Детективы и Триллеры : Триллер : И только потом пожалели : Дональд Уэстлейк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Сложная интрига, сложные, противоречивые герои известного американского автора детективов держат читателя в постоянном напряжении. Из клиники сбегает опасный и очень хитрый сумасшедший, что приводит к серии кровавых убийств.

Если бы сумасшедший пришел в эту комнату с палкой в руке, то вызвал бы у нас чувство жалости. Но все же самым первым нашим побуждением было бы позаботиться о собственной безопасности. Сначала мы вышибли бы из него дух и только потом пожалели. Сэмюэл Джонсон

Глава 1

Сумасшедший прильнул к склону холма, темнота служила хорошим укрытием. Он видел, как огни фар пересекали окутанную ночью низину — кругляши белого света. Только красная мигалка полицейской машины оставалась неподвижной. “Скорая помощь” уже отправилась восвояси, затор рассосался, но полицейская машина все еще оставалась на месте. Крутой склон холма скрывался под пушистой весенней травой. Внизу темнели громады деревьев, но здесь росла только трава. Мягкая и влажная почва.

Наступила ночь новолуния, и небо находилось в безраздельной власти звезд. Сумасшедший, прижавшийся к склону, больше напоминал небольшой холмик. Он вцепился пальцами в землю, внимательно разглядывая все вокруг. Рядом с ним валялся чемодан.

Там, внизу за деревьями, он видел зажженные фары стремительно мчащихся автомобилей. Сумасшедший ждал, когда уберется прочь и машина с красной мигалкой, ведь только тогда можно будет уйти. Но полицейские, казалось, решили остаться здесь навсегда.

И вот появились новые мигалки, словно образовавшиеся из света фар. Сумасшедший отпрянул, потерял равновесие и чуть не скатился по склону, но все же с ненавистью продолжал рассматривать вращающиеся красные огни. Еще три, и все остановились возле первого. Неясные тени людей скользили между ними, появился свет иного происхождения. Узкие лучики в темноте. Фонарики. Люди с фонариками направились к холму, тщательно все прочесывая. Они потерялись из виду, и только огоньки фонарей периодически появлялись, словно болотные духи, указывая на их ПРИСУТСТВИЕ. Они БЫЛИ.

Они приехали за ним.

Сумасшедший прижал к земле пылающий жаром лоб, упершись головой во влажный прохладный дерн. В душе оставалось только отчаяние, ведь он совсем недавно вырвался на свободу, и вот, до наступления полуночи, его снова собираются схватить. В наказание за побег они заставят его орать от боли, пропишут шокотерапию на каждый день — ежедневная смерть и возрождение, конвульсии и судороги под пристальным взглядом голубых глаз доктора Чакса. В действительности не было никакого доктора Чакса, но все они были Чаксами — у всех безжалостные голубые глаза и вкрадчиво-предательские голоса. И все они твердили во время пыток, что все делают только для его пользы. Именно поэтому сумасшедший и придумал такое имя — доктор Чакс. Оно было одно на всех.

Сквозь прохладный воздух до него доносились голоса. Горячий лоб охлаждался во влажном дерне. Голоса продолжали доноситься вместе со звуками движения людей, пробирающихся сквозь заросли к вершине холма.

Сумасшедший поднял голову. Он смотрел вперед, на черные переплетения деревьев. Его глаза слегка отсвечивали в свете звезд.

Он ни за что не вернется к доктору Чаксу. НИКОГДА.

Сумасшедший подогнул левую ногу, потом правую. Вытянул руки вперед. И пополз на четвереньках к вершине холма. Затем он поднялся и неуверенно шагнул вперед, рискуя скатиться вниз, к мелькающим фонарям среди деревьев. И вдруг вспомнил о чемодане, оставшемся сзади. Сумасшедший мотнул головой, ворча и гримасничая. Нужно возвращаться. Обойтись без чемодана невозможно.

Сумасшедший вернулся и схватил чемодан. Взглянул вниз и увидел, что лучи фонариков скачут совсем близко. Из глубины горла вырвалось рычание. (Он не разговаривал с докторами и другими пациентами, а с кем еще можно поговорить? Сумасшедший разговаривал сам с собой, но все больше молча, это был внутренний диалог, наружу прорывались только стоны и ворчанье. Такое бывает у людей, живущих в одиночестве. Это вовсе не являлось признаком сумасшествия, просто было следствием отчужденности.) Словно покалеченный паук, сумасшедший взбирался вверх по склону, волоча чемодан. Он пыхтел, стараясь двигаться как можно быстрее, но четыре года сидячей жизни в сумасшедшем доме мало способствовали хорошей физической форме.

Сумасшедший не замедлил движения, когда достиг рощи, он проталкивался сквозь деревья, хватаясь за стволы и кусты левой рукой. Чемодан волочился по земле, подскакивая на рытвинах. Местность вокруг уже не напоминала равнину, утыканная валунами и пересеченная толстыми корнями, она практически не давала возможности нормально идти. За спиной по-прежнему маячил доктор Чакс, заставляя сумасшедшего карабкаться вперед. Белый плащ диктора развевался подобно мантии, и Чаксу не мешал чемодан, ему не приходилось ползти на четвереньках. Но даже такие преимущества не позволяли ему схватить беглеца.

Левая рука сумасшедшего вцепилась в гладкий ствол дерева, он издал испуганный возглас и подтянул тело вперед, скребя ступнями по каменистой почве.

Забор, какой-то забор. Ничего не разобрать, очень темно. Но впереди было что-то серое, как будто за забором находилось поле.

У забора было две перекладины, одна в двух футах над землей, вторая на два фута выше первой. Сумасшедший протолкнул под нижней чемодан, затем сам протиснулся между перекладинами, встав в полный рост на другой стороне.

Теперь он стоял на гравии, рядом со стоянкой, где автомобилей сейчас не было. Неудивительно, сегодня в ночь с воскресенья на понедельник здесь и не должно было никого быть, полицейские и влюбленные приезжали сюда только на уик-энд.

Бегство стало смыслом его жизни, но не хватало дыхания, сильно кололо в боку. Сумасшедший прислонился к забору, пытаясь восстановить дыхание и избавиться от боли, прислушиваясь к шуму погони. Но преследователи остались далеко позади, обшаривая все трещины и кусты, даже света фонарей не было видно.

Когда боль поутихла и восстановилось дыхание, сумасшедший выпрямился и пошел прочь. Под ногами похрустывал гравий, когда безумец с чемоданом пробирался по темной дороге. Лишь слабый отсвет белой разметки подтверждал, что он идет правильно. Сумасшедший остановился на какое-то время, размышляя.

Скорее всего, нужно идти вверх. Но ОНИ только этого и ждут, а он их обманет. Он пойдет по дороге, но только вниз.

Сумасшедший уже не чувствовал необходимости в прежней поспешности. Он опередил преследователей и обвел их вокруг пальца. Теперь сумасшедший прогуливался вниз по дороге, придерживаясь двойной белой линии разметки. Главное — никакого встречного движения, дорога словно вымерла.

Он шел уже двадцать минут, когда наткнулся на дом с гаражом. В гараже мелькали световые блики, но, присмотревшись, можно было понять, что это всего лишь светящиеся часы, сам гараж закрыт. Все остальное вокруг погрузилось во тьму, даже большая вывеска не светилась.

Дом располагался за гаражом, старая бревенчатая развалюха с тускло пробивающимся сквозь окна первого этажа светом. Наверное, люди, жившие в доме, и являлись владельцами гаража.

Сумасшедший направился прямо к дому. Светящиеся часы показывали пять минут первого. Они слегка освещали сумасшедшего, когда он пробирался к дому. Теперь можно было рассмотреть и темный серый костюм, старый, измятый и бесформенный. Пиджак явно попал к нему с чужого плеча, на что указывали слишком короткие рукава. На голове — помятая шляпа, которая могла украсить собой любую мусорную свалку. Сумасшедший подобрал ее рядом с дорогой во время побега — она явно не соответствовала своими широкими полями последним требованиям моды, за что и была безжалостно выброшена. Чемодан, заставлявший хозяина, словно ядро каторжника, ковылять по дороге, оказался объемным и черным, стянутым кожаными ремешками. Чемодан — водителя, имевшего неосторожность подвезти случайного попутчика, шляпа — со свалки, костюм — из подвала сумасшедшего дома.

От дороги к дому вели неровные ступеньки из черепицы.

Сумасшедший оставил чемодан у крыльца и бесшумно поднялся на веранду, пробираясь к ближайшему окну. Он заглянул в дом и увидел старика, спавшего в кресле. Само кресло, особенно его чехол, представляло собой странное произведение искусства, украшенное белыми цветами. На старике была фланелевая рубаха с закатанными рукавами, серые рабочие брюки и черные шерстяные носки.

В комнате оказалось два источника света. Настольная лампа на цилиндрическом столе рядом со спящим и телевизор, в котором мелькала реклама.

Сумасшедший осмотрел комнату и убедился, что старик в доме один.

Сумасшедший съежился на веранде. Что же делать? Ему нужно укрытие, место, где можно переночевать. Но это должно быть помещение, куда не додумаются заглянуть ищейки. Таким местом мог стать этот дом.

Сумасшедший застонал, мотая головой. Настроение у него было самое отвратительное из-за людей, оказавшихся настолько испорченными, чтобы заставить его прибегнуть к подобным мерам.

Ах, если бы люди были хорошими, насколько прекрасной оказалась бы жизнь! Но доктор Чакс постриг всех под одну гребенку — лживые голоса и бесчеловечные голубые глаза. Они МОГУТ вести себя дружелюбно, вызывать симпатию — но это все вранье! Только повернись к ним спиной, и они сразу же тебя предадут.

Сумасшедший опустился на корточки и прислонился спиной к деревянной стене. Все, чего он хотел бы, так это постучать и сказать старику: “Простите меня, сэр. Я бы очень хотел остаться здесь до утра, если вы не возражаете”. А старик бы ответил: “Разумеется, разве все люди не братья?"

Но он никогда так не ответит.

А если бы и ответил, так только потому, что опознал непрошеного гостя, как тот шофер, и постарался бы при первой возможности позвонить доктору Чаксу.

Именно таковы все люди.

Шофер тоже хотел выглядеть хорошим, но на поверку все это оказалось враньем.

Сумасшедший брел по обочине шоссе. Он не пытался сам остановить машину, чтобы подъехать, так как знал, что это только привлечет внимание и закончится звонком в полицию о подозрительной личности, шляющейся возле дороги. Итак, сумасшедший просто брел по обочине в костюме и тапочках, единственной обуви, разрешенной в психушке, когда остановилась машина — старый восьмилетний “плимут”. И шофер сказал: “Хотите подкину до ближайшего города?"

Сумасшедший забрался в машину, хотя и заколебался на долю секунды, испугавшись, что водитель станет задавать вопросы типа:

"Куда вы направляетесь? Откуда вы?” Но сумасшедший считал себя умным и находчивым; надеялся, что сможет весьма убедительно соврать.

Этому его научила психушка. Его заперли там не потому, что он сошел с ума, — ему было прекрасно известно, что такое “сошел с ума”, это не имело никакого к нему отношения — он оказался там из-за того, что все люди врут на каждом шагу. Именно на таких вещах держится мир. Большая ложь, маленькая ложь. А он говорил только правду, и они сочли его безумным, засунули в психушку. И только там сумасшедший осознал цену хитрости — хитрецы могут всех дурачить, — научился лгать, но уйти ему все равно не позволили. Ярость вырывалась наружу, только когда его провоцировали, но они не хотели этого понять. И в психушке он научился обходиться без правды, без логики и справедливости.

Итак, вооруженный опытом, полученным в психушке, он сидел в “плимуте” рядом с шофером. Машина быстро преодолевала километры, и приятная музыка лилась из приемника. Водитель не задавал вопросов, просто рассказывал о себе.

Он оказался актером и направлялся на работу в летний театр. Труппа имела постоянный репертуар и собиралась дать этим летом одиннадцать представлений. Это была не самодеятельность, как заверил актер, он объяснил, что шоу-туры проводятся со знаменитыми актерами, устраиваются недельные гастроли в каждом театре и так далее. Но летний театр, куда направлялся шофер, выделялся из общего числа. Он существовал на постоянной основе и имел постоянную труппу, репетиции проводились по утрам, а сами представления — вечером.

Водитель принадлежал к людям, которые так любят свою работу, что ни на минуту не могут перестать о ней рассказывать. Они ехали уже три часа, а шофер все говорил и говорил о театре. Он поведал о том, как именно функционирует летний театр, о роли, которую ему довелось играть, перечислил всех актеров, которых знал, и рассказал все анекдоты о них. Временами шофер повторялся, но сумасшедший не возражал. Было по-настоящему приятно и интересно все это слушать. Когда-то он и сам подумывал о театральной карьере, но все это было в другой жизни.

По радио звучала музыка, разбавляя болтовню водителя, потом были новости, сводки погоды — все это действовало усыпляюще. Так все продолжалось до одиннадцатичасовых новостей, в которых рассказали о сумасшедшем и дали его подробное описание.

И сумасшедший понял, что водитель его узнал. Наверняка. Но шофер сразу же попытался его обмануть и сказал: “Ха! Такое описание подойдет любому, даже мне. Или тебе”.

Это было правдой. Водитель и сумасшедший были примерно одного возраста и похожей комплекции. Правда, различались цветом волос, но все-таки издалека их легко могли спутать. Водитель, может, и хорошо управлял автомобилем, но был никудышным актером. Все равно он никогда бы не прославился, даже если бы выжил. В голосе водителя явно сквозила фальшь, не скрывавшая его истинных намерений, когда он сказал: “Я проголодался, а ты как? Давай остановимся у закусочной и возьмем пару гамбургеров”.

Все они предатели. Но ему-то какое до этого дело? Ведь они подружились, поэтому должны были друг другу помогать. Почему водитель принял сторону доктора Чакса, не дав возможности сумасшедшему даже оправдаться?

Он настолько взбесился, что сделал большую глупость. Ему следовало подождать, пока они остановятся возле какой-нибудь закусочной, благо ночи были безлунными. Но предательство было настолько подлое, гнев настолько сильным, что ждать он просто не мог. Сумасшедший вцепился в горло водителя, “плимут” вильнул в сторону и врезался в дерево.

Но все же даже после такой глупости сумасшедший поступил вполне разумно. Он сразу же схватил бумажник и чемодан водителя и выскользнул из объятой пламенем машины. Сумасшедший рванулся прочь, во тьму, а пламя позади, словно ненасытная глотка, взметнулось и поглотило автомобиль. Потом раздался взрыв.

Но, должно быть, любитель совать нос в чужие дела заметил, как сумасшедший выскочил из машины и устремился по склону холма. Безумец рассчитывал отсидеться в кустах, пока не уедет полицейская машина, и только потом двинуться по обочине шоссе. Но длинноносый не дал ему такой возможности. Еще один союзник доктора Чакса.

И старик поступит точно так же, все они одним миром мазаны.

Сумасшедшему было неприятно делать то, что он должен был сделать. Но разве самосохранение не основной закон жизни? Нельзя позволить эмоциям взять вверх, допустить слабость, это вернет его к пыткам доктора Чакса.

Разве отец не говорил, что всегда и везде отличительная черта человека в том, что он делает только то, что ему необходимо?

Да, но все это так тяжело, так тяжело...

Тихо постанывая, сумасшедший сполз по ступеням веранды к чемодану и отстегнул один из кожаных ремешков. Полоска шириной в дюйм, крепкая черная кожа с квадратной латунной застежкой. Сумасшедший обернул ремешок вокруг левой руки и вернулся на веранду.

Дверь оказалась запертой. Оба окна тоже.

Скорбь сменилась раздражением, раздражение превратилось в злобу. Разве его задача так уж легка? Зачем делать ее еще сложнее?

Сумасшедший кружил вокруг дома подобно зимнему ветру, отыскивая хоть какую-нибудь щелочку, чтобы проникнуть внутрь. Наконец обнаружил, что маленькое окно на кухне первого этажа не заперто.

Пролезть через маленькое окошко оказалось нелегкой задачей — сразу за ним располагаясь мойка, широкая и глубокая старомодная мойка, о которую сумасшедший ушиб левый локоть. Безумец скрипнул зубами от боли и ужом прополз через мойку на пол, где, стоя на четвереньках, принялся растирать ушибленное место. Он как-то странно раскачивал головой, словно змея. Шляпа упала, и сумасшедший, отыскав ее, снова нахлобучил, прежде чем двинуться дальше. Наверное, он думал, что она служит ему маскировкой.

На кухне царила тьма. Сумасшедший двинулся через темный холл к сумрачной столовой, куда пробивался свет из гостиной.

Старик все еще спал. Телевизор тарахтел, какой-то мужчина брал у другого интервью, пристроившись в уютном кресле. Собеседники хохотали, им вторила невидимая толпа, и это был единственный источник звука в доме.

Сумасшедший на цыпочках пересек столовую. Персидский ковер гасил звуки, издаваемые шлепаньем его мягких тапочек. Безумец осторожно обогнул кресло и схватил старика за горло. Теперь он держал кожаный ремешок обеими руками, туго затягивая его вокруг шеи старика. Старик проснулся и попытался высвободиться, но у безумца было преимущество. Он прижимал спину жертвы к спинке кресла и все туже затягивал ремешок.

Через какое-то время старик затих.

Перед тем как уйти, сумасшедший выключил настольную лампу, так как ему не хотелось видеть лицо жертвы. Хотя ему уже не раз приходилось видеть лица задушенных людей, но это зрелище по-прежнему вызывало у него отвращение. Теперь только телевизор освещал комнату слабым голубым светом.

Сумасшедший осторожно пересек комнату, пытаясь найти выключатель и зажечь свет на лестнице. Это не должно привлечь внимания, жильцы наверху подумают, что старик направился в постель.

Он щелкнул выключателем, и свет залил ступеньки. Сумасшедший направился наверх и оказался в небольшом холле второго этажа.

Там было четыре двери — две закрыты, две открыты. Он внимательно их обследовал.

Одна из открытых дверей вела в ванную, другая в спальню с большой кроватью. Но кровать оказалась пустой.

Открыв запертую дверь справа, сумасшедший обнаружил спящую жену старика. Женщина проснулась, так же как и старик, но сильного сопротивления не оказала.

Левая дверь вела в детскую. Но колыбель была пустой.

Сумасшедший обрадовался. Как хорошо, что колыбелька пуста!

Вот и все обитатели — старик с женой, их сын или дочь с дражайшей половиной и внук. Молодая пара с ребенком, должно быть, пошли в гости. И это также обрадовало сумасшедшего.

Однако иногда ему казалось, что если задушить всех детей, то мир только облегченно вздохнет. Ведь тогда бы исчезла человеческая раса. Но один он не справится. И хотя сумасшедший пытался доказать себе, что дети по большому счету намного лучше взрослых — более честные, склонные оставить человека в покое, умеющие видеть правду, — но всегда находился контраргумент: все дети рано или поздно взрослеют.

Сумасшедший снова спустился на первый этаж. Свет на лестнице позволял ориентироваться в гостиной, его было достаточно, чтобы подойти к мертвецу, схватить его и потащить через комнату. Сумасшедший потащил жертву наверх, бросил ее рядом с женой, вышел и закрыл дверь. Потом вернулся, включил свет в гостиной, открыл дверь. Он сходил за чемоданом и снова вернулся. Потом задернул шторы, выключил телевизор и раскрыл чемодан. Теперь сумасшедший в безопасности — на всю ночь. И завтра можно будет спокойно воспользоваться содержимым чемодана. Рубашка, носки, туфли, брюки и серо-голубой костюм. Теперь сумасшедший мог нормально одеться, побриться, и после этого, пожалуй, у него будет весьма презентабельный вид.

Но куда же идти?

Он сидел на полу, скрестив ноги, напротив чемодана и хмурился все больше по мере того, как пытался найти ответ. Все его планы до сих пор касались только побега из сумасшедшего дома, а теперь совсем непонятно, чем можно заниматься на свободе.

Что можно сделать? Куда податься?

Сумасшедший не мог вернуться домой, не мог даже показаться поблизости. Где же найти безопасное место? Он достаточно помнил о той жизни, о мире счетов и документов. Если он собирался где-нибудь получить работу, то ему нужны были карточка социального страхования, рекомендации с прежнего места работы... Могли бы поинтересоваться даже его службой в армии...

Сумасшедший сидел на полу скрестив ноги и смотрел на чемодан, пытаясь придумать, что же делать дальше. Он мог надеяться только на себя, никто ему не поможет. Один против всего мира, ополчившегося на него, все хотят вернуть его к доктору Чаксу.

Вот если бы удалось покинуть страну, сбежать в Мексику или Канаду...

Сколько же у него денег?

Вытащив бумажник, взятый у водителя, сумасшедший обнаружил, что его содержимое составляет сорок три доллара. Так мало, всего сорок три, нужно больше...

А может, в доме есть какие-то деньги? Или порыться в карманах старика, найти ключи и извлечь деньги из кассы гаража?

Сумасшедший засунул сорок три доллара в бумажник и застыл, пристально его разглядывая.

А ведь в бумажнике не только деньги! В пластиковых карманах скрывались карточки, документы. Он извлек их все и пристально изучил каждую букву. Он повертел документы и карточки в руках, потом ухмыльнулся.

Теперь у него есть водительское удостоверение. И членская карточка Гильдии актеров.

И копия документа о демобилизации из армии.

И карточка социального страхования.

Сумасшедший еще долго изучал бумаги, потом бережно разложил их в ряд на полу, пристроив и бумажник поблизости. Потом открыл чемодан. Там оказалось только две вещи, представляющие интерес, — два больших бумажных конверта. В одном четыре письма — переписка между водителем и продюсером летнего театра. В другом — пачка фотографий мертвого водителя в актерских позах: скрещенные руки, голова драматически откинута назад, световые эффекты на заднем плане. С обратной стороны каждого снимка были приклеены краткие сведения из его актерской биографии.

Безумец улыбался и хохотал, кивал и нежно поглаживал фотографии. Теперь он понял, что должен делать дальше. Надо занять место убитого водителя. Он направится в летний театр, что даст ему надежное убежище до конца августа, а потом... там будет видно.

Но возможно ли все это осуществить?

Сумасшедший запрокинул голову и приложил палец к подбородку. Сидя скрестив ноги посреди пожитков убитого, с блуждающей улыбкой на лице, он сейчас напоминал ребенка, нашедшего под рождественской елкой ожидаемый подарок от доброго волшебника и предвкушающего наслаждение любимой игрушкой.

Осуществимо ли все это?

Сумасшедший вспомнил все, что услышал от водителя. Это должен был быть его первый сезон в новом летнем театре. Он не знал никого из других приглашенных актеров, да и с продюсером только обменивался письмами.

Но там должна быть фотография. Одна из тех глянцевых фотографий с резюме на обратной стороне. Тот парень наверняка послал ее, когда предлагал театру свои услуги.

Безумец посасывал нижнюю губу и щурился на темный проем столовой. Сможет ли он быть настолько умным? Удастся ли ему преодолеть проблему фотографии?

Что, если сказать, будто это не та фотография?

— Знаете, я, должно быть, послал вам не тот снимок, — произнес сумасшедший, чуть улыбаясь. — Это портрет моего соседа по комнате. Мы с ним оба посылали свои фотографии в одно и то же время, и я, вероятно, по ошибке отправил вам его фото.

Могло ведь так случиться? Да, конечно, но поверят ли ему?

Что, если он пошлет побольше фотографий? Завтра утром он мог бы, попасть в ближайший город и пойти к фотографу. Фотограф сделает ему кучу снимков в том же стиле, что и фотографии мертвого водителя. Затем можно будет переклеить резюме на новые снимки и предложить один из них продюсеру взамен ошибочно посланного.

Если у него будут достоверно выглядящие фотографии и законные документы, разве им не придется поверить ему? Им и в голову не придет подозревать, будто он не тот, за кого себя выдает.

Если только они еще не знают, что водитель мертв.

А откуда им это знать? Летний театр располагается более чем в четырехстах милях отсюда, в другом штате. Дом погибшего находится в трехстах милях в противоположном направлении, и уже в третьем штате.

Кроме того, потребуется некоторое время, чтобы установить личность водителя. Автомобиль сгорел, а сумасшедший забрал все документы погибшего.

Но если он выдаст себя за покойного, тогда ему придется играть в театре, все лето участвовать в постановках. Сумеет ли он справиться с подобной задачей? У него не было никакого опыта в актерской профессии.

Но у него хорошая память, просто превосходная память. Его мысли отличались необыкновенной ясностью — за счет того что его мозг функционировал не полностью, действующие центры обладали более сконцентрированной силой. Безумец мог похвастаться великолепной, но недолговечной памятью. Он многое, забывал через месяц или два, причем забывал безвозвратно, в отличие от нормального человека, но последние события сумасшедший помнил намного лучше и с большим количеством мельчайших подробностей, чем обычный мужчина.

Так что ему нечего беспокоиться об исполнении ведущих ролей в пьесах. Смог же он запомнить многое из того, что водитель рассказал ему о себе.

Но сумеет ли он играть достаточно хорошо, чтобы одурачить их? Удастся ли ему убедить всех в том, что он актер?

А разве нельзя играть, просто будучи умным? Он ведь специально тренировал себя, чтобы быть умным. Несомненно, он оказался умнее водителя, потому что сразу же понял его намерения, а тот ни о чем не догадался, пока не стало слишком поздно.

Безумец кивнул сам себе. Ему следовало по крайней мере попробовать. В худшем случае они решат, что он плохой актер, и уволят его. Но ему не грозит никакая опасность, если только он не забудет, что нужно быть умным, лгать, заставлять их верить ему. Тогда он одурачит их.

Водитель говорил, что должен появиться в театре в среду. Сегодня ночь на понедельник. Значит, у него есть весь завтрашний день, чтобы сделать фотографии, обдумать свой план и прикинуть, могут ли возникнуть какие-нибудь проблемы.

Но сейчас следовало отказаться от первоначальной идеи. Он не может оставаться здесь до утра. Ему следует убраться отсюда как можно быстрее и к утру приехать в город, чтобы найти там фотографа.

Сумасшедший встал, закрыл чемодан и отнес его наверх. Он вошел в ванную, разделся, принял горячий душ, а затем снова оделся, но уже в костюм водителя. Рубашка и пиджак сидели на нем прекрасно, но брюки оказались слишком тесными в талии.

Безумец оставил пуговицу незастегнутой, прикрыв V-образное отверстие поясом. Туфли были великоваты, но это не проблема. Ему пришлось бы поломать голову, если бы они не налезли на него.

Умывшись, побрившись и одевшись, сумасшедший закрыл чемодан, поставил его в холле и направился в спальню, где лежали тела. Он нашел кольцо с ключами в правом кармане штанов старика и после этого отнес чемодан вниз по лестнице. Безумец поднял бумажник, убрал в него карточки и засунул в правый карман брюк. Затем он взглянул на ключи старика и радостно улыбнулся, узнав серебряный ключик с буквами “Д. М.” (“Дженерал моторе”). Ключ от машины. Продолжая улыбаться, сумасшедший покинул дом.

Он обнаружил машину, “шевроле”, выпущенный пять лет назад, припаркованную возле гаража. Безумец бросил чемодан на заднее сиденье и сел за руль.

"Шевроле” имел автоматическую коробку передач, и сумасшедший порадовался этому. Прошло уже очень много времени с тех пор, как он водил машину, и почти все эти навыки стерлись из памяти вместе с прочими давними воспоминаниями. Но с автоматической коробкой передач все будет в порядке.

Тем не менее поначалу безумец вел машину очень резко, и слава Богу, что на дороге не было других машин. Ему потребовалось минут десять, чтобы научиться пользоваться акселератором и тормозить, но в конце концов он справился с машиной.

Когда “шевроле” уже послушно катил по шоссе, сумасшедший вспомнил, что собирался взять деньги из кассы гаража. Он очень рассердился на себя за эту забывчивость и ударил кулаком по рулю. Но ему не хотелось возвращаться. Пока что хватит и сорока трех долларов. А когда они закончатся, можно будет раздобыть еще.

Узкая дорога довольно долго петляла среди холмов и наконец привела безумца в небольшой городок, где он обнаружил развилку, позволившую ему выбраться на шоссе, то самое, по которому он ехал вчера. Место, где он убил актера, осталось в пятнадцати милях позади.

Сумасшедший ехал всю ночь, он чувствовал себя слишком возбужденным, чтобы испытывать усталость, и в половине девятого утра прибыл в небольшой город. Он нашел там уже открытое фотоателье. Безумец вошел и спросил владельца, показывая ему одну из фотографий покойного:

— Вы можете сделать для меня несколько снимков в таком же стиле?

Фотограф взглянул на фотографию и ответил:

— Конечно. Вы актер?

— Да. Как быстро вы могли бы управиться с этим?

— Я думаю, что они будут готовы к четвергу.

— О нет. Сегодня утром.

— Сегодня утром? Послушайте, у меня слишком много срочных заказов вроде вашего. Приятель, я работаю здесь один, и я...

— Но они нужны мне сегодня утром.

Тогда фотограф хитро взглянул на посетителя. Сумасшедший заметил это и почувствовал прилив гнева, однако он заставил себя сохранять спокойствие. А хозяин фотоателье тем временем произнес:

— Приятель, если работа действительно срочная, она обойдется вам дороже.

— Сколько?

— Сколько копий вам нужно?

— Десять.

— Пятьдесят долларов.

— Хорошо, — согласился безумец, понимая, что ему придется убить фотографа. За его хитрость, недружелюбие, нежелание помочь ближнему бескорыстно, лишь по той простой причине, что все мы люди, живущие рядом друг с другом. Даже если бы у него хватило денег, чтобы расплатиться с фотографом, ему все равно нужно было бы убить его.

Сумасшедший принял позу мертвого актера с другого снимка, а фотограф установил точно такое же театральное освещение. Затем владелец ателье предложил ему вернуться через три часа, и он ушел, сытно позавтракал оладьями и кофе и вздремнул в машине, припаркованной на жилой стороне улицы. В одиннадцать часов его разбудил маленький мальчик, принявшийся колотить палкой по крылу “шевроле”. Сумасшедший выскочил из машины и отнял у мальчика палку. Он сжимал плечо ребенка левой рукой, а в правой держал палку, и в нем снова вырастал гнев, но тут безумец увидел двух женщин с тележками для покупок, не спеша идущих в его сторону, и подумал, что ему нельзя уехать, пока он не забрал свои фотографии, поэтому он позволил мальчику убежать.

Когда безумец вернулся в фотоателье, хозяин уже отпечатал снимки. Они оказались не такими хорошими, как у мертвого актера, но вполне терпимыми. Сумасшедший и фотограф были одни в ателье, так что, когда хозяин потребовал свои пятьдесят долларов, безумец прыгнул на него. Он забыл принести с собой камень или другое оружие, но ему удалось в самом начале схватки сломать локтевой сустав фотографа и тем самым лишить соперника силы, и с ним оказалось несложно справиться.

Сумасшедший вернулся к автомобилю и огляделся, но мальчишки нигде не было видно, а времени на его поиски уже не оставалось. Безумец сел в машину, убрал новые фотографии в чемодан, подъехав к автобусной станции, оставил “шевроле” на стоянке поодаль. Служитель дал ему желтую квитанцию с красными цифрами. Сумасшедший взял чемодан и квитанцию, перешел на другую сторону улицы, а затем квитанцию выбросил. Он знал о номерах машины, о том, как легко составить ее описание, и понимал, что дальше ехать на ней опасно.

Безумец купил билет до Картье-Айл, где находился летний театр. Ему пришлось ждать отправления четыре часа, поэтому он сдал чемодан в камеру хранения и отправился в кино. Сумасшедший поспал в кинотеатре и вернулся на автобусную станцию как раз вовремя, чтобы получить чемодан и подняться в автобус.

* * *

Мэл Дэниэлс приехал в Картье-Айл на дневном автобусе в четверг, опоздав на работу на двадцать четыре часа. Он побрился и привел себя в порядок, но его все еще тряс озноб и мучила жуткая головная боль. Мэл Дэниэлс и его фантастическое похмелье. Автобус скатился по главной улице к центру города и подъехал к стоянке перед автостанцией, являвшейся одновременно аптекой, закусочной и газетным киоском. Конец пути. Мэл и четверо других пассажиров, взвалив на себя багаж, вышли на освещенный солнцем тротуар. Мэл нес чемодан своего отца, оставшийся от туристического набора.

С минуту Дэниэлс стоял на тротуаре, искоса поглядывая по сторонам. В небе не было ни облачка. Солнце светило так, словно Мэл по ошибке очутился на Меркурии. Дэниэлс прикрыл глаза ладонью и поспешил в относительный сумрак станции.

Слева за прилавком табачного ларька стоял маленький лысый человек в белой куртке. Мэл подошел к нему и осведомился:

— Не могли бы вы сказать мне, где находится летний театр?

— На другой стороне озера.

— На другой стороне озера, — повторил Мэл. Дэниэлс поставил чемодан на пол и оперся на стеклянный прилавок.

— Как далеко отсюда? Сколько миль?

— Семь.

— Ого! А никакой автобус туда не ходит?

— Нет.

— Интересно, как же я доберусь туда? Похмелье лишило его чувства юмора. Так осужденный, глядя на повешенного, вряд ли способен думать о чем-то веселом.

— Не знаю, что вам и сказать, — отозвался маленький человечек. — Вы актер?

— Говорят.

— Что говорят?

— Говорят, что я актер.

— Остальные приехали вчера. Они отправили за ними фургон. Вы, наверное, могли бы позвонить. — Продавец кивнул на телефонные будки в глубине станции.

— Я уверен, что все будет в порядке. Благодарю вас. Мэл подхватил чемодан, дотащил его до телефонных будок, а там снова поставил на пол. На прибитом к стене куске провода висел телефонный справочник, маленький тонкий залатанный скрепками томик в синей обложке. После тех справочников, где Дэниэлс много лет искал телефонные номера в Манхэттене, эта маленькая синяя книжечка казалась нереальной. В его мыслях заплясали образы Рэя Брэдбери.

Мэл нашел номер телефона театра, вошел в будку и позвонил. Ответил молодой женский голос, и, когда Дэниэлс сообщил, кто он и где он, девушка (или женщина) проговорила:

— Ох, мы уже думали о вас. Подождите минутку.

— Что значит минута в моем положении?

— Все в порядке, — успокоила она и ушла.

Мэл ждал в телефонной будке, покрываясь потом, лихорадка и головная боль усилились, потому что теперь он стоял, а не сидел, потому что больше не дышал прохладным кондиционированным воздухом автобуса. Ему хотелось закурить, но он боялся зажать в губах сигарету, так как знал, каким окажется ее вкус.

Через некоторое время тот же голос вновь раздался в трубке и велел ему ждать на станции, пока кто-нибудь спустится, чтобы забрать его. Дэниэлс поблагодарил свою собеседницу, вышел из будки и направился к буфетной стойке.

Маленький человечек в белой куртке подошел к Мэлу и поинтересовался, что он будет заказывать. Дэниэлс попросил кофе, затем вдруг передумал и заказал кофе со льдом.

— Нет кофе со льдом. Чай со льдом, — ответил коротышка. Мэл собирался избавиться от этого по методу Хемингуэя — повторить все, что сказал маленький человечек, и спросить, когда швед приходил за обедом, — но у него не хватало сил. К тому же коротышка ничего не поймет и сочтет Мэла самоуверенным наглецом. Поэтому Дэниэлс согласился:

— Ладно, чай со льдом.

Чай со льдом помог ему даже больше, чем он ожидал, и Мэл рискнул съесть несколько маленьких сандвичей из крекеров с ореховым маслом. Через некоторое время Дэниэлс даже отважился закурить, и вкус сигареты оказался не хуже, чем обычно бывает, если выкурить ее перед завтраком.

Через двадцать минут после телефонного звонка к нему подошла девушка в белой рубашке, джинсах и тапочках и спросила:

— Мэл Дэниэлс?

— Более или менее.

— Пойдемте со мной.

Дэниэлс подхватил чемодан и вслед за девушкой вышел на улицу, залитую солнечными лучами. Светло-голубой фургон расположился в зоне “Парковка запрещена”. Они сели, и девушка повела “форд” на запад, в сторону озера. По дороге им встречались только дорогие машины: “кадиллаки”, “роллс-ройсы” или “континентали”.

— Мэри-Энн Маккендрик, — отрывисто сообщила девушка. — Это я.

— Приветствую вас. Вы уже знаете, кто я.

— Разумеется, знаю. Мистер Холдеман в бешенстве.

— Я уезжал. Я очень надолго уезжал... уезжал... — Мэл прижал ладони к глазам. — Мне следовало привезти темные очки.

— Посмотрите, нет ли лишней пары в отделении для перчаток.

Он порылся в отделении и действительно нашел пару солнцезащитных насадок на очки. Дэниэлс нацепил их на нос и произнес:

— Инспектор вызывает.

Девушка улыбнулась и спросила:

— У вас есть оправдание тому, что вы опоздали?

— Честно говоря, нет.

— Прекрасно. Наилучшим выходом для вас было бы сказать ему правду.

— Дорогой мистер Холдеман. Он и сам когда-то был молод.

— Он все еще молод. — Девушка произнесла это, словно пытаясь защитить Холдемана.

Мэл попытался вопросительно взглянуть на нее, но у него упали очки. Неужели она охотится за господином Холдеманом, стараясь женить его на себе? Дэниэлс не мог сказать наверняка.

Да ладно, будут и другие Девушки.

Они уже выехали из города, но Мэл не увидел никакого озера. Оно, должно быть, расположено справа, но вдоль дороги с этой стороны тянется высокий забор, время от времени прерывающийся железными воротами, преграждающими въезд на частные дороги. Через изгородь Дэниэлс видел зеленые лужайки и ухоженные деревья. Здесь только частные владения, а их владельцы, конечно, ездят на дорогих автомобилях.

С другой стороны шоссе местность выглядела более дикой: поросший кустарником холм круто вздымался вверх сразу над дорогой, плавно переходя в горную цепь, окружавшую город и озеро.

Дэниэлс закрыл глаз, инстинкт подталкивал его поговорить со спутницей — ведь она была женщиной, и очень хорошенькой, — но у него не было сил. Едва шевеля губами, Мэл пробурчал:

— Напомните, чтобы я поговорил с вами завтра.

— Хорошо.

По тому, как звучал ее голос, Дэниэлс понял, что она снова улыбается.

— Я расскажу вам историю моей жизни.

— Это будет очень мило.

Оставшуюся часть пути они проехали молча, Мэри-Энн вела машину, а Мэл восстанавливал силы. Сквозь опущенные веки мир казался Дэниэлсу оранжевым; Мэл потихоньку расслаблял натянутые как канат нервы.

Дэниэлс открыл глаза, когда ровная поверхность асфальта под колесами “форда” сменилась дребезжащей грубостью гравия. Прямо перед ним возвышалось красное строение, более красное, чем любое из когда-либо виденных им зданий, оно было краснее пожарной машины, настолько ярко-красное, что казалось облицованным блестящим металлом. Красную стену украшали белые полосы и прорези, а огромные белые буквы на фасаде гласили:

ТЕАТР

КАРТЬЕ-АЙЛ

Серо-голубой гравий покрывал всю площадку между дорогой и строением и дорожку между строением и соседним домом. Дэниэлс сумел рассмотреть дом только после того, как его глаза немного привыкли к ярко-красному цвету здания театра. Дом оказался ветхим обиталищем какого-то фермера, трехэтажным, с выступающими эркерами. Его, похоже, не красили уже много лет, потому что обшитые дранкой стены стали серыми от времени и непогоды, приобретя оттенок плавника.

Перед зданием театра, весьма напоминавшим сарай, были припаркованы машины: красный “GMC”, выглядящий анемичным, поскольку его окружали старый черный запыленный “додж" — купе и белый “континенталь” с открывающимся верхом. Мэри-Энн Маккендрик остановила фургон возле трех машин и предложила:

— Оставьте чемодан здесь. Вам лучше пойти прямо к мистеру Холдеману.

— Как скажете,.

Дэниэлс положил очки в отделение для перчаток.

— Я буду жить там? — Мэл указал на дом.

— Угу.

— Мне следовало бы купить крест. Девушка явно была озадачена, это была прямолинейно мыслящая женщина, — Что? Почему?

— Я вам объясню, — заверил он. — Входит вампир, вы машете на него звездой Давида, а он смеется вам в лицо.

— О, я ничего не знаю об этом.

Действительно ли откуда-то вдруг словно пахнуло холодом? Или Мэл просто слишком чувствителен? “И почему это, — спросил Дэниэлс сам себя, — я всегда сообщаю людям о своем еврейском происхождении через минуту после знакомства?"

Мэл выбрал не лучшее время для самоанализа; его бедная голова разболелась еще сильнее. Кроме того, герр Холдеман ждал его.

Мэл выбрался из машины.

— Где я могу найти мистера Холдемана?

— Внутри. Контора справа.

— Увидимся позже.

Однако Дэниэлс был уверен, что не понравился девушке.

Мэл направился по гравию к входу в театр, который, похоже, перенесли сюда целиком со старого нефункционирующего кинотеатра и встроили в фасад этого сооружения, выглядевшего странно, архаично и несколько не правдоподобно. Подойдя ближе, Дэниэлс увидел свое отражение во всех восьми вытянувшихся в ряд стеклянных дверях.

Холл внутри выглядел очень небольшим и строгим, с покрытым красным ковром полом и окошком кассы. Из холла в театр вели только две двери, расположенные в начале и конце его задней стены. Пространство между дверями заполняли черно-белые фотографии актеров и актрис и сцен из спектаклей. Афиши на левой стене представляли репертуар этого сезона и участников постоянной труппы. Их было всего десять, шестеро мужчин и четыре женщины. Фамилия Мэла значилась третьей снизу, после нее шли имена двух девушек.

За окошком кассы расположилась ядреная пухлая блондинка, улыбнувшаяся Дэниэлсу так, что он оценил все преимущества своего пола. Мэл подошел к ней:

— Я ищу офис. Я — Мэл Дэниэлс.

— А вы гадкий мальчишка.

— Вы еще меня не знаете. Где контора?

— Через дверь и направо. Я — Сисси Уолкер.

— Вы мне не кажетесь похожей на маменькину дочку[1].

Блондинка хихикнула, безуспешно стараясь принять застенчивый вид.

Так что Мэри-Энн Маккендрик может катиться ко всем чертям.

Дэниэлс прошел через дверь и справа увидел еще одну дверь с надписью “Администрация”.

— Должно быть, сюда, — пробормотал Мэл, пытаясь придать бодрости самому себе, а затем вошел.

Комната вовсе не была маленькой, но настолько загроможденной мебелью, что помещение казалось очень тесным. Там стояли три больших обычных стола и два больших письменных, целый набор стульев, шкафы для хранения документов, еще там были корзины для бумаг и настенные вешалки, заполнявшие все оставшееся пространство. Везде, где возможно, громоздились бумаги и афиши.

Человек лет тридцати пяти, преждевременно облысевший, очень высокий и худой, выглядевший крайне измученным, одетый в голубую рубашку поло и серые брюки, с засунутым за ухо желтым карандашом, сидел за письменным столом и громко говорил по телефону. Кроме него, в конторе не было никого.

— Но мне необходим этот диван! — орал этот человек. — Мы заплатили за него, мистер Грегори... Я понимаю это, мистер Грегори, но...

Разговор и дальше продолжался в том же духе. Мэл снял со стула кипу программок, положил их на стол и сел. Человек, говорящий по телефону, не обратил ни малейшего внимания на его присутствие. Дэниэлс подождал несколько минут. Услышав лишь часть разговора, он пытался угадать содержание другой половины, затем закурил сигарету. Человек с трубкой мгновенно подвинул ему пепельницу. Мэл благодарно кивнул и устроился поудобнее в ожидании.

Наконец разговор закончился. Они вряд ли получат диван. Хозяин кабинета повесил трубку, взглянул на Мэла, покачал головой и пожаловался:

— Каждый год одно и то же. Я полагаю, вы Дэниэлс.

— Совершенно верно.

— Актеры — идиоты, Дэниэлс. — В голосе мужчины отсутствовали гнев или сарказм, в нем было лишь долгое страдание. — Я не знаю, почему я имею с вами дело. Один посылает мне по ошибке фотографию своего соседа по комнате, другой заявляется на день позже... Я просто не знаю...

— Я полагаю, вы — мистер Холдеман?

— Я полагаю, что да. Я больше ни в чем не уверен. Мэри-Энн уже устроила вас?

— Она велела мне сперва идти к вам.

— А! Хорошо... — Холдеман порылся в бумагах, беспорядочно наваленных на письменном столе. — Пока вы здесь... — Он выдвинул ящики стола. — Нужно заполнить несколько анкет. Подоходный налог, и... — Холдеман перестал выдвигать ящики. — Я не надеюсь, что у вас есть ручка.

— Они не позволят мне иметь острые предметы.

— Что? Ах да. Актеры ненормальные? Я не имею в виду вас, Мэл. Мэл?

— Мэл.

— Очень хорошо. Боб. Я говорю о себе. Я — Боб.

— Привет.

— М-м... Ну вот. Только сперва очистите себе место вон на том столе. Это не займет много времени.

Здесь были анкета для ведения учета в самом театре, анкета актерского профсоюза и анкета для налоговой декларации. Дэниэлс взял анкету для подсчета налогов в последнюю очередь и взглянул на Боба Холдемана:

— На этой анкете... псевдоним или настоящее имя?

— Что? Подлинное имя.

— Это то, чего я боялся.

И Мэл тщательно вывел на бланке: Мэлвин Д. Блюм. Дэниэлс сразу вспомнил свой спор с отцом по поводу изменения фамилии.

— Папа, послушай. Ты можешь себе это представить? Огромные яркие афиши на Бродвее сообщают о новой звезде Мэле Блюме. Забудь об этом.

— А как насчет Шелли Бермана?

— Берман — это Берман, а Блюм — это Блюм.

— Мой сын стыдится своего происхождения, он...

— Почему стыдится? Слушай, ты знаешь, каково настоящее имя Кэри Гранта?

— Кэри Грант еврей?

— Нет, он англичанин. И его зовут Арчи Лич. Ты понимаешь, что я имею в виду. Дело не в происхождении, просто следует иметь благозвучное имя. Ты когда-нибудь слышал, чтобы человека на самом деле звали Рок Хадсон?

— Как я могу смотреть людям в глаза, если мой родной сын отказывается от собственного имени?

— Ради всего святого, это просто сценическое имя, все так делают.

— Шелли Берман...

После такого вы вполне можете возненавидеть Шелли Бермана.

Дэниэлс закончил возиться с последней анкетой и отнес их Холдеману, который старательно скреб по желтой бумаге для заметок огрызком карандаша. Боб взял анкеты и ручку, а затем попросил:

— Присядьте на минутку, Мэл. Дэниэлс сел.

Холдеман покрутил в руках обломок карандаша и, разглядывая его, осведомился:

— Это ваш первый сезон, не так ли?

— Совершенно верно.

— Ваш опыт... — Холдеман снова порылся в бумагах на столе. — Я не вижу здесь вашего резюме. Но вы участвовали в нескольких шоу вне Бродвея, верно?

— Да.

— Другого опыта у вас нет?

— Я ездил с армейским шоу. Я был в службе организации досуга войск.

— Да? — Холдеман выглядел удивленным. — Сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Вы учились в колледже?

— Я учусь в колледже заочно.

— Ага. И насчет сценической карьеры планы у вас серьезные?

— Конечно.

Дэниэлс ответил легко, но кто знает? Он еще и сам не думал, насколько серьезно его решение, так зачем торопить события? Ему нравилось играть на сцене, и так он становился ближе к хорошеньким девушкам, поэтому, если бы удалось подобным занятием зарабатывать себе на жизнь, он совсем не был бы против.

Боб Холдеман все еще изучал огрызок карандаша. Наконец продюсер заговорил:

— Если вы такой же, как большинство молодых актеров, приезжающих сюда, вы не слишком заинтересуетесь этим театром и этим сезоном. Вы хотите двух вещей: весело провести время с девочками и получить карточку актерского профсоюза в конце сезона.

Холдеман, похоже, подводил итог их разговору, но вряд ли стоило с ним соглашаться. Мэл сидел молча и ждал.

— Я не обвиняю вас, Мэл. В вашем возрасте и вашем положении я испытывал бы то же самое. Но я хочу, чтобы вы заинтересовались этим театром и чтобы вы заинтересовались этим репертуаром. Я хочу абсолютной вашей преданности, Мэл, на ближайшие одиннадцать недель. У нас невероятно плотный график, новая пьеса — еженедельно. Вы получите главные роли только в четырех или пяти из них, но вы будете заняты во всех.

Вы будете рабочим сцены, может быть, встанете к софитам или займетесь реквизитом. Вам придется помогать устанавливать декорации, а затем разбирать их. Большую часть сезона вы будете работать семь дней в неделю по четырнадцать часов в день. Вы не сможете выполнять это и не протянете весь сезон, если не пошлете к черту все, что тут происходит. Мэл ухмыльнулся:

— Я думаю, я не смогу делать это за деньги. Холдеман улыбнулся в ответ:

— Я знаю, тридцать пять долларов в неделю не слишком роскошное вознаграждение за всю ту работу, что мы требуем от вас. Она не окупится даже карточкой актерского профсоюза. Единственное, что может убедить вас продолжать работу, это преданность этому театру и этому сезону. — Продюсер неожиданно замолчал и снова сел на стул, швырнув карандаш на письменный стол. — Жаль, что вы не приехали вчера. Такая речь производит больше впечатления, когда ее слушает вся труппа.

— Я понял, о чем вы говорите, — заверил Дэниэлс.

— Отлично. Вы полагаете, что сможете справиться с этой работой?

— Вас смущает мое опоздание?

Холдеман затряс головой и замахал руками, будто вопрос Мэла смутил его:

— Нет, нет, совсем нет. Все это в прошлом. Мой риторический вопрос всего лишь часть моей речи. Поверьте мне, Мэл, я вовсе не пытаюсь уговорить вас вернуться домой. Это всего лишь фрагмент моей речи. Если бы кто-нибудь вдруг прервал меня на этом самом месте и заявил: “Нет, я не думаю, что я сумею справиться с этой работой, вам лучше подыскать другого парня”, я даже не знаю, что бы я сделал. Вы же понимаете, я не смогу найти кого-то на ваше место теперь, когда сезон уже начался. Нью-Йорк сейчас полностью опустел.

— А!

Холдеман резко встал:

— Пойдемте, я вас познакомлю, и вы сможете устроиться в своей комнате.

— Хорошо. Спасибо.

Холдеман первым вышел из конторы. Театр был погружен в полумрак, лишь на сцене горело аварийное освещение. Где-то жужжала электрическая пила. Сцена была совершенно пуста, только у задней деревянной стены стояло несколько стульев.

Они прошли через зрительный зал и по боковой лесенке поднялись на сцену. Молодой человек в футболке и хлопчатобумажных брюках распотрошил софит и теперь разглядывал обломки, держа в руках отвертку. Холдеман представил его как Перри Кента, и Кент рассеянно кивнул.

— Перри работает у нас осветитетелем последние три года, — сообщил Холдеман. — Идемте сюда.

Они пересекли сцену и направились туда, откуда слышалось жужжание электропилы. Сцена оказалась большой — около тридцати футов в ширину и почти столько же в глубину, — с обширными кулисами. Рампа располагалась справа, колосники над ней. В левой части сцены кулиса была завалена помостами, задниками и странными предметами обстановки. Высоко над головами медленно покачивались занавесы.

Холдеман шел впереди, прокладывая путь через горы вещей, сваленные в левой части сцены, к двери в боковой стене. Продюсер открыл ее, и жужжание электрической пилы стало значительно громче. Однако, как только Мэл вошел внутрь, звук стих.

Комната была маленькая, с невероятно высоким потолком. Два высоко расположенных запыленных окошка почти не пропускали солнечный свет; комнату освещала лампочка без абажура, подвешенная к потолочной балке. Вдоль стен громоздились задники вперемешку со старыми декорациями: двадцатифутовый светло-зеленый задник рядом с восемнадцатифутовым темно-бордовым с фальшивым окном, позволяющим увидеть нарисованные горы, белый дверной проем с голубой дверью по соседству с узким десятифутовым, испещренным пятнами всех цветов радуги. Из одного угла торчали длинные сосновые доски.

На свободном пятачке посреди комнаты расположился потрепанный верстак, а на нем ручная электропила. Возле верстака стоял высокий толстый человек в очках с металлической оправой, одетый в голубую футболку и грязный белый комбинезон. Холдеман представил его как Арни Капоу, плотника и конструктора. Капоу пожал руку Мэла, его пожатие оказалось неожиданно мягким для такого крупного человека.

— Вы что-нибудь понимаете в размерах задников? — поинтересовался Арни.

— Немного.

— Тогда приходите поработать со мной, когда устроитесь. Хорошо, Боб?

— Если будет все в порядке с Ральфом.

— Да здравствует Ральф.

Капоу отвернулся и снова включил пилу. Ее жужжание сделало невозможной дальнейшую беседу.

Холдеман кивнул Мэлу, и они снова вышли на сцену.

— Арни не очень любит болтать, — извиняющимся тоном объяснил Холдеман, — но подождите, и вы увидите его работу.

Мэл пожал плечами. Вся эта прогулка была просто пустой тратой времени. Ты знакомишься с людьми, когда работаешь с ними, а не тогда, когда ходишь по их комнатам. Холдеман тратит на него время, потому что он опоздал, Холдеман из кожи вон лезет, чтобы показать Мэду, что все в порядке.

В задней части сцены Дэниэлс увидел двойную дверь. Холдеман открыл ее, и они вышли на улицу. Дверь оказалась грузовыми воротами, к ним вела трехфутовая ступенька. Мужчины спрыгнули с нее и пошли туда, где две девушки поливали задники из шланга и скребли их солдатскими щетками. Холдеман тут же пояснил:

— У нас нет постоянных декораций, поэтому мы используем водорастворимую краску “Кемтон”. Смываешь ее и можешь снова использовать задник.

— Почему бы просто не закрасить нарисованное?

— Вес. Вы удивились бы, если бы узнали, сколько могут весить пять или шесть слоев краски.

Холдеман познакомил его с девушками, но не назвал их полные имена. Рыженькая с детским личиком оказалась Линдой, а тощая брюнетка — Карен. Обе были мокрые насквозь, перемазанные мылом, выглядели они ужасно. Когда Холдеман представлял их, с них капала вода, а его слова девушки встретили истерическим смехом. Если Мэл правильно запомнил, именно их имена значились ниже его собственного на афише в вестибюле.

После этого мужчины обошли здание и очутились перед фасадом театра.

— Остальные в доме. Вы сможете забрать свои вещи по дороге.

— Хорошо.

— Не спорьте с Ральфом, когда увидите его, — осторожно предупредил Холдеман. — Он не самый тактичный человек в мире. Но он действительно первоклассный режиссер. Вы сможете многому у него научиться.

Фургон все еще стоял перед театром рядом с тремя другими машинами. Холдеман нахмурился, глядя на пыльный “додж”, и пробормотал себе под нос:

— Мэри-Энн еще здесь? — Затем он обернулся к Мэлу:

— Я присоединюсь к вам через пару минут.

Дэниэлс взял свой чемодан и направился ко входу, где стоял Холдеман, удерживая открытой одну из стеклянных дверей и засунув голову внутрь. Заглянув в холл поверх затылка Холдемана, Мэл заметил, что теперь за окошком кассы сидит Мэри-Энн Маккендрик, заменившая воздушную Сисси. Мэри-Энн, видимо, говорила что-то, но Дэниэлс стоял слишком далеко, чтобы ее услышать. Зато он разобрал ответ Холдемана:

— Все в порядке. Увидимся завтра. — Затем продюсер повернулся, увидел Мэла и кивнул:

— Очень хорошо. Вы взяли ваш чемодан? Да, я вижу. Прекрасно.

Они вместе направились по гравийной площадке к дому.

— Мэри-Энн местная? — поинтересовался Мэл.

— Да. Я думал, что она уже уехала, но она подменила Сисси на несколько минут.

Поднявшись по шаткому крылечку и войдя в дом, они попали в сумрачный холл, справа из-за закрытых дверей доносились голоса. Холдеман открыл эти двери, скользнувшие внутрь стены, и, заглянув в комнату, сказал:

— Прошу прощения, Ральф. Дэниэлс здесь. Его голос снова звучал виновато, как будто этот Ральф был работодателем, а Холдеман самым ничтожным разнорабочим.

— Как мило, — донесся до Мэла хриплый, скрипучий голос, переполненный сарказмом. — Нам следует встретить его барабанной дробью?

Дэниэлс поставил свой чемодан в холле и последовал за Холдеманом.

Они очутились в длинной комнате, образованной с помощью перегородок между столовой и гостиной и используемой теперь в качестве репетиционного зала. Складные стулья без всякого, порядка расположились на голом полу, а в дальнем конце комнаты осталось свободное пространство, где стояли видавший виды диван и старый кухонный стол.

Четверо мужчин сидели на складных стульях. Мужчина и женщина стояли возле дивана, держа в руках раскрытые пьесы. Еще один мужчина с сигарой во рту застыл в углу в противоположном конце комнаты.

— Ральф Шен, Мэл Дэниэлс, — представил Холдеман.

Ральфом Шеном оказался мужчина с сигарой. Среднего роста, но при этом очень толстый. Второй толстяк, встреченный Мэлом за сегодняшний день. Но Арни Капоу относился к числу плотных, крепких толстяков, у него была фигура, похожая на бочку. А Ральф Шен напоминал мешок с жиром: мягкий, обвисший, с недовольным лицом и двойным подбородком, с пухлыми руками. Режиссер был одет в серый костюм, белую рубашку, ярко-красный галстук свободно болтался на его шее, а рубашка собралась складками на талии.

Шен двинулся вперед, вынув сигару изо рта:

— Вы Дэниэлс, верно?

Этот человек вызывал неприязнь всем своим видом. Он выглядел отталкивающе, его голос звучал отталкивающе. К тому же в данный момент он старался быть отталкивающим.

Больше всего в мире Мэлу хотелось сейчас ударить его в челюсть. Но Дэниэлс лишь ответил:

— Совершенно верно. Я Дэниэлс.

— Разве это не превосходно? Какой у вас опыт, Дэниэлс?

— Что?

— Опыт, опыт. У вас ведь есть ХОТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ОПЫТ, не так ли?

— Четыре внебродвейских шоу, если вы это имеете в виду.

— Сколько строк?

— Строк?

Шен скорчил гримаску:

— Мне всегда очень нравится, когда Человек быстро соображает. Я объясню вам помедленнее, Дэниэлс. — Режиссер поднял пухлую руку, выпрямил один палец и помахал им. — Первое шоу, в котором вы участвовали, Дэниэлс. Сколько строк у вас было?

— Две.

Шен выпрямил еще один палец:

— Второе шоу.

— Ни одной. Я был занят в трех массовых сценах.

— Массовых сценах! Внебродвейские шоу начинают дорожать. — Еще один палец. — Третье шоу.

— Пять строк.

— И четвертое шоу.

— Три строчки.

— И это все? Больше никакого опыта? Я имею в виду профессиональный опыт, Дэниэлс. Меня не интересует ваше участие в школьных спектаклях.

— Это все. Только четыре шоу.

— У вас хотя бы есть карточка актерского профсоюза, Дэниэлс?

— Нет.

— Тогда скажите мне, Дэниэлс. — Шен самодовольно ухмыльнулся, снова сунул в рот сигару и продолжил:

— Скажите мне, Дэниэлс, вы действительно думаете, что уже готовы к настоящему выходу на сцену?

— Но я не пытаюсь сделать никакого...

— Или я вас неверно оценил? Вы только что приехали из той части света, где пользуются другим календарем? Или вы живете по другую сторону демаркационной линии времени, Дэниэлс?

Мэл уже открыл рот, чтобы обозвать Шена жирным дождевым червем, только для того, чтобы успокоить свои нервы, но тут впервые вмешался Холдеман:

— Он ведь здесь, Ральф. Я думаю, мы можем позабыть старые обиды.

— Конечно. — Не вынимая изо рта сигары, Шен улыбнулся и покачал головой. — Я не могу дождаться вашего первого выхода, Дэниэлс. Подана реплика, наступает полная значения пауза, все на сцене устремили взгляды на дверь, откуда вы должны появиться, но где же вы?

— Я полагаю, продолжаю здесь слушать вас.

Холдеман снова поспешно вмешался, заглушая слова Мэла:

— Арни говорит, что он мог бы занять Мэла сегодня, если он вам не нужен, Ральф.

— Он мне нужен? Мне нужен! Выкиньте из головы вашу идею. Нет, мы пойдем вперед и выпустим наш первый спектакль без вашего участия, Дэниэлс. Стыдно. Я с нетерпением жду вашего появления на сцене.

Холдеман тронул Мэла за руку.

— Идемте со мной, — торопливо проговорил продюсер. — Вы сможете познакомиться с остальными позже.

Дэниэлс вслед за ним вышел в холл. Холдеман закрыл двойные двери и пояснил:

— Его лай хуже, чем его укусы, Мэл, это действительно так. Если вы боитесь, что он будет пренебрегать вами весь сезон, то не беспокойтесь, к завтрашнему утру он забудет обо всем.

— Великолепно.

— Мы все здесь не по доброй воле, Мэл. Не позволяйте Ральфу сесть вам на шею.

— Забудьте об этом.

Холдеман обеспокоенно улыбнулся:

— Поднимайтесь наверх и сами найдите комнату. Переоденьтесь в рабочую одежду, а затем отправляйтесь к Арни. Хорошо? Только запирайте двери. Мы все запираем наши комнаты. Никогда не знаешь, кто может войти в дом.

Мэл знал, что это значит, вероятно, случилось несколько мелких краж. И наверняка ворует кто-то из членов труппы, а не таинственный незнакомец, приходящий с улицы.

Дэниэлс начал размышлять о том, была ли его идея о работе в летнем театре так уж хороша.

Холдеман в последний раз ободряюще улыбнулся ему и вышел, Мэл взял чемодан и поднялся по лестнице. В холле второго этажа Дэниэлс увидел шесть дверей, пять из них были заперты. За шестой оказалась ванная. Поэтому Мэл поднялся на третий этаж.

Еще шесть дверей. Две первые были заперты, но третья открылась, когда Дэниэлс повернул ручку. Мэл вошел в комнату, оглянулся и обмер.

Сисси Уолкер лежала на кровати. На ней остались лишь белые носки и один рукав ее блузки. Другую ее одежду кто-то разодрал на кусочки, усеяв ею комнату. Ее руки и ноги были раскинуты в стороны, а пальцы изогнуты, словно когти хищника. Пятна крови виднелись на ее лице и на подушке, под ее головой. Мэл заметил лиловые и багровые пятна на шее девушки. Ее язык, толстый и сухой, вывалился из ее разбитого рта. Глаза Сисси, красные и застывшие, выделялись на ее лице словно окровавленные мраморные шарики. Луч солнечного света падал на грудь девушки.

Мэл шатаясь отвернулся, сделал два неуверенных шага, и его вырвало.


Содержание:
 0  вы читаете: И только потом пожалели : Дональд Уэстлейк  1  Глава 2 : Дональд Уэстлейк
 2  Глава 3 : Дональд Уэстлейк  3  Глава 4 : Дональд Уэстлейк
 4  Глава 5 : Дональд Уэстлейк  5  Глава 6 : Дональд Уэстлейк
 6  Глава 7 : Дональд Уэстлейк  7  Глава 8 : Дональд Уэстлейк
 8  Глава 9 : Дональд Уэстлейк  9  Глава 10 : Дональд Уэстлейк
 10  Использовалась литература : И только потом пожалели    



 




sitemap