Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 4 : Дональд Уэстлейк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Глава 4

Снаружи психиатрическая лечебница выглядела вполне современно. Расположенная на вершине поросшего травой холма, больница открывала навстречу посетителю приятный фасад, административное здание из светлого кирпича с белыми колоннами с подъездной дорогой, выложенной по обеим сторонам белым известняком, которая прорезала тщательно выровненную подстриженную лужайку.

Позади административного располагались три других корпуса, все двухэтажные и соединенные крытыми переходами. Одно из этих зданий служило изолятором, где лечили физические недуги психических больных. В другом размещались небуйные пациенты, те, кто вел себя достаточно спокойно, чтобы им можно было позволить гулять во дворе; двери этого корпуса никогда не запирались, и кресла-качалки на веранде никогда не пустовали в такие теплые весенние дни. Только третье здание, самое удаленное, лучше всего спрятанное от взгляда случайного посетителя, действительно имело вид психиатрической лечебницы. Так или иначе кирпичи этого корпуса казались более грязными и темными. Окна были маленькие и перекрытые тяжелыми решетками, крепкая дверь всегда была заперта. По ночам зажигались прожектора по углам крыши, заливая стены и двор потоками слепящего света.

Стоя в своем кабинете в административном корпусе, доктор Эдвард Питерби смотрел из окна на это укрепленное здание. Именно оттуда ухитрился сбежать сумасшедший, прикончив по пути двух дюжих санитаров.

— У него очень развитый ум, — произнес доктор Питерби, все еще глядя в окно.

Позади него полицейские и журналисты ерзали на стульях, откашливались, перешептывались. Доктор кивнул на третий корпус:

— Никто никогда раньше не убегал оттуда. Мы могли бы сказать, что это невозможно. Но ему удалось. Обладая великолепным умом и способностью к решительным действиям, он сумел убежать.

Доктор Питерби наконец отвернулся от окна и взглянул на людей, заполнивших комнату.

— До болезни, — сообщил доктор, — его IQ достигал ста шестидесяти восьми. Его можно было отнести к разряду гениев. Экономические неурядицы вынудили его заняться работой, снизившей его IQ до ста двадцати. Вероятно, тут и кроется одна из причин его появления в больнице.

Питерби помолчал. Доктор считал свои слова очень важными, однако понимал, что собравшиеся здесь люди хотят услышать совсем о другом. Но Питерби хотел, чтобы они его поняли.

— Этот человек, — настаивал доктор, — гораздо больше заслуживает жалости, а не ненависти, хотя он убил по крайней мере пять человек... насколько нам известно, двоих до того, как попал сюда, и еще троих по пути отсюда, если считать того молодого человека, которого убил подобранный им попутчик.

Один из полицейских откашлялся и сообщил:

— Мы считаем его, доктор. По времени совпадает, способ убийства тот же, описания других водителей подходят вашему парню.

— Ладно. — Питерби сел за стол, раскинул руки по теплому дереву.

Эта куча народа в кабинете несколько раздражала доктора; принесли дополнительные стулья, и все равно их не хватало. Питерби привык к теплу и тишине своего кабинета, а сейчас он был забит людьми; и злые лица полицейских и журналистов излучали холод. Доктор привык к сумраку и покою в своем кабинете, а сейчас пришлось включить люстру. Питерби никогда не пользовался ею, доктор зажигал только настольную лампу, даже ночью. И Питерби все время слышал легкий шум нетерпеливо ожидающей группы людей.

Доктор сложил чуть согнутые ладони, соединив вместе кончики пальцев, подумал, что это символизирует его желание уползти в маленькое темное место от всех окружающих его людей, и опустил руки.

— Ладно, — снова произнес Питерби. — У вас у всех есть фото Роберта Эллингтона; вы знаете, как он выглядит. Вы примерно знаете, что он натворил. Теперь, насколько я понимаю, вы хотите знать, каков он, что он за человек и что, по нашему мнению, он может еще сделать.

Доктор помолчал. Присутствующие ждали.

— Роберт Эллингтон, — продолжил Питерби, — как я уже сказал вам, очень умный человек. Он также исключительно хитрый человек, я вынужден с некоторым сожалением признать это. Он не был таким хитрым, когда пришел сюда. Мы старались вылечить его, когда он впервые оказался здесь, и, чтобы добиться этого, мы стремились заставить его понять самого себя и понять чудовищность того, что он совершил. Понять, что он вел себя самым ужасным и нечеловеческим образом. Он сопротивлялся нам, он и должен был так поступать. Если человек, попавший сюда, хочет сохранить себя как личность, то он и не может верить, что его действия были не правильными, чудовищными, нездоровыми. Когда он поступил к нам, то был буйным, но открытым человеком, полностью выплескивавшим себя, раскрывавшим себя сильнее, чем сам он того хотел. Но, пытаясь поставить зеркало перед ним, показать ему тайны его души, мы сами научили его, как уклоняться от откровенности в дальнейшем. Мы недооценили его, и не один раз, наверное, в результате он убежал... но виноваты в этом мы сами, мы просто испортили все дело.

Опустив глаза, Питерби заметил, что снова сложил ладони вместе. Доктор сразу же развел пальцы, испытав внезапное раздражение, и прижал руки к столу. Глядя на них, Питерби пояснил:

— Нелегко признать такую ошибку. Это была ужасная ошибка. Методы, в разной мере приносившие пользу другим больным, причинили вред Роберту Эллингтону. Мы не приняли во внимание силу и приспособляемость его ума.

Доктор снова поднял голову, чтобы взглянуть на присутствующих.

— Это крайне важно. Приспособляемость его ума. Его способы защиты от нас были просто фантастическими. Он научился здесь превращаться в самых разных людей. До тех пор пока он вновь не стал буйным и нам не пришлось упрятать его в одиночку, он демонстрировал изумительную способность к мимикрии. Я мог бы дать вам послушать записи наших бесед того периода, и они потрясли бы вас. Он никогда не изображал одного человека дважды. Он выбирал одного из своих собратьев по несчастью и практически становился этим человеком. Его речь, его реакции, его оценки — все представляло собой почти копию оригинала. А его собственная личность проглядывала при этом, словно чье-то лицо сквозь грязное стекло. Вы видите, что он делал? У нас были отношения доктор — пациент, которых он не мог избежать, но он знал, что подобные отношения ведут к его разоблачению, а ему этого вовсе не хотелось. Поэтому он изменял взаимоотношения врача и пациента, становясь каким-то другим моим подопечным. Что бы я ни сказал ему, я слышал ответ другого человека, а если я умудрялся узнать что-то о том, другом пациенте, это никак не могло повредить Эллингтону.

Руки Питерби взлетели, лицо оживилось. Доктор почти забыл о вторжении в его кабинет.

— Вы понимаете невероятное значение того, что он придумал? Величайший ум, величайшая хитрость, огромный талант, он все подчинил выполнению своей задачи. Потенциал этого человека просто не поддается оценке. Вы и сами должны это понять. Он сумел вырваться из нашего строжайшим образом охраняемого здания. Один, не имея в кармане ни гроша. Его имя и приметы сообщили всей округе, и все же Эллингтон ухитрился скрыться от вас. Если бы мы смогли подобрать ключ к этому человеку, вырвать его из кабалы его болезни, раскрыть его потенциал, каким ценным открытием он стал бы для общества!

— Для начала нам нужно найти его самого, — заметил один из полицейских. — И в настоящий момент он не подарок для общества, а угроза для него.

— Да. Да, я знаю. Его нужно найти, прежде чем он еще больше навредит себе. Вы должны понимать, что он вполне способен снова совершить убийство. Чем обернулись для него три содеянных, я могу только гадать. Чем дольше он остается на свободе, тем труднее будет добиться его полного выздоровления. Все то время, пока Эллингтон находится вне больницы, он тратит на то, что ему потом придется вечно скрывать от самого себя; он создает стену между собой и своим “я” все толще и все выше.

— А попутно он убивает людей.

— Боже праведный, я прекрасно это знаю! Вы думаете, будто я игнорирую его убийства. Два человека мертвы здесь, я знал их обоих, знал много лет. Я мог бы сказать, что они были моими друзьями, если бы верил в возможность дружеских отношений между персоналом и теми, кто работает в палатах. Один из них, Дэвис, познакомил меня со своей женой, я встречал их детей. Конечно, случившееся ужасно, я осознаю это, как любой другой человек. Но случившееся ужасно в той же мере, что и наводнение или авиакатастрофа. Вы не ненавидите воду или самолет, а если и станете их ненавидеть, то просто совершите глупость, вы будете понапрасну выплескивать свои эмоции. Я понимаю, что тут ситуация несколько иная и Роберта Эллингтона едва ли можно воспринимать как стихийное бедствие, но...

— Скорее как посланца Сатаны, — хмыкнул кто-то из газетчиков.

— Прекрасно, — кивнул Питерби. — Ради Бога, коли вы хотите использовать подобную формулировку... Роберт Эллингтон одержим дьяволом, если вам угодно, а мы с вами священнослужители, пытающиеся изгнать этого дьявола. Вот только дьяволом в случае Эллингтона является его душевная болезнь. Однажды Роберт поправится, если мы действительно сумеем помочь ему, и тогда не меньше нас с вами будет потрясен и возмущен этими преступлениями. И, как мы с вами, будет убежден, что он не совершал их. Я знаю, что я не убивал тех людей. Вы знаете, что вы не убивали их. Если Эллингтон когда-нибудь поправится, он тоже станет утверждать, что он не убивал их. И он будет прав. Убивала болезнь, сидящая внутри него, а вовсе не он. Закон признает данный факт. Если Эллингтона схватят, его не осудят; он вернется сюда. Если он поправится, его освободят и все же его не осудят. Эллингтон станет свободным человеком.

Питерби не был уверен, что смог убедить сидевших в его кабинете людей. Но доктор знал, что ему НУЖНО убедить их. Им следует достаточно хорошо понять Роберта Эллингтона, чтобы пожалеть его, или хоть для того, чтобы не причинить его психике еще больше вреда, чем тот, что уже нанесен. И доктор предпринял еще одну попытку:

— Давайте, к примеру, представим, что один из сидящих здесь является переносчиком бубонной чумы. Давайте представим, что он не знает о своей болезни, что у него нет симптомов бубонной чумы. Вскоре те из нас, кто находился в контакте с этим человеком, заболеют и умрут. Наши смерти будут ужасны, и переносчик чумы станет их причиной. Мы, возможно, испугаемся его, поскольку он смертельно опасен. Мы, возможно, пожалеем его, поскольку в один прекрасный день смерть может обрушиться и на того, кто носит заразу в себе. Но если мы возненавидим его, если мы обвиним его, мы совершим величайшую несправедливость. Он болен, он носит внутри себя болезнь, но он не знает о ней. Так вот, то же самое происходит с Робертом Эллингтоном. Он болен. Он носит в себе психическую болезнь, смертельно опасную для людей, с которыми он вступает в контакт. Но Эллингтон не подозревает о ней. Не имеет значения, насколько сильно мы возмущены результатами его болезни, мы не можем ненавидеть его или обвинять.

— Кто вам сказал, что я его ненавижу? — возразил какой-то полицейский. — Я просто хочу поймать его.

— Да. Конечно. Мы все этого хотим. Очень хорошо. Прекрасно, что вы хотите знать, что он мог бы сейчас делать.

— Душит кого-нибудь, — брякнул один из журналистов.

— Прискорбная вероятность, — ответил ему доктор. — Но я полагаю, все мы уже отдаем отчет в случившемся и нет необходимости в напоминаниях.

Газетчик сидел с совершенно глупым видом. Его соседи заерзали на своих местах.

— Вы выяснили, — продолжал Питерби, — что Эллингтон сбежал с чемоданом, принадлежавшим молодому человеку, которого он убил на шоссе. Следовательно, Эллингтон сейчас имеет одежду, намного больше подходящую для внешнего мира, чем та, что была на нем, когда он покинул больницу. Возможно, он также украл у того же молодого человека деньги. Я мог бы предположить, что, обзаведясь одеждой и деньгами, Эллингтон теперь попытается раствориться в толпе. Я готов утверждать, что он максимально быстро направится сейчас в большой город, например в Нью-Йорк. Я также думаю, что Эллингтон применит на свободе способ защиты, не раз выручавший его в стенах больницы. То есть я считаю, что Эллингтон попытается стать кем-то другим. Он может выбрать человека, встреченного в поезде или ресторане, изучить его манеры и движения, речь и способ мышления, а также мимику своей жертвы. Эллингтон будет пытаться представить себя свободным человеком, и я полагаю, что он добьется этого, став одним из свободных людей, встреченных им в пути. Однако его мимикрия никогда не продолжалась долго.

Эллингтон превращался в нового больного здесь на каждом сеансе. Иногда, если какая-нибудь из его ролей доставляла ему особое удовольствие, а больше всего его забавляли роли слабоумных пациентов, Эллингтон выдерживал ее два или три сеанса. Но, как правило, он все же менялся от сеанса к сеансу; и я думаю, что его образ действий не изменится и во внешнем мире. Вероятно, каждый день он будет подыскивать нового человека, чтобы стать на него похожим. Поэтому и еще потому, что Эллингтон ощущает себя жертвой охоты, вряд ли он захочет долго оставаться на одном месте. Я мог бы предположить, что Эллингтон будет жить в отелях, меняя их ежедневно. Я не думаю, что он попытается найти работу, опасаясь обычных вопросов, задаваемых любым нанимателем; а поскольку Эллингтону понадобятся деньги на еду и крышу над головой, я с сожалением должен предупредить, что, на мой взгляд, он прибегнет к ограблению. У Эллингтона нет опыта в квартирных кражах, взламывании сейфов или в чем-нибудь подобном, так что, скорее всего, он будет заниматься грабежом одиночек, обхватывая их сзади за шею и пытаясь отобрать деньги.

— Итак, — горько произнес один из полицейских, — по-вашему, мы сможем обнаружить его убивающим людей в Центральном парке?

— Я очень боюсь, что вы найдете его занимающимся чем-то в этом роде.

— А как насчет сексуальных наклонностей, доктор? — поинтересовался какой-то газетчик. — Он сбежал отсюда довольно давно. Не решит ли он поискать потаскушку?

— Эллингтон не имел ничего общего с сексуальными преступлениями любого сорта. Я не могу сказать, сделает ли он такую попытку сейчас. Возможно, он позовет проститутку. Возможно, его страх разоблачения удержит его от желания вступать в близкие отношения с кем бы то ни было.

Журналист не унимался:

— Но так же возможно, что он захочет получить удовлетворение с помощью насилия. Вы ведь допускаете, что он применит насилие, чтобы получить деньги. Он ведь уже применял его много раз.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы изображали Роберта Эллингтона в вашей газете как сексуального маньяка, — признался доктор Питерби. — Как я уже сказал, никогда раньше он не совершал преступлений на сексуальной почве, не имел сексуальной патологии и не демонстрировал насилия, основанного на сексе. Он болен, он психически неуравновешен. Поэтому нельзя с точностью предсказать, что он может сделать. Возможно, что он попытается кого-то изнасиловать, возможно также, что он предпримет попытку самоубийства. Хотя я считаю обе возможности маловероятными. Не забудьте, что, хотя его мозг болен, он все же остается очень умным и крайне хитрым человеком. Я не сомневаюсь, что Эллингтону по силам нацепить маску нормального человека на определенный период времени, причем люди, окружающие его, никогда не догадаются, что он не тот, кем кажется. Эллингтон вовсе не немой. Он может быть исключительно многословным, общительным, даже болтливым, если подобные качества являются чертами человека, под которого он маскируется. Однако и это имеет непосредственное отношение к только что обсуждавшемуся вопросу о сексе. Эллингтон способен говорить не умолкая только на темы, не вызывающие у него напряжения. Он не может выразить свое собственное мнение или свои чувства, изображая кого-то другого. Он также не может успешно имитировать сильные эмоции или твердые убеждения изображаемого им человека. Вообще, когда в игру вступают сильные эмоции, Эллингтон впадает в бессловесное состояние, пытаясь скрывать свое собственное “я” от самого себя.

— Доктор, относительно его пребывания в большом городе типа Нью-Йорка и кражи денег на жизнь, — вмешался полицейский. — Насколько вы уверены в своих словах?

— Как велика вероятность, что я ошибаюсь? — Доктор улыбнулся. — Весьма велика. Вы должны помнить, что мы имеем дело с психически больным человеком, и мы никогда не сможем быть твердо уверены в том, как поступит этот человек. Я ничуть не удивлюсь, если окажется, что в настоящий момент Роберт Эллингтон работает где-то на ферме, куда его наняли для выполнения разных поручений, обдумывает, как начать собственное дело, и ни в ком не вызывает подозрений. Хотя вероятность невелика, потому что, несмотря на свою болезнь, он умен. Я основываю мои догадки на следующем убеждении: Эллингтон оценит ситуацию, придет к выводу, что анонимность является для него наилучшим способом избежать повторной поимки, и затем решит, что анонимность куда легче сохранить в большом городе, а не в крошечном городишке или в деревне, где чужаки сразу бросаются в глаза. Я уверен, что Эллингтон скорее решится ограбить, чем поискать работу, именно по той же причине. Ведь он осознает, что его первейшей задачей остается анонимность, а раз так, Эллингтон не будет заниматься поисками постоянной работы. — Питерби развел руками:

— Пожалуй, мне больше нечего добавить.

Посетители поблагодарили его и пообещали держать в курсе событий, газетчики задали еще несколько вопросов в надежде на сенсацию, автоматически повышающую их заработки, затем кабинет медленно опустел.

Как только они ушли, доктор выключил лампу под потолком. Плотные занавески закрыли окна, заставив потускнеть солнечный свет, заливавший мир снаружи. Сейчас, в полдень, солнце перебралось уже на другую сторону здания, оставляя эту в тени. Питерби включил настольную лампу, создав маленький кружок теплого сияющего света вокруг стола. Доктор сел посреди этого теплого круга, поднял трубку телефона и позвонил кому-то, попросив вынести из кабинета стулья.

* * *

Мэл поселился в комнате размером семь на одиннадцать, с высотой потолка восемь футов; всего шестьсот шестнадцать кубических футов. Пол покрыт лаком, стены выкрашены в светло-зеленый цвет, потолок — в грязно-белый. В этой коробке умещалась кровать с белыми металлическими спинками, маленький туалетный столик, покрытый черной эмалью, маленький стол цвета орехового дерева с зеленой промокательной бумагой, которая указывала, что это письменный стол, два деревянных стула, исцарапанный черный прикроватный столик на шатких ножках и черная металлическая корзина для мусора с огромной розовой переводной картинкой на боку. Маленький зеленый прямоугольный коврик лежал на полу слева от кровати, на дверце стенного шкафа висело зеркало, отражавшее все, что находилось в комнате.

Если не считать зеркала, тут было три источника света: лампа под потолком, по форме напоминавшая блюдце, настольная лампа с гусиной шеей на письменном столе и лампа с корпусом из темно-розового фарфора на прикроватном столике. Все три горели сейчас, шестьсот шестнадцать кубических футов тонули в ярком электрическом свете.

Было девять пятнадцать вечера. Мэл безучастно лежал на кровати, глядя в потолок.

Полицейский Сондгард завершил индивидуальные беседы около семи. Затем он собрал всех и разговаривал со всеми вместе. Капитан поблагодарил их за помощь и спросил, будут ли они и дальше сотрудничать с ним. Сондгард хотел от них совсем немногого. Во-первых, если кто-нибудь вспомнит какие-нибудь факты, которые могут помочь в расследовании, пусть он или она немедленно свяжутся с капитаном Сондгардом. И во-вторых, никто из них не должен покидать Картье-Айл, пока не получит разрешения.

Затем последовал молчаливый, полный неловкости обед, во время которого все они просто поглощали пищу. Некоторое время они слышали, как Сондгард в холле говорит с доктором, осматривавшим Сисси Уолкер, позже приехала “скорая помощь”, чтобы увезти Сисси, и тогда дом наполнили громкие голоса людей, поднимающихся и спускающихся по лестнице.

Мэл провел за столом десять или пятнадцать минут, но практически ничего не съел, он закончил обед и поднялся наверх. Дверь комнаты Сисси была открыта, и, хотя Дэниэлс пытался отвести взгляд, он не смог удержаться и заглянул туда. Девушку, конечно, уже увезли. Второй полицейский, его звали Майк, разложил на кровати сумку с инструментами и посыпал порошком все возможные места в поисках отпечатков пальцев. Чемодан Мэла тоже стоял здесь, сразу за дверью, там, где Дэниэлс уронил его, тогда он забыл о нем.

Мэл подошел к двери и нерешительно проговорил:

— Прошу прощения...

Флегматичный, бесстрастный полицейский повернулся к нему.

— Это мой чемодан.

— Да? Как он здесь оказался?

— Я уронил его, когда я... нашел ее.

— Ах да, конечно. Вы Дэниэлс. Зайдите и возьмите его.

— Спасибо.

Мэл забрал чемодан, потом нашел пустую комнату, где он тотчас улегся на кровать и стал смотреть в потолок. Наискосок через холл полицейский по имени Майк все еще искал или уже не искал отпечатки пальцев. Дэниэлс закрыл свою дверь и не услышал, ушел ли полицейский. Где-то в доме другие члены труппы тоже сидели и ждали чего-то, как ждал сейчас Мэл.

Они не станут больше работать сегодня вечером, в этом Дэниэлс не сомневался. Да и будут ли они вообще работать вместе здесь этим летом? Они все останутся здесь, по крайней мере на некоторое время, но только потому, что им не разрешают уехать. Если этот сезон не откроют, значит, этой осенью Мэл не получит карточку актерского профсоюза. Слишком поздно перебираться в какой-нибудь другой театр. Происшедшее отбросило Дэниэлса на целый год назад.

И, обдумывая свое положение, Мэл внезапно увидел на белом потолке словно цветной слайд, спроецированный из невидимого проектора: комната Сисси Уолкер, какой он видел ее сегодня после полудня, и сама Сисси, мертвая, лежащая на постели. Дэниэлс закрыл глаза, и слайд переместился на внутреннюю поверхность его век.

Стук в дверь напугал Мэла так, что он подскочил на кровати:

— Кто там?

Мэл задал вопрос намного громче, чем было нужно.

— Боб, — послышался приглушенный голос. — Боб Холдеман.

— Ох... Входите. — Дэниэлс направился через комнату, чтобы открыть дверь, но та распахнулась прежде, чем Мэл добрался до нее, и Холдеман вошел в комнату.

— Вы немного напугали меня, — признался Дэниэлс. — Стук в дверь...

— Я прошу прощения. Я знаю, мы все здесь нервничаем сегодня.

— Садитесь. — Сам Мэл пристроился на краешке кровати. — Я хотел бы, чтобы у меня тут было радио. Телевизор тоже неплохо, но я бы согласился и на радио.

— Кое-кто из ребят отправился в бар, — сообщил Холдеман. — Вы тоже можете пойти туда, если хотите.

— Я думаю, что хочу. А вы пойдете?

— Нет, я не могу. У меня еще есть работа. Я вот зачем пришел к вам... Я думаю, что завтра утром сюда нагрянут репортеры. Я предпочел бы, чтобы вы не говорили с ними, Мэл. Я всех прошу об этом; если журналист подойдет к вам, отсылайте его ко мне. Я полагаю, что больше всего они станут увиваться вокруг вас, поскольку именно вы нашли те... да, нашли тело. Я считаю, что это единственный способ... Это все, чего я хочу... Просто отсылайте их ко мне.

— Конечно.

— На первый взгляд, — проговорил Холдеман, — случившееся здесь выглядит как реклама для театра. Это принесет нам дополнительный доход, вы же понимаете, за счет любопытства тех людей, которых всегда привлекают подобные события. Но... Я думаю, что это не станет хорошей рекламой. Конечно, дело достаточно сенсационное, и если покажется, что мы пытаемся заработать на нем... Да, мы привлечем любопытство, разумеется, тех людей, кто придет один раз и никогда не появится здесь снова. Но одновременно, я считаю, мы оттолкнем публику, в чьей поддержке мы нуждаемся в течение всего сезона, и следующего тоже, и так далее. Я хочу сказать, что будет очень трудно убедить их, что мы не пытаемся зарабатывать на Сисси. Подобное дело, вы же знаете, обязательно привлечет внимание газет, они воспримут его как сенсацию. Но я бы хотел... Я бы хотел ограничить шум до минимума, и вот почему я прошу, чтобы никто не говорил с репортерами, а просто отсылал их ко мне. Потому что у вас могут быть самые лучшие намерения, но вы никогда не знаете, как сказанное вами будет выглядеть в печати или как они перекрутят ваши слова. Итак, если бы вы сделали это для меня, я был бы очень вам признателен.

— Значит, мы будем играть весь сезон?

— Я не уверен. Но я, конечно, надеюсь, что будем. Вложены деньги, не только мои, но и многих людей тоже, и к тому же существует история этого театра, одиннадцать сезонов подряд мы ни разу не отменяли ни одного спектакля. Но сейчас я не уверен, состоится ли сезон. Нам всем придется остаться здесь, хотя бы на некоторое время, и я хочу поговорить с Эриком Сондгардом и услышать, что он думает по этому поводу, и постараться оповестить всех о результате беседы максимально скоро. — Холдеман встал. — Увидимся позже, Мэл. И конечно, вы понимаете, как сильно я сожалею о случившемся.

— Да, конечно.

Мэл снова удивился тому, как часто он извиняется. Продюсер всегда за что-то просил прощения, в чем он вовсе не был виноват и над чем совершенно не имел власти, например за Ральфа Шена. Или за убийство. Этот человек совершенно не соответствовал представлениям Дэниэлса о продюсере летнего театра.

Холдеман вышел, продолжая бормотать извинения, и Мэл снова остался один в своей комнатушке. Дэниэлс не раздевался, он лишь снял туфли, когда поднялся сюда после обеда, теперь Мэл снова надел их. Все, что угодно, лишь бы не одиночное заключение в этой коробке, с неожиданными и непрошеными проекциями слайдов на потолке.

Изнутри в замочной скважине торчал старомодный ключ. Мэл вытащил его, выключил свет и запер за собой дверь. Он заметил, что дверь в комнату Сисси Уолкер закрыли. Все двери на этом этаже были закрыты, что превратило квадратный холл в еще одну коробку. Ящик фокусника с бесконечными дверями. Или один их этих похожих на лабиринты китайских домов в Сакс-Ромер.

Дэниэлс спустился вниз и вышел на улицу. Стояла ясная и прохладная ночь; на черном бархате неба сверкали звезды. Тонкий серпик луны висел высоко над озером.

Покинутый Мэлом дом громоздился за его спиной темной бесформенной массой. Свет горел только в одном из окон второго этажа и в холле на первом этаже, однако весь фасад дома оставался темным. Ночь лишила стоявшее по соседству здание театра его яркого красного цвета, и оно вновь превратилось в обычный массивный, молчаливый и темный амбар.

Внизу за дорогой Дэниэлс заметил лишь одно светлое пятно. Длинное двухэтажное здание, покрытое штукатуркой, купалось в ярком свете. Разноцветные лучи лились из всех окон. Большую и почти пустую автостоянку освещали прожектора. Ярко-красная неоновая вывеска на фасаде здания гласила:

ЧЕРНОЕ ОЗЕРО

Обеды

Танцы

Бар

Мэл повернул в этом направлении, сунув руки в карманы. Его плечи высоко поднялись, как будто, пытались защитить заднюю часть шеи от темноты. Дэниэлс успокоился только тогда, когда вошел в облако света, окружавшее бар. Вытащив руки из карманов, Мэл пересек асфальтированную дорожку и поднялся на веранду.

Фасад бара напоминал дом плантатора с его колоннами, верандой и белой дверью. Но внутри иллюзия исчезла; интерьер бара ничуть не отличался от любого другого подобного заведения в Соединенных Штатах. В центре комнаты располагалась стойка бара в форме подковы, вдоль стен тянулись кабинки. Обычная реклама пива и виски со всеми ее сверкающими огнями и движущимися частями заполняла заднюю часть стойки посреди кассовых аппаратов и рядов бутылок. Большая часть света исходила именно от рекламных щитов, к ней лишь слегка добавлялся отсвет цветных флуоресцентных трубок, спрятанных в желобе, окаймлявшем стену высоко под потолком. Разумеется, на стенах висели сцены охоты на лис. А поддельные газовые лампы, выступавшие из стены над каждой кабинкой, демонстрировали всем и каждому слово “Schiltr”, написанное на их основаниях.

В задней стене по обе стороны от стойки бара Дэниэлс увидел широкие арки, ведущие в столовую. Там стояли обычные квадратные столы с белыми скатертями, накрытые на четверых. А справа, полуприкрытая бордовыми занавесками, находилась широкая, застеленная ковром лестница на второй этаж.

Бар был почти пуст. Работал только один бармен, официантки отсутствовали; сезон в городке еще не наступил. Двое мужчин сидели рядом у стойки и говорили обо всем сразу, поедая орехи кешью и запивая их пивом. Мужчина и женщина — он цветущий и явно состоятельный, она ухоженная и дорого одетая — сидели друг напротив друга в кабинке слева. И наконец, четверо членов труппы расположились в кабинке справа. Дэниэлс узнал Тома Бернса, помощника режиссера, которого Мэл впервые увидел только за обедом, и трех актеров — Кена Форреста, Уилла Хенли и Рода Макги, все они, как и Мэл, впервые появились здесь в этом году.

Дэниэлс подошел к их столу и поинтересовался:

— Пятого примете или вам уже ничего не нужно, кроме пива?

Берне поднял голову и широко улыбнулся:

— Ух ты, болтун! Бери себе стул. Присоединяйся к нашим поминкам.

— Уже иду.

Мэл подошел к стойке и взял себе пива. Поскольку в кабинке удобно могли устроиться только четверо, Дэниэлс прихватил стул и отнес его к столу.

Макги, худой, энергичный и неунывающий, говорил в этот момент:

— Что вы думаете об этом полицейском? Как там его зовут?.. Сондгарде. Что вы о нем думаете?

— Исключительно способный человек, — начал Том Берне, но большой и угрюмый Уилл Хенли перебил его:

— Я о нем ничего не думаю. Он ни черта не понимает, если вас интересует мое мнение.

— Я знаю Эрика много лет, — продолжал Берне, — и я думаю, что он еще вас удивит.

— Он учитель, — заметил Кен Форрест. Он говорил очень тихо, почти застенчиво.

— Учитель? — переспросил Мэл. — Какой учитель?

— Английского, — ответил Берне. — Я не вспомню сейчас название колледжа. Чья очередь идти за закусками?

— Ваша, — отозвался Хенли. Но Род Макги уже вскочил:

— Нет, моя. Пять пива. Вы готовы, Мэл?

— Почти.

Макги поспешил к стойке, а Дэниэлс повернулся к Форресту:

— Вы хотите сказать, что он не все время работает в полиции?

— Да, он учитель.

— Он работает здесь только летом, — пояснил Берне.

— Прекрасно, — с сарказмом в голосе проговорил Хенли. — Полицейский на полставки. Боже праведный, он дилетант. Вы в самом деле надеетесь, что он поймает хитрого убийцу?

— Хитрого? — повторил Форрест. Он по-прежнему говорил очень тихо, как застенчивый человек, неуверенный, что его примут в общую беседу.

— Конечно хитрого! — тут же заглушил Форреста Хенли. — Он намного хитрее и умнее, чем наш учитель английского.

Форрест поглубже забился в угол и принялся изучать свою опустевшую пивную кружку. Мэл решительно принял сторону Форреста:

— Мне он не кажется таким уж умным и хитрым. Он действовал как животное. Его поступки нельзя назвать разумными.

— Почему нет? Хитрый, как лисица, вы же слышали уже. Хенли говорил очень агрессивно; он резко перегнулся через стол и, нахмурившись, продолжил:

— Полный дом народу... Я не помню, сколько нас всего? Десять? И этот парень входит, убивает кого-то прямо у нас под носом, уходит обратно и не оставляет нам ни малейшего намека на то, кто он и откуда он пришел. И вы не назовете это умом и хитростью?

— Значит, вы думаете, что это был кто-то со стороны? — уточнил Дэниэлс.

— Я не знаю. Да и какая разница? Может, один из нас? В этом случае он еще умнее. Он ухитрился незаметно выйти, совершить убийство, вернуться, и никто из нас ни в чем его не заподозрил. Взгляните правде в глаза, этот парень не глуп. Я не хочу сказать, что этот капитан — как там его?.. — глуп. Я могу лишь утверждать, что этот убийца знает свое дело, а капитан — как там его? — не знает своего. Возможно, он величайший учитель английского в мире, но, работая полицейским, он остается лишь хорошим учителем английского. "Вот все, что я хочу сказать.

Макги вернулся с очередной порцией пива, и мужчины сменили тему. Некоторое время они обсуждали вероятность того, что сезон этим летом все же состоится. Боб Холдеман сказал им всем, что он надеется на это, но пока не вполне уверен.

Их мнения разошлись. Берне считал, что сезон состоится, но полагал, что открытие будет отложено, возможно, на неделю. Хенли очень громко заявил, что сезон не состоится, что, едва все выяснится, большинство из них захотят одного — убраться отсюда подальше, и чем быстрее, тем лучше, а стало быть, в Картье-Айл просто не останется желающих играть в театре. Кен Форрест совершенно спокойно сказал, что, по его мнению, шоу состоится, но не стал развивать свою мысль. Макги объявил, что готов остаться, если Холдеман решит продолжать сезон, но он вовсе не уверен, что Холдеман захочет этого, Холдеман казался ему прекрасным, чутким парнем, и, возможно, такому человеку идея начать сезон и играть спектакли в данных обстоятельствах покажется неудачной.

У Дэниэлса еще не было твердого мнения, поэтому он промолчал. На самом деле Мэла занимало сейчас совсем другое. В первый раз Мэл вдруг понял, что убийцей являлся один из членов труппы, даже один из тех, кто сейчас сидел за столом. Дэниэлс смотрел на них по-новому, изучая их лица и пытаясь решить, не является ли чье-то лицо всего лишь маской, скрывающей убийцу.

Том Берне? Этот человек просто пьяница, об этом можно догадаться, бросив на него беглый взгляд. Берне крайне беззаботно относился к жизни. Возможно, убийство Сисси Уолкер было спровоцировано алкоголем? Не пытался ли пьяный Том изнасиловать девушку? Может, он получил отпор и в пьяном гневе убил Сисси?

Или Уилл Хенли. Он был самым большим и самым сильным среди них; Уилл мог легко избить и задушить девушку, не оставив ей ни малейшего шанса убежать или позвать на помощь. И он восхищался умом убийцы; или это просто высокомерие?

Не являлся ли он сам “умным и хитрым” убийцей, издевающимся над ними?

Или Кен Форрест. Молчаливый, углубленный в себя, странно невыразительный. Разве не может стать убийцей человек, удерживающий внутри себя свои эмоции, накапливающий их. Ведь если не сбросить пар, можно внезапно взорваться как паровой котел?

Или Род Макги. Неунывающий, дружелюбный, приятный. Может быть, это просто защитная маска, скрывающая темную личность?

Тема летнего сезона иссякла, мужчины перешли к историям из своих жизней, рассказывая лишь наполовину правдивые вещи о прежних ролях в театре, службе в армии, учебе в школе, и Мэл на некоторое время оставил жуткие размышления. Дэниэлс рассказал приукрашенную версию своей встречи с WAF[2] во время поездки с шоу от службы организации досуга войск, и по мере продолжения истории Мэл чувствовал, как отупение, охватившее его после шока, проходит впервые с тех пор, как он вошел в комнату мертвой девушки сегодня после полудня. Вернулось его обычное радостное возбуждение, и, когда Дэниэлс умудрился посреди лживой от начала и до конца истории о девушке-гитаристке из Куинса сообщить всем присутствующим о своем еврейском происхождении, он понял, что снова стал самим собой.

Постепенно беседа становилась все более оживленной. Всем им необходимо было отвлечься, сделать что-то, чтобы рассеять чары тяготевшего над ними убийства, и вот теперь им удалось не думать о нем. От воспоминаний мужчины перешли к анекдотам, словно на подбор оказавшимся скабрезными. Парни так громко смеялись и так часто перебивали друг друга, что даже самые непристойные шутки удавалось расслышать с трудом. Среди общего веселья, слегка напоминавшего истерику, Уилл Хенли оттаял и стал очень дружелюбным. Форрест вылез из своей скорлупы и начал заразительно смеяться, причем с каждым стаканом вина все сильнее. А Род Макги наконец почувствовал себя в компании более уверенно и перестал смотреть так, словно хочет вскочить с места и броситься чистить им ботинки. Что касается Бернса, то его глаза светились все ярче, нос все больше краснел, а речь становилась все более невнятной.

Мужчины покинули бар в четверть второго только потому, что на их уходе настаивал бармен. Том Берне попытался произнести цитату из Шекспира, но, удалось ему это или нет, никто не узнал, поскольку к этому моменту речь его стала почти совсем неразборчивой.

Уилл Хенли затянул песню, пока они шли в темноте к театру. Он заорал “На макушке старого курилки”, все подхватили. Мэл взял на себя роль суфлера, выкрикивая строчки, прежде чем их споет кто-то другой. Он страстно желал вспомнить пародию старого Стена Фриберга, чтобы спеть несколько его строчек.

Мужчины пересекли дорогу, выписывая по ней зигзаги и распевая песни, обнимая друг друга за плечи и талии. В доме неподалеку вспыхнули огни, в окнах появились головы, но парни не обратили на них внимания. Им нужно было расслабиться, убийце и четверым невольным участникам его драмы; какое им было: дело до неодобрительных взглядов из окон? Они растормошили друг друга, а остальное пусть идет к черту.

Именно Макги заставил их утихомириться, когда они добрались до своего крыльца. Они тут же перешли от воплей к комическому молчанию, на цыпочках передвигаясь по дому, хихикая, шикая друг на друга, спотыкаясь на лестнице. Олден Марч встретил их на площадке второго этажа с гримасой на лице, упершись руками в бока.

— Постыдились бы, — укорил он громким шепотом. — В такое время...

Они заставили его замолчать и, пошатываясь, последовали дальше. Мэлу, Роду и Уиллу пришлось выдержать дополнительное испытание — подъем на третий этаж. Там они крайне саркастически пожелали друг другу спокойной ночи. Дэниэлс открыл свою дверь без особого труда, включил свет и вошел в комнату. Мэл захлопнул дверь, сбросил одежду, раскидал ее по комнате, выключил свет и улегся.

Тремя минутами позже Дэниэлс поспешно вскочил и запер дверь.


Содержание:
 0  И только потом пожалели : Дональд Уэстлейк  1  Глава 2 : Дональд Уэстлейк
 2  Глава 3 : Дональд Уэстлейк  3  вы читаете: Глава 4 : Дональд Уэстлейк
 4  Глава 5 : Дональд Уэстлейк  5  Глава 6 : Дональд Уэстлейк
 6  Глава 7 : Дональд Уэстлейк  7  Глава 8 : Дональд Уэстлейк
 8  Глава 9 : Дональд Уэстлейк  9  Глава 10 : Дональд Уэстлейк
 10  Использовалась литература : И только потом пожалели    



 




sitemap