тогда Мариэтта старается тщательно выбирать слова.

— Судья, он говорит, что этот парень пытался убить своего отца. Но разве не отец внес за Нила залог? Разве это не значится в судебном деле? Да, залоги вносят часто, однако разве был какой-то случай, когда отец заложил свой дом, чтобы собрать необходимую сумму? Вы можете вспомнить?

— Нет, такого на моей памяти пока не было.

— Какой смысл во всем этом, судья? — спрашивает Мариэтта. — Сын пытался убить его, а отец платит деньги, чтобы вызволить сына? Да люди в такой ситуации десять раз подумают! Парень убил свою мать, а отец выкупил его под залог в течение двадцати четырех часов. С какой стати?

Он думает, что Нил невиновен. Таков логический ответ, предполагаю я, однако оставляю эту мысль при себе и уклончиво отвечаю, что, возможно, мы услышим об этом от защиты.

— А что вы думаете о Хоби? — интересуюсь я. — Ловкий тип, не так ли?

— О, этому выжиге палец в рот не клади. Парень ушлый, сразу видно. Интересно получается, судья. Вы и с ним знакомы?

— Да, и с ним. — Я покачиваю головой, как бы удивляясь сама себе.

— Богатый парень, не так ли? — спрашивает Мариэтта.

— Хоби? Был богаче меня. — Богатство в понимании американцев — это когда у кого-то больше денег, чем у вас. — Его отец владел аптекой «Гарнис» на Университетском бульваре, которая до сих пор остается знаменитым местом встреч. Там стоит газетный киоск, где можно купить почти любое издание, а в наши дни добавился экспресс-бар.

— Сразу видно, — кивает Мариэтта, — сразу видно, черт возьми. Ноги даже не касаются земли. Расхаживает по залу суда как хозяин. «Как поживаешь, девочка?» — как будто ему действительно есть дело до того, как я поживаю. Думает, никто не замечает, как он балдеет, когда встает в суде и говорит, как белый.

А я думаю то же, что и всегда: «О Боже, если эти двое сцепятся, их не растащишь!»

— И его вы тоже много лет не видели, судья?

— Нет, вы же знаете, как устроен мир, Мариэтта. Как только расстаешься с парнем, постепенно перестаешь видеть и его друзей.

Секундная пауза.

— А почему именно вы с ним расстались, судья? Он дурно с вами поступил? Значит, что-то такое было, если вы не разговаривали с ним целых двадцать пять лет. — Ее взгляд с деланной озабоченностью устремляется на мерцающий экран в надежде, что я не замечу, как мы снова затронули любимую тему Мариэтты.

Боясь ее обидеть, я мотаю головой, что можно истолковать в любом смысле, однако от Мариэтты легко не отделаешься.

— А может, все было наоборот?

— Нет, Мариэтта. Вовсе нет. — Так ли? На мгновение меня охватывает страх, и холодеет сердце, пока прошлое не предстает передо мной вновь зримо и отчетливо. — Нет, все дело в том, Мариэтта, что Сет постепенно исчез из виду. А я вступила в Корпус мира. Последнее, что я слышала о нем, что его вроде бы похитили.

— Похитили? — Энни, которая только что вошла в канцелярию, испуганно вздрагивает и делает несколько шагов вперед. Ключи на ее широком черном поясе позвякивают.

— Да, похитили, — произносит Мариэтта и недоверчиво фыркает. — Судья, каждую пятницу вечером мне впаривают истории и похлеще этой.

— Здесь другой случай, Мариэтта. Мне толком ничего не известно.

Я смотрю на них с безнадежным видом, внезапно чувствуя себя беззащитной перед странной дугой, которую описала моя жизнь. Обе женщины, в немалой степени зависящие от моего настроения, внимательно всматриваются в меня.

«Время, — думаю я. — Мой Бог, время». И вслух произношу:

— Мы были молоды.


Содержание:
 0  Законы отцов наших The Laws of Our Fathers : Скотт Туроу  1  7 сентября 1995 г. Хардкор : Скотт Туроу
 2  12 сентября 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  3  14 сентября 1995 г. Сет : Скотт Туроу
 4  вы читаете: Часть 2 Свидетельские показания : Скотт Туроу  5  1969–1970 гг. Сет : Скотт Туроу
 6  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  8  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 10  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  12  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 14  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  16  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 18  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  20  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 22  4 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  24  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 26  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  28  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 30  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  32  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 34  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  36  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 38  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  40  Часть 3 Приговор : Скотт Туроу
 42  Сонни : Скотт Туроу  44  Сонни : Скотт Туроу
 46  Лето 1995 г. Нил : Скотт Туроу  48  Хардкор : Скотт Туроу
 50  2 апреля 1996 г. Сет : Скотт Туроу  52  j52.html
 54  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  56  Сет : Скотт Туроу
 58  Сет : Скотт Туроу  60  Сет : Скотт Туроу
 62  Эдгар : Скотт Туроу  64  Джун : Скотт Туроу
 66  4 апреля 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  68  j68.html
 69  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  70  Использовалась литература : Законы отцов наших The Laws of Our Fathers



 




sitemap