Детективы и Триллеры : Триллер : Сонни : Скотт Туроу

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  43  44  45  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  69  70

вы читаете книгу




Сонни

— Ну вот, мы опять все вместе, — говорит Хоби, и его глаза иронически поблескивают, когда он обводит взглядом старый обеденный стол из красного дерева, за которым сидят Сонни, Никки, Люси, Сет и Сара.

Гости уже разошлись. Кое-кто, возможно, еще заглянет чуть позже, но, памятуя о том, что покойный в течение всей своей жизни в Америке не слишком стремился обзаводиться близкими друзьями и знакомыми, семья решила, что на этом официальная часть поминок и закончится. Самолет Люси улетал в Сиэтл поздно вечером. На столе стояли тарелки с едой, купленной в китайском ресторанчике. «Пища еврейской боли», как выражается Сет, одна из тех его шуток, смысл которой до Сонни не доходит. По всей гостиной распространяются ароматы восточных пряностей и слегка пригоревшего растительного масла.

«И как только можно было успеть проголодаться?» — удивляется Сонни. Эти евреи ничем не отличаются от поляков. Тоже не дураки поесть. Им только дай повод, и будут жевать с утра до вечера.

Огромный заряд нервной энергии, израсходованный утром, и общение с гостями днем вызвали прилив аппетита. Все жадно накинулись на еду, накладывая ее на бумажные тарелки из пластиковых контейнеров-коробок, стоящих тут же на столе. Между ними стоят большие запотевшие пластиковые бутылки с газированной водой, с вмятинами от пальцев. Никки откусывает кончик пирожка с яйцом и рисом и, прожевав кусок, с недовольной миной кладет пирожок на стол. Затем прячет руки в рукава, всунув между пальцами пару зубочисток, и бегает вокруг стола, уверяя всех, что это ее пальцы.

Сонни сидит рядом с Сарой, обсуждая ее планы на следующий год. Прежде чем окончательный выбор Сонни пал на юриспруденцию, она сама некоторое время работала в школе и теперь делится своим опытом. Пока она изучала теорию, все было чудесно. Но затем наступил тот первый день, когда она, переступив порог классной комнаты, оказалась одна против тридцати восьми учеников третьего класса. Семейные и прочие неурядицы оставили свои печати на их лицах столь же явственно, как если бы это были боевые шрамы. Теперь Сонни со смехом вспоминает о том, как она намучилась с одной восьмилетней девочкой, у которой были различные отклонения в поведении.

— Я возненавидела ее, и не потому, что она была неуправляема. Больше всего она доводила меня тем, что ела цветные мелки. Откусывала кусочки и глотала. А у нас этих мелков почему-то вечно не хватало, и она поедала все хорошие цвета. К концу учебного года остались только черные и белые.

Слушая свою мать, Никки на минуту представляет себе девочку, поедающую мел, и ей становится весело. Однако ненадолго. Вскоре она начинает хныкать и дергать Сонни за рукав.

— Мне скучно, — стонет она.

Эти стенания стали настойчивее с тех пор, как Никки увидела в кабинете покойного мистера Вейсмана черно-белый телевизор, который Сонни не разрешает ей включить. Горестно вздыхая, Сонни тут же в гостиной достает из ранца Никки маркеры и книжки, которые та брала с собой в детский сад. Они вместе читают «Маугли», а затем берут раскраски и начинают раскрашивать. Никки, капризно надув губы, говорит, что справится и без помощи матери, и та возвращается к столу в тот момент, когда Сет и Люси хвалят друзей Сары, особенно выделяя их доброту, отзывчивость и зрелость.

— Я бы на твоем месте совсем не удивлялась этому, — говорит Сара. — Ведь мы как раз в том возрасте, в каком были вы четверо, когда началась ваша дружба.

Наступает тишина, которая нарушается дружным смехом, когда Сет неожиданно икает и разводит руками.

— Так, значит, вот чем вы занимались, когда собирались вместе? — спрашивает Сара. — Ели китайские блюда и рассказывали клевые истории с приколами?

— Мы пили вино и слушали твоего отца, — говорит Хоби.

Сара хочет знать, что именно слушали. Люси пускается в подробные объяснения насчет научно-фантастических новелл Сета, которые тот когда-то сочинял.

— Прикольно, — говорит она. — А почему же ты перестал их сочинять, папа?

— Кто сказал, что я перестал? Да в моем компьютере их полно.

— Я этого не знала, — говорит Люси.

Ее слова успокаивают Сонни, которая тоже не имела об этом ни малейшего представления.

— Всякий раз, когда я, работая над колонкой, натыкаюсь на препятствие — ну, например, ничего не идет в голову, хоть ты плачь, — я начинаю придумывать разные небылицы. Тем более что на фронте научной фантастики сейчас затишье. Генная инженерия. Компьютерная наука. Всем этим странным маленьким мыслям нет конца.

— Например? Давай. Расскажи мне хоть одну такую историю. — Сара кладет руку на руку отца.

— Да это так, глупости. Нечто вроде тематических притчей. Я даже не знаю, как их лучше назвать.

— Давай же начинай, — требует Хоби. — Пусть Сара убедится, что ее отец может дать фору самому Клиффорду Саймаку. Готов держать пари, у тебя есть такие крутые вещицы, от которых глаза на лоб полезут. Только не отнекивайся, я тебя знаю. А черные в твоих произведениях тоже фигурируют?

— Естественно. Я никого не щажу.

— Ясно. — Хоби выбрасывает свои длинные руки вперед и затем складывает их на груди. — А ну-ка попробуй!

Незримый дух старинного соперничества. Минут за десять до этого Хоби подтрунивал над жидкой бородкой Сета. Сет продолжает упрямиться и сдается лишь под одновременным натиском Люси и Сонни. Он откидывается на спинку стула и кладет руки на стол. Даже Никки решает последовать примеру прочих и, подойдя к Сонни, забирается к ней на колени.

— Скоро, — говорит он, как всегда начинались его рассказы, — во всяком случае, в недалеком будущем, как всем нам хорошо известно, клонирование станет реальным фактом. Из одной клетки — то ли из перхоти, то ли из обрезка ногтя — можно будет создать целое существо. Когда на эту тему размышляют писатели, они говорят о клонировании выдающихся личностей, например, о целой лиге Майклов Джорданов или Де Кунингов. Однако я полагаю, что люди будут больше всего заинтересованы в клонировании самих себя. Мы станем похожими на червяков или бабочек, воспроизводя самих себя в бесконечном ряду. Вы станете родителем самого себя. У ребенка не будет ваших ночных кошмаров и галлюцинаций, но во всем остальном он будет таким же: он будет иметь абсолютно такую же внешность и ваши идиотские вкусы, например, пристрастие к персиковому мороженому, и, к сожалению, те же генетические дефекты.

— Такие, как лысина? — спрашивает Сара.

За столом раздается взрыв смеха. Сидящая на коленях у матери Никки тоже заливается смехом, просто так, за компанию.

— Ну а дальше, что же дальше? — спрашивает Сара. — Начало прикольное. Я хочу послушать еще.

— Ладно, — отвечает Сет. — Конечно, не трудно предсказать, что на следующем этапе люди захотят улучшить свои копии путем генной инженерии. Они не захотят, чтобы их ребенок развивался, скажем, односторонне, как они. И родители скажут: он будет как мы, но с музыкальными способностями моего дедушки и математическими — моей матери. И с другой стороны, станет возможным отремонтировать плохие гены. Никому не нужна раковая клетка, например. Разумеется, существует потенциальная опасность злоупотреблений. Кое-кто может начать ужасные эксперименты. Создавать Гитлеров из своих собственных ДНК. И поэтому вся работа по подбору генов и их ремонту производится под контролем Администрации биомедицинской генной инженерии, которая будет рассматривать все просьбы о генетических изменениях.

И вот отсюда и начинается наша история.

Практически все афроамериканцы носят в себе белые гены. Это досталось нам в наследие от рабства. Вскоре после того, как была учреждена АБГИ, пошли слухи, что некоторое количество черных родителей подало заявления о желании иметь белых детей. В стране невероятное возбуждение. Расисты не хотят, чтобы черные прошли через эту лазейку, несмотря на то что они будут белыми во всех смыслах. В то же время многие афроамериканцы считают, что эти родители поворачиваются спиной к их наследию. Некоторые белые лидеры из числа тех, что обычно пользуются репутацией прогрессивных, призывают всех афроамериканцев сделать этот шаг и, таким образом, в течение жизни одного поколения покончить с расовой проблемой, разделяющей нацию. Черные в своем большинстве относятся к этому резко отрицательно, как, впрочем, и многие белые. Часть белых в пику этой инициативе обращаются в АБГИ с заявлениями, в которых выражается желание иметь детей с черным цветом кожи. На конгресс оказывается давление с целью предотвратить скрещивание рас. Принимается закон, однако Верховный суд выносит постановление о его неконституционности, подчеркивая, что конституция гарантирует американцам право иметь любой цвет кожи по своему усмотрению. Наступает кризис. Нация раскалывается. Здание Администрации биомедицинской генной инженерии подвергается нападению и разграблению. Имена черных родителей, подавших заявления, предаются гласности. Озверевшие расисты линчуют четверых из них. В лабораториях, где производятся генные изменения, устраиваются диверсии. Вспыхивает гражданская война. Белые расисты сражаются бок о бок с мусульманскими экстремистами. Города окутаны дымом пожарищ. — Сет щелкает пальцами. — Ужасная сцена. Верно? — спрашивает он.

Наступает продолжительное молчание.

— Те истории, что ты сочинял раньше, мне нравились гораздо больше, — говорит Сонни.

— Дядя Хоби прав, — произносит Сара. — Ты слишком лихо закрутил. У тебя мрачный, пессимистический взгляд на будущее.

— Эй, — говорит Сет, — вы, ребята, сами напросились.

— От такого рассказа опускаются руки, Сет, — укоряет его Сонни. — Он провокационный.

Хоби, почесывая в задумчивости бороду, говорит:

— А я думаю, что в рассказе нет ничего плохого. С точки зрения развития науки и общества все это может оказаться очень даже реальным.

— Вот он, мой приятель, — говорит Сет.

— Господи! — отзывается Люси. — Вы оба никак не можете взять в толк, что у других людей могут быть иные вкусы. Это страшный рассказ.

— Ясное дело, — соглашается Хоби. — Зато правдивый. Дело в том, что никто в нашей стране — ни белый, ни черный — не может определить своего отношения к этому различию. Здесь уйма белых, может быть, даже большинство, которые говорят себе, что для них цвет кожи не имеет никакого значения. Хорошо, все вроде бы о'кей, но дайте им в соседи какого-нибудь приличного черного из тех, что постоянно мелькают на телеэкране — Клинта Хакстебла, Вупи Голдберг или Майкла Джордана, — ну, то есть тех, кто ведет такой же образ жизни, правильно говорит по-английски. Однако кто бы это ни был, ты не смей жениться на моей дочери, потому что мне не нужны темнокожие внуки. То есть положение не стало лучше ни на чуточку. Мы все гордимся тем, что мы разные, мы хотим быть другими, но только не тогда, когда нам об этом говорят белые. Пусть никто не приводит тут количество черных игроков в НБА. Потому что тогда мы чувствуем, что это проклятие, словно эта разница попадает с кожи прямиком в душу, пронзая ее. В нас все перепуталось, мы все в тенетах и лучше не становимся, нет.

Люси смотрит на Сонни и произносит:

— Они оба думают, что мы обречены.

— Не обречены, — возражает Сет. — Но мы очень глубоко увязли в трясине. Очень глубоко. — Люси корчит удивленную гримасу, и Сет повторяет: — Очень глубоко.

Люси, по-прежнему в узком черном платье, нервно одергивает рукав и всем телом подается к Сету.

— Я не хочу это слушать. Тем более в такой день, как сегодня. Не хочу слышать этих размышлений: что жизнь в городах превратится в кошмар. Улицы окончательно перейдут во власть хулиганов, вооруженные банды будут воевать с гражданским ополчением, а мы будем прятаться и от тех и от других.

— Так, может быть, тебе стоит съездить на Грей-стрит, Люси, или посидеть денек рядом с Сонни и послушать те дела, которые ей приходится разбирать ежедневно, — говорит Сет.

Сонни бросает на него суровый взгляд, и ее губы беззвучно произносят:

— Не впутывай меня в этот спор.

— Это же не улица с односторонним движением, Сет, — продолжает Люси. — Почему ты не хочешь этого видеть? Много лет назад ты решил внести свой вклад в улучшение жизни. И она, эта жизнь, то есть отношения между людьми, действительно стала лучше. Мы — все мы в этой стране — сделали огромный прорыв. Почему об этом никто никогда не говорит? Почему никто хотя бы минуту не порадуется достигнутому? Назови мне другой век, когда было бы столь же много выступлений против разного рода тирании, которой одни человеческие существа подвергали других.

Она наклонилась над столом. В ее позе мольба. Сонни видит, что она вот-вот расплачется. Это суть того, что Люси может предложить Сету. Кем он был и к чему он стремится, если он опять возродит в себе свою отвагу и свою веру. Эта сцена заключает в себе слишком много интимного, и Сонни чувствует себя очень неловко, став ее свидетельницей. Никки перебралась на колени к Сету, сказав, что скоро вернется.

Сонни направляется на кухню, где достает из сильно гремящего холодильника «Шельвадор», которому уже лет сорок как минимум, бутылку родниковой воды. Вся кухня — памятник старины. Пластик на белых шкафах и полках покоробился, так же как и черно-белый линолеум на полу. Сонни находит стакан из тех, что в продовольственных магазинах дают бесплатно — Сет, оказывается, не врал, когда говорил об этом, — и, наполнив его доверху, выпивает залпом.

«Кто сказал, что мы можем выразить наши чувства словами?» — думает Сонни. Это старая загадка, оставшаяся из прошлой жизни философа в Миллер-Дэмоне. То смутное возбуждение, ощущение, словно кто-то запустил руку в твое сердце и ищет что-то там, перебирая пальцами. Оно существует само по себе — это то, что есть: сосредоточение дня, жизни, и все это абсолютно уникально. Кто имеет право называть это любым известным словом, будь то «любовь», «жалость», «боль»?

Из столовой слышится гулкий голос Хоби. Он рассказывает об одном происшествии, которое произошло с ним много лет назад во время празднования Дня независимости, четвертого июля. Тогда он еще жил со второй женой. Несколько секунд спустя в кухню заглядывает Сет, просовывая голову через дверной порог.

— Не убивай меня, хорошо? Я все-таки включил Никки телевизор.

— Вот это да, Сет! Как прикольно! Здесь же нет цвета.

Сонни слегка улыбается ему в ответ. Она все время твердит Сету, что он должен научиться говорить Никки «нет», перестать изображать из себя потакающую тетушку. Однако затевать спор по этому поводу сейчас нет никакого смысла.

— В чем дело? — Он переступает порог. — Тебя расстроила моя история?

— Надо думать. Нам о многом нужно поговорить. Для всех нас сегодня день был трудным.

Сет оглядывается, а затем быстро делает несколько шагов по кухне и сжимает Сонни в объятиях. Он спрашивает, все ли в порядке. Сонни не отвечает, а просто приникает к нему. Они стоят рядом с окном, которое до сих пор открыто, несмотря на вечернюю прохладу, становящуюся все ощутимее. Его открыли специально, чтобы проветрить дом, когда здесь было много гостей. Время от времени в окно врывается ветер, донося мяуканье кота, который, судя по дикому реву, давно уже не знает, куда ему деть свою мужскую силу. Весенний воздух, звуки пробуждающейся природы, требующей оплодотворения, вызвали в Сонни к жизни первый, пока еще слабый импульс зова плоти.

Несмотря на всю неопределенность отношений между ними, моменты интимной близости приносили обоим огромное удовлетворение. Она уже переживала это и раньше с парой других мужчин, одним из них был Чарли, — когда ты уходишь в секс с головой: великий секс начинает казаться центром мира. Все другие связи ослабевают и отдаляются. В этот последний час суток, когда Никки уже в постели, Сонни обращается к Сету, как прежде обращалась к самой себе. Он приносит ей стакан вина. Они пьют. Они занимаются любовью. Иногда это продолжается долго. Затем он на время уходит из нее и начинает ласкать ее. Ласкает лодыжки, икры, колени и потом опять ложится на нее сверху, весь пропитанный запахом ее тела. По мере того как уходят минуты, Сонни кажется, что они проникают все глубже и глубже друг в друга. Переплетенные пальцы. Точки возбуждения. Вершина экстаза, сопровождаемая приглушенным криком, непроизвольно вырывающимся у нее из горла. Словно они близнецы, разделившиеся половинки, в которых оживает память о том, что они вышли из одного и того же ядра. Нахлынувшие воспоминания будоражат ее, поднимая бурю чувств. Она возненавидит себя, если сейчас расплачется.

— Как ты? — спрашивает она.

— Трудно сказать, — отвечает он. — Такое чувство, словно внутри комок льда, который никак не может растаять.

— Вчера вечером я чуть было не написала тебе письмо.

— Вот как? И что за письмо? Признание в любви?

Сет слегка отстраняется от нее, и на его лице появляется озорная улыбка. Вечные шутки. Не слишком удачная попытка уйти от действительности.

— Нет, это были соболезнования, Сет.

— О!

— И я порвала письмо потому, что не знала, что сказать.

— Я не уверен, что и у меня нашлись бы нужные слова.

— Нет, я имею в виду нас. Я не знала, что сказать о нас. Я не знала, в какой роли буду выступать, утешая тебя завтра или послезавтра, или по какому праву.

— О! — Сет отпускает ее. — Значит, об этом мы должны поговорить?

У него такой невинный вид, что Сонни с трудом подавляет в себе желание ущипнуть его. Его выдают глаза, водянистые от страха.

— Сейчас, наверное, не самое подходящее время.

Он оглядывается на столовую. Хоби рассказывает о бенгальских огнях, подражая голосу своей жены Халиды, когда та умоляла его не зажигать их рядом с девочками. Хоби — способный пародист. Люси и Сара заходятся смехом.

— Продолжай, — говорит Сет. — Это волнует тебя. Давай выкладывай, что у тебя накипело на душе.

— Ладно, Сет. Я уже все сказала. Что ты будешь делать, ну, скажем, завтра? Ты остаешься? Или уходишь?

— Завтра? Послушай, ты же знаешь, что я уже две недели обещаю Морицу приехать в Сиэтл, чтобы встретиться с людьми из «Пи-Ай» лицом к лицу. Я ведь сказал, что уеду сразу же после похорон. И ты это знаешь. Ну и вдобавок Пасха на носу. Сара хочет провести ее с Люси. Она интересовалась моими планами, потому что хочет, чтобы этот праздник, который она считает семейным, мы провели вместе. Я скорее всего вылетаю завтра.

— А потом? Как долго ты там пробудешь?

У Сета чуть-чуть отвисает нижняя челюсть. С понурым видом он приваливается к старому кухонному столу, покрытому черным линолеумом, закрепленным по краям стальной окантовкой.

— Я имею право задать такой вопрос, Сет, ты не считаешь?

— Разумеется, — отвечает он, однако почему-то отводит глаза. — Послушай, если уж на то пошло, я должен выразиться прямо. Я знаю, что у нас все получится. Только я хочу быть уверенным, что ты отдаешь себе отчет, что дело не только во мне. Ты это понимаешь?

За те два года, которые Сонни прожила без Чарли, она, похоже, совсем забыла о его главных претензиях и обидах. Он утверждал, что в душе она холодна как лед и скользкая, как налим. В приступе злости Чарли написал стихотворение: «У всех людей сердца из четырех камер, а у тебя три для самой себя». Эти строки сразили Сонни, а затем она заставила себя забыть о них, и вроде бы ей это удалось, но теперь Сет начал осторожно намекать в том же духе.

— Я это знаю, — ответила она.

— Потому что, — говорит он, — есть область, в которой мы не продвинулись ни на шаг с прошлого декабря, когда ты назвала это романтической любовью подростков. Что-то вроде того. Точно не помню. Есть уровень, на котором ты мне не доверяешь. Или не воспринимаешь меня серьезно.

— Я воспринимаю тебя серьезно, Сет. Просто я боюсь.

— Чего?

— Не знаю. Трудно выразить это словами.

Он начинает перечислять ее возможные страхи, и каждый раз она отвечает «нет». Она не боится, что ей станет больно или что ее опять бросят. Не боится даже депрессии, которая с каждым разом угнетает ее все сильнее.

— Так что же тогда?

Прохладный воздух струится из форточки прямо в спину Сонни. Она зябнет и засовывает руки под мышки. Яркий свет кухонного светильника режет глаза.

— Сет, я не знаю. Я слышу, как Хоби время от времени называет тебя Прустом, и содрогаюсь. Это пугает меня. Ты помнишь все об однокашниках по колледжу, все, до мельчайших деталей. Ты все еще точишь зуб на Лойелла Эдгара за то, что он сделал тебе двадцать пять лет назад, словно все случилось только вчера. Я не могу не думать, что по этой же причине ты опять здесь со мной, пытаясь начать с того места в наших отношениях, где они прервались.

— А какова причина? Я что-то не улавливаю.

— Меня страшит то, что скрывается за всем этим. Сет, ты пытался вычислить, как тебе будет лучше. Каким образом ты обретешь большее счастье. Если бы ты остался со мной, если бы ты рассчитался с Эдгаром, сложилась бы твоя жизнь по-другому? Появилось бы у тебя ощущение более полной удовлетворенности в жизни? Достигнутой грандиозной цели? Сложилась бы она, если бы ты был круче или удачливее? Сложилась бы она, если бы Исаак не должен был умереть?

Сонни умолкает на секунду, чтобы посмотреть, не зашла ли слишком далеко. Глаза Сета потухли и налились какой-то свинцовой серостью. Нижняя челюсть слегка задвигалась. Однако пока еще у него хватает выдержки выслушивать все эти неприятные вещи.

— Вот почему я боюсь, — говорит она. — Потому что в конце концов, Сет, рано или поздно тебе придется решать: ты увидишь то, что должен видеть каждый. Ты скажешь: «Я не могу пренебрежительно относиться к той жизни, которой я до сих пор жил. Я не могу притворяться, что у меня нет этих связей. У меня могла бы быть другая жизнь, но у меня ее не было». Я думаю, что эти мысли приходят тебе в голову именно сейчас.

— Послушай, — говорит Сет, его голос прерывается. Он стоит в одной белой рубашке, без пиджака. Ему тоже зябко, и он скрестил на груди руки. — Это очень сложный вопрос. Не обсудить ли нам его как-нибудь в другой раз? Почему бы тебе сейчас не отвезти Никки домой? А как только мы тут закончим, я сразу же примчусь.

Он подходит к Сонни, закрывая спиной окно, и она ощущает, как ее ноги обдает теплым воздухом, устремившимся из коридора. Однако еще больше тепла исходит от его тела. Он хочет близости с ней, отдается эхом в ее сердце. Когда вся эта боль перегорит, когда этот пыл переплавится в движение, контакт, удовольствие и связь, оставляя после себя нечто. Когда утром он уйдет, останется волна нежности и боли, которая еще долго будет напоминать о нем.

— Мы еще поговорим, ладно?

— А как же.

В столовой гулко бухает голос Хоби:

— И вот я зажигаю первую искрящуюся штуковину, и она начинает крутиться, разбрасывая вокруг искры и всякую там хрень, и вдруг закатывается прямо под мою машину, мой новенький «Мерседес-560», и я клянусь Богом, клянусь, вся эта долбаная машина вспыхивает, как молния. Можно было подумать, что за рулем сидел сам Господь Бог.

Из столовой доносится смех Люси и Сары. Мать и дочь смеются совершенно одинаково, на одной и той же очень высокой ноте. Смех Хоби походит скорее на хрюканье, которое быстро прекращается.

— Забавная история, — говорит Люси.

— Истерическая, — поправляет ее Сара. — Было бы гораздо забавнее, если бы такое произошло в действительности.

Сонни внимательно смотрит на Сета, размышляя о том, насколько они разные, эти двое друзей. Никто — ни Сет, ни она, — похоже, пока не испытывает желание сдвинуться с места.

— Послушай, — говорит он снова, — я не хочу спорить с тобой насчет того, права ты или нет. Потому что кое в чем ты права. Я даже уверен. И должен как следует поразмыслить об этом. Однако в твоих словах проступает элемент самореализации. Ты используешь то, что, как тебе кажется, ты видишь во мне, как предлог, чтобы избежать разговора о себе. Конечно, это очень хорошо и даже замечательно, что ты беспокоишься по поводу преходящего характера моих жизненных установок. Мне это по душе. Однако я не уверен, что все обстоит так, как ты думаешь. В самом деле, Сонни. Подумай, о чем ты толкуешь. Тебя волнует то, что я собираюсь делать. Однако в действительности ты ни разу не попросила меня вернуться сюда на следующей неделе и не сказала мне ничего насчет того, как мы будем жить, если я вернусь. Я несколько месяцев потратил на поиски волшебного слова, которое заставило бы тебя сделать шаг навстречу. Я сделал все, что мог. Я весь твой.

— Сет, я — та, кто я есть. Ты это знаешь. Я не собираюсь писать тебе любовные письма.

— И я принимаю это. Пусть и с большой неохотой. Однако у меня есть право на нечто большее. Это же так просто. И теперь, если я позвоню тебе из Сиэтла, если я скажу: «Я остаюсь здесь» или «Я не вернусь», — вот только тогда мне станут ясны твои истинные чувства ко мне.

— Бог мой, Сет, а что, по-твоему, я должна испытывать к тебе?

— По-моему? Я бы хотел, чтобы ты почувствовала себя опустошенной. Я хотел бы, чтобы ты почувствовала себя оторванной от того, что было для тебя жизненно важным.

Из столовой доносятся звуки отодвигаемых стульев, шарканье подошв. Голоса приближаются. Очевидно, убирают посуду, догадывается Сонни. Она стоит, не в силах сдвинуться с места, словно загипнотизированная взглядом Сета. Его светлые глаза под очень тонкими бровями пронизывают ее насквозь. Сонни понимает, что сама напросилась.

И сейчас она осознает: придется смириться с тем, что она, жившая до этого всю жизнь в скорлупе, созданной ею самой и защищавшей ее от буйных и стремительных ветров, теперь должна будет расстаться с этой уютной оболочкой. Однако существо, которое выйдет из нее, будет незнакомо не только другим, но и ей самой.

— И знаешь, чего я боюсь больше всего, Сонни? Того, что в глубине души ты будешь рада, если тебе удастся избежать всего этого, если тебя оставят в покое. Боюсь, что ты почувствуешь огромное облегчение.


Содержание:
 0  Законы отцов наших The Laws of Our Fathers : Скотт Туроу  1  7 сентября 1995 г. Хардкор : Скотт Туроу
 2  12 сентября 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  4  Часть 2 Свидетельские показания : Скотт Туроу
 6  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  8  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 10  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  12  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 14  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  16  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 18  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  20  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 22  4 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  24  5 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 26  6 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  28  7 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 30  8 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу  32  9 декабря 1995 г. Сонни : Скотт Туроу
 34  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  36  4 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу
 38  5 мая 1970 г. Сет : Скотт Туроу  40  Часть 3 Приговор : Скотт Туроу
 42  Сонни : Скотт Туроу  43  Сет : Скотт Туроу
 44  вы читаете: Сонни : Скотт Туроу  45  Сет : Скотт Туроу
 46  Лето 1995 г. Нил : Скотт Туроу  48  Хардкор : Скотт Туроу
 50  2 апреля 1996 г. Сет : Скотт Туроу  52  j52.html
 54  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  56  Сет : Скотт Туроу
 58  Сет : Скотт Туроу  60  Сет : Скотт Туроу
 62  Эдгар : Скотт Туроу  64  Джун : Скотт Туроу
 66  4 апреля 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  68  j68.html
 69  1 сентября 1996 г. Сонни : Скотт Туроу  70  Использовалась литература : Законы отцов наших The Laws of Our Fathers



 




sitemap