Детективы и Триллеры : Триллер : Два месяца спустя : Андрей Уланов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Два месяца спустя

Ветер нес клочья облаков над самыми верхушками волн. Зеленоватая пена мешалась с сизой мглой, темные тучи мчались низко, едва не касаясь верхушек мачт. Тяжелая, стеклянная вода вздымалась горными хребтами, горы сталкивались, рушились, разлетались студеными брызгами.

– Замечательная погода, не правда ли?! – Перекричать гул ветра Дмитрию Мушкетову удавалось с трудом. Грохотали океанские валы, звенели натянутые снасти, весь корпус «Манджура» скрипел и жаловался, подминая под себя неподатливые волны.

– Дмитрий, вы с ума сошли! – убежденно отозвался его старший товарищ.

За свою жизнь Владимир Афанасьевич Обручев обошел половину Азии. Он пересек пустыню Каракум, он бывал на Алтае, в Джунгарии и Монголии, он изучал лессы в Китае и переплывал Байкал. Но весь этот опыт никак не мог подготовить его к морскому путешествию на шестидесятиметровой канонерке через предзимнее Берингово море.

До этого плавания он думал, что не подвержен морской болезни.

– Этот шторм меня доконает! – крикнул он, чувствуя, как ветер срывает звуки прямо с языка и уносит куда-то в бесконечный невидимый простор. Там они, наверное, падают в воду, глохнут и уходят на дно, чтобы лечь окаменелостями в твердеющий донный ил.

– Какой шторм? – непритворно изумился Мушкетов. – Это еще не шторм! Просто свежий ветер! Если заштормит, на палубу вовсе невозможно будет выйти!

Геолог стер с лица очередную порцию брызг. Кроме лица и кистей рук, тело ученого полностью прикрывала от влаги зюйдвестка, а от холода – толстый вязаный свитер под нею. И все равно Обручева знобило. Палубу качнуло особенно сильно, и желудок в очередной раз бессильно попытался выкарабкаться наружу через глотку.

– Не могу разделить ваш энтузиазм!

Мушкетов пожал плечами:

– Ветер надувает паруса! Делаем четыре узла! Без траты угля! Не быстро! Зато надежно!

– Мы еще не пересекли Разлом? – крикнул в ответ Обручев.

– Пока нет! Но уже скоро! Граница проходит восточнее острова Чугинадак! Из группы Четырехсопочных! Мы едва миновали острова Андрианова! Завтра можно ожидать!

– Смотрите! – перебил ассистента геолог. – Вода меняет цвет!

Впереди, слева по курсу, плотную толщу воды заволакивала тускло-зеленая муть – цвета гниющей ряски. Граница между прозрачной толщей холодных северных вод и странным течением была на диво отчетлива.

– Какое-то течение, – предположил Мушкетов. – Возможно, из-за Разлома? Узор течений должен был измениться, как и направление ветров. Вы обратили внимание, что восточный ветер несет непривычное для зимы тепло?

– Возможно, с этими течениями к нам попадают и существа, наподобие владивостокского ящера, – мрачно предположил Обручев.

До сих пор экспедиция не столкнулась ни с одним морским чудовищем. Больше того, всякие слухи об их появлении оказывались, как и сообщения о смерти некоего американского фельетониста, сильно преувеличенными.

– В доисторических ящеров я поверю, когда увижу их, – легкомысленно отмахнулся Мушкетов. – Глядите, Владимир Афанасьевич, – чайка! Что ей тут делать? До ближайшей земли миль сорок.

– Должно быть, унесло штормом, – рассудительно заметил геолог. – Смотрите, как тяжело она летит. Видимо, устала.

Несчастную птицу так мотало на ветру, что в полете она больше напоминала захмелевшего бражника. Заметив в бушующих волнах спасительный островок палубы, чайка направилась к нему, едва не распласталась о надутые паруса, чудом не запуталась в снастях и в конце концов шлепнулась на доски бака шагах в десяти от двоих ученых.

– Какая странная чайка… – проговорил ассистент, приглядываясь. – Смотрите, Владимир Афанасьевич, что за любопытная расцветка: сизая, с черными полосами по краю крыла. Как думаете, – предложил он, взявшись за застежки зюйдвестки, – если мы ее поймаем, профессор Никольский выйдет из меланхолии?

Птица смерила его презрительным взглядом.

– Дима, – произнес Обручев не своим голосом, – это не птица.

– Что? – переспросил Мушкетов.

Существо на палубе запрокинуло голову и издало протяжный, скрипучий вопль. В клюве его – нет, в пасти! – блеснули мелкие острые зубы.


Острый запах формалина перебивал даже тошнотворную вонь полупереваренной рыбы.

– Великолепно, – повторил зоолог в восьмой раз. – Ве-ли-ко-леп-но!

Он поднял пинцетом багряно-черный ошметок, обнажив хрупкую белую кость.

– Я начинаю думать, что наш молодой товарищ своей оплошностью оказал нам большую услугу, – проговорил он, вглядываясь в полураспотрошенную тушку. – Едва ли я мог бы заставить себя вскрыть это существо, будь оно живо.

Мушкетов зарделся, точно девица. В попытках усмирить тварь, рвавшуюся на свободу из-под наброшенной зюйдвестки, юноша нечаянно свернул ей шею, после чего неведомое создание угодило прямиком к Никольскому на препарационный стол, обустроенный наскоро в отгороженном углу кают-компании.

– С другой стороны, – продолжал зоолог, аккуратно поддевая сухожилие, – представив коллегам одни только анатомические препараты, мы рискуем оказаться в положении капитана Хантера, который первым доставил в Европу шкурку утконоса – его подняли на смех как обманщика. Если бы я не видел это создание… ну… почти живым, – Мушкетов покраснел еще сильнее, – то сам бы не поверил.

– Да, – пробормотал Обручев, – зубастая чайка – это почти так же нелепо, как выдра с клювом.

– Если бы только зубастая! – Никольский опустил очередную косточку в кювету с формалином. – Это можно было бы списать на врожденное уродство. Но ваша добыча значительно отличается по внутреннему строению от всех известных птиц и в то же время несет значительное сходство с обычными водоплавающими. Я бы сказал, что она собрана из частей различных животных, если бы своими глазами не видел, что это не так.

– Как и утконос, – внезапно подал голос Мушкетов.

Никольский поднял голову.

– Да. Как утконос… – повторил он задумчиво. – Продвинутые черты, смешанные с архаичными. Смотрите, развитый киль, мощные летательные мышцы – и рядом совершенно крокодильи зубы: настоящие, укорененные в челюсти. Строение скелета птичье, а форма позвонков скорее рептильная, двояковогнутая… Владимир Афанасьевич, куда вы?

– Одну минуту. – Обручев пробежался пальцем по корешкам книг, загромоздивших полку. «Манджур» строился не как исследовательское судно, и места для библиотеки на нем тоже не было. Книги приходилось хранить в каютах или в той же кают-компании. – Да, вот. Смотрите.

Он раскрыл толстый том на нужной странице.

– Она?

Никольский впился взглядом в гравюру.

– Очень похоже, – признал он. – Конечно, размер не совпадает – наш экземпляр больше. Но в целом сходство просто поразительное.

– Ихтиорнис диспар, – прочитал Мушкетов, заглядывая старшим коллегам через плечо. – Я свернул шею живому ископаемому.

– Сначала морские ящеры. Теперь вот это. – Обручев потер виски, будто пытаясь избавиться от головной боли. – Жюльверновщина какая-то.

– У Жюль Верна, сколько помню, за допотопными тварями пришлось забраться в самые недра Земли, – поправил юноша. – А перед нами, кажется, Земля сама вывернулась наизнанку.

– Я уже боюсь вскрывать этой твари зоб, – пожаловался Никольский. – Мало ли что там окажется неправдоподобного.

Он покрепче стиснул скальпель и решительно сделал надрез. Черная, адски смердящая жижа брызнула в кювету.

– Слава богу, панцирей аммонитов тут нет, – сообщил зоолог с напускной веселостью. – Я уже ожидал…

Он замялся, вороша комковатую жижу пинцетом. При каждом движении по ноздрям ударяла очередная волна невыносимой вони.

– Интересно… – пробормотал он. – Нет рыбьих скелетов. Вообще. Только клювы кальмаров и какие-то пластинки наподобие гладиусов. Почему?

– Возможно, там, где она питалась, – предположил Обручев, – рыбы не было. Только головоногие. Вроде аммонитов.

Воцарилось неловкое молчание.


Чем ближе становилась незримая линия Разлома, тем тяжелей давалась «Манджуру» каждая миля. Казалось, будто стихии сговорились между собою, чтобы не позволить кораблю пересечь роковую черту. Море будто взбесилось: местами сильнейшее течение подхватывало канонерку, так что паровая машина едва справлялась с напором мальштрема, а то вдруг дыбилось островерхими, колючими волнами, заставляя «Манджур» подпрыгивать и дрожать, словно норовистый конь, или могучие валы начинали идти по нему стройными шеренгами, вскидывая корабль к небесам, под самые облака. Вода меняла цвет: океан пронизывали мутные струи, насыщенные чем-то наподобие мелкой ряски. Зато ветер оставался неизменен: он дул с северо-запада, все сильней и сильней, волоча на себе тяжелые низкие тучи. На протяжении нескольких ночных часов ливень хлестал такой, что казалось, будто канонерка пошла на дно и теперь идет малым ходом через Нептуново царство. Потом дождь унялся, зато началась зловещая зимняя гроза. И снова – дождь.

Оценить, где находится корабль, невозможно было даже приблизительно. Отданный во власть течений и бурь, он шел наугад сквозь шальное месиво воды и воздуха. Капитан, погруженный в некие эзотерические вычисления (от которых отстранил даже штурманского офицера), делал вид, будто имеет некоторое понятие о том, где находится канонерка, но остальные офицеры относились к его выкладкам с сомнением. И даже если бы кто-то и мог выдержать на палубе больше нескольких минут, то различить в темноте, сквозь пелену дождя, действительно ли на горизонте проплывают последние из Четырехсопочных островов, он не смог бы.

Буря не утихала на протяжении двух суток, наполненных для большинства находившихся на борту необыкновенными мучениями. Морская болезнь косила даже самых стойких. Коридоры «Манджура» пропитал запах рвоты.

К исходу третьей ночи Обручев окончательно убедился, что не может спать при таком волнении. Попытки лечь вызывали приступ морской болезни. Попытки заснуть сидя грозили серьезными ушибами – несколько матросов уже пострадали от качки. Он пытался читать при тусклом свете электрической лампы и раздумывал, не попросить ли на камбузе еще кофе, которым единственно спасался. Остальным членам научной группы тоже не спалось, за исключением единственно приват-доцента Комарова, которому даже трубы иерихонские не помешали бы вкусить заслуженный отдых. Младший Мушкетов тоже читал, Никольский пытался вести заметки, но не мог разобрать собственный почерк.

– Вам не кажется, Владимир Афанасьевич, что качка немного стихла? – спросил юноша, поднимая голову.

Обручев заметил, что глаза у него тоже красны от недосыпа.

– Возможно. – Он прислушался к собственным ощущениям. – Даже скорее всего. Не знаю, правда, что это может означать…

Дверь в кают-компанию распахнулась.

– Вот вы где, господа? – Капитан обвел ученых взглядом, будто подозревая в чем-то дурном. – Предлагаю подняться на палубу, пока тучи вновь не сомкнулись. Полагаю, что вам следует это увидеть. Всем. – С этими словами он повернулся и вышел.

Обручев оказался на палубе третьим, уступив в поспешности только своему молодому помощнику.

Ветер продолжал дуть, пробирая до костей, однако облака разошлись. На севере громоздились непроглядной стеной тучи, но южный горизонт прояснился. В небе сияли звезды, огромные, яркие и совершенно незнакомые.

Привычных созвездий не было и следа. Горела в вышине нестерпимым огнем кроваво-алая звезда, огромная, как Сириус. А над самой водой плыло в звездной толще немыслимое облако жемчужно-голубого света, пронизанное тонкими, призрачными волокнами.

– Но… что это? – прошептал Никольский, и Обручев с удивлением отметил, что слышит его – буря уже не уносила голоса прочь, снимая с губ.

– Знак свыше, – отозвался Колчак таким тоном, что в темноте геолог не мог понять, шутит ли. – Мы благополучно преодолели Разлом.

* * *

На протяжении следующих двух суток погода хотя и менялась, но не к лучшему. Бури налетали неожиданно и так же внезапно утихали; становилось все теплей, но это было единственное, что могло утешить путешественников, вынужденных скрываться в тесных каютах и опостылевшей кают-компании от ветра и проливных дождей.

Капитан мрачнел на глазах: из-за шквальных ветров, не позволявших положиться на паруса, машину все время приходилось держать под парами. Уже ясно было, что преодолевать невидимую границу в обратную сторону будет столь же непросто, и следовало оставить достаточный запас топлива в угольных ямах, чтобы вернуться, а это существенно снижало запас хода, и без того невеликий. С каждым часом риск повернуть назад, так и не обнаружив земли в бескрайнем, зеленоватом и мутном океане нового мира, все возрастал.

Однако на третий день ветер хотя и не утих, но выровнялся и поменял направление – теперь он дул почти точно с востока, так что «Манджур», потушив котлы, шел бейдевинд на юго-восток. Небо немного прояснилось, высокие тучи расчертили бледно-голубой свод полосами, точно зебру. Правда, радость участников экспедиции несколько умерялась тем фактом, что искровая станция беспроволочного телеграфа, с такими трудами установленная в последний момент на канонерку, категорически отказалась работать. Если до того она еще улавливала какие-то сигналы из Владивостока, то спустя три дня после пересечения границы Разлома связь прервалась.

А в третьем часу пополудни на горизонте показалась земля.

На палубе столпились все, кому позволяли обязанности, – то есть, помимо ученых, до единого все офицеры и матросы, свободные от вахты. Паруса спустили, «Манджур» снова шел под паром, самым малым ходом, чтобы не напороться на рифы. Уже видно было, что перед мореплавателями не берег материка, а вулканический остров, причем небольшой, разбитый мелкими протоками на три неравные части. Южный берег круто обрывался в море, северный – сходил в волны полого, образуя широкие пляжи, покрытые черной галькой.

– Чего-то не хватает, – пробормотал Обручев, вглядываясь в безрадостную картину.

– Котиков, – отозвался его ассистент. – Остров на диво похож на курильские или камчатские скалы… но берег совершенно пуст. Только птицы… то есть не птицы…

Стаи ихтиорнисов кружили над волнами. По временам то одна, то другая ящероптица, сложив крылья, бросалась в воду, чтобы вскоре вынырнуть с добычей. Отличить их от чаек на таком расстоянии можно было только по расцветке – даже орали они так же громко и скверно.

– Давайте уж будем называть их птицами, – предложил Никольский. – Хотя это и неправильно. Вы правы, берег кажется пустым.

– Неужели в здешних водах так мало животных? – предположил Мушкетов.

Словно противореча ему, у борта мелькнуло что-то смутно различимое в непрозрачной воде. Плеснула волна, и над пенными барашками пронеслись стайкой стреловидные тени.

– Летучие рыбы? – удивился непростительно молодой, на взгляд Обручева, лейтенант, пристроившийся у релинга рядом с ученым.

– Ну какие же это рыбы? – усмехнулся Никольский. – Это какие-то головоногие… вроде кальмаров… Так вот, что касается берега, мне кажется, что обилие жизни в здешних водах никак не связано с жизнью на берегу. Котиков и других ластоногих привязывает к лежбищам необходимость выкармливать бельков. Если хозяева здешних морей – ящеры, у них такой необходимости нет, как нет ее у наших морских черепах. Как полагаете, – обратился он к лейтенанту, – мы будем высаживаться?

– Непременно, – уверенно ответил тот. – Хотя бы для того, чтобы поднять флаг.

…Днище шлюпки заскребло о камни. Обручев полагал, что капитан спрыгнет в мелкую воду первым, но Колчак дождался, покуда четверо матросов выволокли шлюпку на берег, и только тогда, не подмочив достоинства, ступил на каменистую почву острова.

– Как полагаете, Александр Михайлович, удастся ли нам подняться на вон ту вершину? – поинтересовался капитан без лишних сантиментов. – Установить там флаг было бы символично.

– Я бы не советовал, – вполголоса заметил Никольский. – Загадят.

Колчак смерил взглядом гряду уступов, которыми сходила в море указанная вершина. Черного камня видно не было под сизыми перьями и белыми потеками гуано.

– Да, – с неохотой признал капитан. – Пожалуй, вы правы. Что ж, тогда ограничимся пирамидой из камней на берегу. Вон тот приступок подойдет – достаточно высоко над линией прибоя.

Покуда матросы таскали булыжник, геолог прошелся вдоль берега, стараясь не отходить от шлюпки слишком далеко, и даже собрал немного образцов, совершенно не отличавшихся от вулканических пород Старого Света. Никольский, с другой стороны, пребывал в совершенном ошеломлении. Он бродил в полосе прибоя, не разгибаясь, и собирал в мешок для образцов все, что выносили волны. Поначалу зоолог пытался как-то сортировать находки, но вскоре бросил эту затею и валил все вместе, невразумительно бормоча что-то себе под нос. Обручев мог понять его состояние: большая часть раковин должна была по справедливости проходить по его ведомству. Среди гниющих водорослей и комков морской ряски валялись дохлые аммониты.

Заплескался на ветру развернутый флаг. Капитан Колчак бережно уложил в углубление между камнями деревянную коробку с запиской: красивый жест, но довольно бессмысленный.

– Я скверный оратор, – проговорил моряк, – поэтому скажу просто: по праву открывателя и властью офицера Российского флота объявляю этот и все прилежащие острова владением российской короны и нарекаю их, – голос Колчака приобрел какую-то странную окраску, – из уважения к высочайшему покровительству нашей экспедиции островами Императора Николая Второго.

Вольнодумцу Обручеву не могло не прийти в голову, что такой верноподданнический жест для капитана все же не совсем характерен. И только чуть погодя, когда Никольского, судорожно порывавшегося вернуться, двое матросов вежливо, но непреклонно усадили в шлюпку и пирамида с флагом осталась позади, геолога посетила мысль, что рассматривать название острова можно иначе – как изощренное издевательство. В конце концов, ящероптицы появились здесь не святым духом. Где-то дальше, за океаном, есть другая земля. Материк. И он теперь получит другое имя. Более достойное.

– Вода грязная, – недовольно проворчал лейтенант Петров.

Обратный путь к кораблю казался геологу бесконечно длинным. Гребцам мешало усиливающееся волнение. Бросить якорь «Манджуру» удалось в полумиле от берега: дальше сквозь темную воду начинали проглядывать белые глыбы обросших моллюсками скал. На берегу Обручев видел выброшенные прибоем раковины, тяжелые, как кирпичи, похожие на огромных бледных устриц – инокерамии, еще одно ископаемое, ожившее на глазах.

– Бревно какое-то плавает…

На этих словах Никольский, попеременно вздыхавший над мешком с образцами и бросавший тоскливые взгляды в сторону медленно удаляющегося берега, разом ожил.

– Где бревно?! – Он умоляюще воззрился на капитана. – Александр Васильевич, давайте подтащим его поближе!

Колчак нахмурился:

– Ну вы же понимаете! На островах деревьев нет, значит, его принесло с материка! Возможно, какие-то останки животных… Ну и, в конце концов, Владимир Леонтьевич единственный, кто остался без материалов для изучения.

– Если не считать того, что я не позволю выволакивать на палубу плавник, – с неудовольствием отозвался капитан, – нам все равно нечем зацепить такое большое бревно, и тем более не хватит гребцов, чтобы отбуксировать его к «Манджуру» против течения…

Он примолк.

– Любопытно, – заметил он минуту спустя. – Его должно относить в сторону вон тех камней. А вместо того несет наперерез нам. Как бы не натолкнуться…

– Это, – напряженным голосом отозвался геолог, – не дерево.

Бревно открыло темный, мутный глаз.

– Ружье мне, – с жутким спокойствием вполголоса бросил капитан.

Обручев ударил лейтенанта по руке. Карабин полетел на дно шлюпки. Геолог придавил приклад сапогом.

– С ума сошли! – рявкнул он. – Ваше ружье ему как слону – дробина.

– «Манджур» не будет стрелять, – прохрипел лейтенант, не сводя взгляда с полускрытого волнами чудовища. – Слишком близко.

– Тихо! Не пугайте его.

Мгновение казалось, что Колчак сейчас, невзирая на разницу в росте, силой попытается отнять оружие, но, видно, капитан и сам вспомнил, что морское чудовище в Золотом Роге пришлось останавливать корабельными пушками. Поэтому до Москвы доехал только череп – все остальное слишком пострадало от выстрелов, перебивших титанический хребет.

Матросы бросили весла, и шлюпка закачалась на волнах, едва заметно отплывая обратно к берегу. Животное держалось совсем близко, пошевеливая смутно видными ластами. Над поверхностью проглядывали лишь голая спина и башка, похожая на змеиную.

– Какое-то оно… некрупное, – пробормотал лейтенант с сомнением.

Действительно, существо было размером со среднего нильского крокодила, не достигая даже величины австралийского гребнистого. Было в нем метра четыре, вдобавок изрядную долю его длины составляла вытянутая вперед змеиная шея.

– Похоже, словно питона продернули сквозь черепаху, – выразил общее впечатление Колчак.

– Вы тоже читали Жюль Верна? – отозвался Обручев. Краем глаза геолог заметил, что Никольский, не отводя глаз от морского чудища, торопливо зарисовывает его очертания в блокнот.

– Нет… – удивленно отозвался моряк.

– Это классическое описание плезиозавра, нечто подобное говорил еще Оуэн, но популярным его сделал Верн, – пояснил геолог. – Правда, именно такой разновидности наука не знает, но их уже известно достаточное количество, чтобы еще одна не вызывала удивления. Кроме того, это может быть молодое животное.

– Насколько оно опасно? – потребовал ответа капитан, поглядывая в сторону ружья.

Обручев пожал плечами:

– Александр Васильевич, это последний вопрос, которым задаются геологи. Зубы у него…

Как по заказу, чудище немного приподняло голову над водой и тяжело выдохнуло, раскрыв пасть.

– …Вполне крокодильи. Но станет ли оно нападать на шлюпку – большой вопрос. Александр Михайлович? Александр Михайлович!

Никольский опустил карандаш.

– Что? А… Не знаю. Понятия не имею. Я, конечно, занимался именно и в основном рептилиями, – зоолог смутился, – но не такими крупными.

– Но это ведь хищник? – засомневался Комаров.

– Хищник, – согласился зоолог. – Но его зубы рассчитаны для охоты на рыбу или кальмаров. Вряд ли оно позарится на добычу настолько крупнее себя.

– Как человек?

– Как шлюпка, – пояснил Никольский. – Оно же водоплавающее, над водой должно быть подслеповато. Для него мы – странное многоногое животное.

– Тогда команды «Сушить весла!» никто не давал! – решительно вмешался Колчак. – За работу! Пока нас не вынесло на скалы!

Он решительно поднял со дна шлюпки карабин, но целиться пока не стал. Крокодилы, вспомнил Обручев, неимоверно живучи. В этом отношении подготовка к экспедиции провалилась напрочь: если и на материке первопроходцев будет ожидать восставшая из меловых слоев фауна, на охоту придется ходить разве что с корабельными орудиями наперевес. Против какого-нибудь аллозавра охотничье ружьишко будет мелковато…

Когда весла ушли в воду, плезиозавр забеспокоился. Змеиная башка несколько раз ушла под воду, глаза тревожно забегали. Потом животное подняло голову – не как принято было изображать на гравюрах, на лебединый манер, а как-то смешно, вместе с совершенно негнущейся шеей. Видно было, что ему очень неудобно и высоко поднять не удается – на мгновение зверь заглянул мутным взглядом через борт шлюпки и тут же уронил голову в фонтанчик брызг. Зашевелились кожистые ласты, белым облаком промелькнуло под водой плоское брюхо, и плезиозавр поплыл прочь, не обращая внимания на облегченно переглянувшихся людей.

– Насмердел и ушел, – с усмешкой заключил Колчак, опуская ружье.

– Это… кхм… не животное, – поправил капитана лейтенант. – Это… кхм… матрос Наливайко. От страха.

…Как и предсказывал Обручев, острова Императора Николая Второго оказались небольшим архипелагом, который «Манджур» очень скоро оставил за кормой. Даже самый крупный из замеченных командой островов, потухший вулкан высотой около полутора километров, годился для поселения лишь вездесущим ихтиорнисам. Никакой растительности, кроме лишайников, на нем заметить не удалось.

Потом канонерку подхватило идущее с севера течение, и, подгоняемая попутным ветром, она устремилась – не на восток, а на юго-восток, пересекая меридиан за меридианом. Возникло, однако, некоторое препятствие: капитан потерял ориентацию.

Выяснилось это почти случайно. Магнитный компас после пересечения Разлома не перестал действовать, но показывал теперь почти точно на географический полюс вместо канадских островов, среди которых затерялась экспедиция Франклина. Поэтому лишь когда положение корабля попытались уточнить по небесным светилам, выяснилось, что сделать это не удается. Во-первых, потому, что созвездия изменились неузнаваемо, а во-вторых, потому, что хронометры стали бесполезны. Возможно, кто-то заметил бы и раньше, но из-за застилавших небо туч даже короткими северными днями в первое время после пересечения Разлома на корабле не видели солнца. Теперь же, в ясную погоду, несколькими днями измерений было неопровержимо доказано, что длительность суток в Новом Свете составляет двадцать три часа и тридцать четыре минуты. В результате расстояние между кораблем и Николаевскими островами удавалось определить лишь весьма неточно, что же до расстояния между островами и чертой Разлома, то о нем оставалось лишь догадываться по косвенным признакам. Уверенность внушал лишь тот факт, что угольные ямы корабля оставались почти полными.

После встречи с морским зверем экипаж с опаской поглядывал на волны, но иные чудовища не встречались, если не считать еще одного плезиозавра, гораздо больших размеров. В длину зверь не уступил бы жуткой твари, чей мертвый взгляд встретил Обручева в аудитории Московского университета, но почти половину этой длины составляла тонкая негнущаяся шея. Зверь полдня плыл рядом с бортом «Манджура», и матросы развлекались, сбивая ящерочаек из ружья: стоило зверь-птице шлепнуться в воду, как чудище делало короткий бросок головой в сторону – и только сизые перья плыли по воде. Потом чайки пропали – слишком далеко позади остался остров, где они гнездились, – и плезиозавр, заработав всеми четырьмя ластами, двинулся прочь.

Однако с каждым днем становилось ясней, что впереди находится суша, причем обширная. Течение влекло с собой не только сгустки «морской ряски» и обширные поля водорослей, на которых кормилось множество мелких животных, приводивших Никольского в совершенное умоисступление, но порой и плавник, просолившийся насквозь, но выросший, несомненно, на твердой земле. Что-то менялось в воздухе, в небе, – Обручев, как безнадежно сухопутный человек, не определил бы, что именно, но впередсмотрящие все внимательнее вглядывались в горизонт.

И вот наконец настал час, когда впереди, по обе стороны, показалась земля. Слева, на востоке, маячил берег материка, протянувшийся насколько хватало глаз. Справа, на юго-западе, темнел острый мыс, оконечность то ли острова, то ли более крупной земли. Течение, набирая ход, устремлялось в пролив между ними.

…Вечерело рано. Красное солнце погружалось в воды океана, который как-то сам собой сохранил имя Тихого. Проходить неведомыми, опасными водами пролива в такое время было слишком рискованно, и «Манджур» бросил на ночь якорь в виду берега. Темные горы заслоняли южный горизонт, и восток отсвечивал пламенем заката, отраженным в дымке над дальним берегом. Небо оставалось ясным, и в его аметистовой толще уже проглядывали первые сияющие нити Зарева – так, тоже сам собою, назвался газовый факел в ночи, заслонявший звезды.

В кают-компании тоже зажгли лампы. Было тесновато: вместе с офицерским составом там собрались все четверо ученых. На стене висела начерченная от руки карта, состоявшая по преимуществу из белых пятен. Цветные пометки на голубом фоне смотрелись загадочно и странно.

– Господа, – одним словом Колчаку удалось добиться тишины в переполненном помещении. – Прежде, чем принять решение о дальнейшем нашем пути, я хотел бы выслушать ваше мнение. Напомню, что перед экспедицией ставилось три цели. Первая – пересечь Разлом и достичь Нового Света – нами выполнена; в этом, впрочем, и не возникало сомнений. Вторая выполнена также: мы обнаружили неизвестные земли. Остается открытым последний вопрос – когда мы сможем счесть выполненной третью задачу: по возможности подробно и широко исследовать эти земли. В первую очередь нам следует определить границы указанных возможностей. Александр Михайлович?

Никольский вскинулся было, но тут же понял, что обращаются не к нему. Прокашлялся лейтенант Бутлеров, исполнявший в экспедиции обязанности корабельного ревизора. Новый чин он получил не так давно, и погоны еще, фигурально выражаясь, натирали ему плечи.

– Запасы продовольствия на борту достаточны для продолжения исследований на протяжении минимум двух недель, – сообщил он. – Это с учетом необходимого для возвращения резерва. Угля сэкономлено достаточно. Единственное, чего нам может не хватить, – это питьевой воды. Я бы рекомендовал высадиться на берег в самое ближайшее время хотя бы ради того, чтобы пополнить ее запасы. Ну и… если удастся, разнообразить питание команды дичью…

Он смутился.

– А морской рыбой его разнообразить не пробовали? – поинтересовался Никольский, отрываясь от своих заметок.

– Пробовали, – ответил Бутлеров. – Но эту рыбу кок отказался готовить наотрез.

– Вы полагаете, профессор, что с дичью могут возникнуть трудности? – поинтересовался Колчак.

– Я не знаю, что и предполагать, – ответил зоолог. – Но если сухопутная фауна Нового Света соответствует тому, что мы наблюдаем в море… я не поручусь, что кто-то из нас рискнет эту дичь отведать.

– Даже если нам не удастся пополнить рацион свежими продуктами, – напомнил Бутлеров, – за две недели можно пройти… ну, при благоприятных условиях… миль семьсот.

– А вопрос об условиях возвращает нас к выбору маршрута, – заключил капитан. – Перед нами три возможных пути. Первый – пройти через пролив, который мы наблюдали сегодня, невзирая на возможные опасности, и продолжить движение на юго-юго-восток вдоль берега. Второй – продолжить плавание по течению, вдоль берега западного массива суши. Этот путь ведет на юго-запад.

– И третий? – спросил лейтенант, вглядываясь в карту.

– Обратно на север вдоль берега восточного массива, – пояснил Колчак. – С практической точки зрения это наименее удачный путь. Помимо того что нам придется плыть против течения, мы фактически повторяем маршрут, которым двигались прежде. Я готов рассмотреть его, только если в пользу северного пути будут высказаны очень существенные доводы.

Лейтенант покачал головой.

– Пройти проливом – соблазнительно, но слишком рискованно, – продолжил капитан. – Мы не сможем в полной мере отремонтировать «Манджур», если в незнакомых водах напоремся на рифы, а вероятность этого очень велика: судя по силе течения, пролив мелководен.

– Но так мы могли бы застолбить за собой побережье восточного массива, – возразил молчавший дотоле мичман Золотов. – Или, вернее сказать, материка?

– Мне тоже представляется, что материка, – кивнул Колчак, – но пока мы этого не знаем. До сих пор мне казалось, что география Нового Света в общих чертах повторяет географию Старого: острова Николая Второго являются отражением Алеутской гряды, восточный массив находится в целом на месте Американского континента… но западный является для меня полной загадкой.

– Это очень интересная мысль, – внезапно вмешался в разговор Мушкетов. Обручев с интересом глянул на своего помощника: обычно тот не высказывал собственного мнения, не обсудив предварительно со старшим коллегой. – Я даже могу высказать предположение…

– Да? – подбодрил его капитан.

– Западная земля похожа на вулканическую гряду. – Молодой геолог смешался. – Наподобие Японских островов… Такие острова могут в геологическом плане очень быстро подниматься с морского дна… и так же быстро тонуть. Так что…

Он беспомощно развел руками.

Колчак обвел кают-компанию острым, пристальным взглядом. Воцарилось молчание.

– Как я вижу, всем нам в ходе экспедиции приходила в головы одна и та же мысль. И каждый из нас оставил ее при себе, чтобы не прослыть безумцем. Что ж, я выскажу ее. Можно предположить, что так называемый Новый Свет – суть не что иное, как прошлое Старого Света, и линия Разлома не разделяет, а, наоборот, соединяет настоящее с былым. Пока что все увиденное нами только укрепляет меня в этой мысли. Доисторические животные, населяющие море и острова, изменившаяся длительность суток, география, сходная с современной в общих чертах, но радикально отличная в мелочах, причудливое звездное небо… Владимир Афанасьевич, что-нибудь из замеченного вами противоречит этой гипотезе?

Обручев покачал головой.

– Господа? – Колчак обвел взглядом остальных ученых. – Нет? В таком случае я с некоторым трепетом задам следующий вопрос: насколько глубоко в прошлое мы перенеслись?

Геолог тяжело пожал плечами:

– Трудно сказать. Мезозойская эра, меловой период… точнее можно будет выяснить, лишь собрав достаточное количество образцов.

Капитан поджал губы:

– Я предполагал, что вы назовете число. Не жду, что это будет год, но хотя бы… сто тысяч лет? Двести? Миллион?

Обручев пожал плечами снова:

– Мы не знаем. У современной науки нет инструмента, позволяющего измерять геологические промежутки времени. Мы говорим: эра, эпоха, период… но имеем лишь отдаленное понятие о том, сколько они продолжались. Во всяком случае, если мы находимся в меловом периоде, то речь идет о десятках миллионов лет. Тридцать, возможно, пятьдесят… – Он глянул зачем-то на морские часы, отмерявшие запредельное теперь время Старого Света. – Это очень долгий срок. Очень.

– Пятьдесят миллионов лет, – повторил за геологом Бутлеров. – И в будущем кто-то бродит по нашим могилам…

– Ат-ставить! – взорвался Колчак. – Или вы забыли, как «Манджур» плыл в Новый Свет? Теперь мы в таком же настоящем, в каком были во Владивостоке или Петропавловске-Камчатском.

Он перевел дух.

– Дискуссию – отменяем. Если ни у кого больше нет предложений, завтра утром «Манджур» снимается с якоря. Идем на юго-запад, вдоль берега. Западный массив считать архипелагом или островом. Нарекаю его… Землей Эдуарда Толля.

Обручев усмехнулся в бороду. Предположение, сделанное неделю тому назад у новооткрытых островов, подтверждалось блистательно.

Дверь распахнулась. В кают-компанию просунулась голова вестового.

– Ваш-сок-бродь! – начал матрос, запнулся, сглотнул. – Просят!.. Там!..

На скулах у Колчака заходили желваки. Даже отменно штатскому Обручеву понятно было, что так обращаться к капитану можно только с изрядного подпития. Либо в полном расстройстве чувств.

– Там черти воют! – выпалил вестовой визгливо и, размашисто перекрестившись, скрылся.

– Да что за!.. – пробормотал капитан, поднимаясь на ноги. – А ну-ка, господа, марш на палубу. Николая Лаврентьевича я за таких вестовых самого заставлю чертей ловить вершой. И пока не поймает – на борт ни ногой.

– Владимир Афанасьевич, – вполголоса признался Мушкетов, пока оба геолога поднимались на палубу вслед за шумной толпой офицеров, на удивление схожих с кучкой студиозусов, – я, признаться, почти ожидаю увидеть бесов на реях. Если можно выловить из моря ископаемых аммонитов и подстрелить ихтиорниса, то почему не чертей?

Обручев пожал плечами.

– Не могу вас винить, – ответил он. – Последние события серьезно подорвали наше природное чувство вероятного. Но не забывайте, что мы прежде всего ученые. Все, что случалось с нами до сих пор, противоестественно и тем более интересно для изучения. Бесы, с другой стороны, – явления сверхъестественные. Наука ими не занимается, иначе это плохая наука.

На палубе было сумрачно. Солнце почти закатилось, лишь узкая нить огня из-под окоема подсвечивала набегающие с севера пурпурные и синие тучи. Берег темной громадой выпирал в бледную тень Зарева.

– Ну, и где ваши черти, Николай Лаврентьевич? – раздраженно поинтересовался Колчак у вахтенного офицера.

– Слушайте!.. – выдохнул тот.

Геолог заметил, что офицер бледнее бумаги. Он прислушался. И тогда с берега прилетел, разносясь над водой, воистину бесовский вой.

Словно библейский великан взялся сыграть на тромбоне: где-то вдалеке выводила протяжные рулады доисторическая тварь. И, будто псы, подхватили ее крик другие. От этих звуков, едва слышимых сквозь плеск волн и гул ветра в снастях, вставали дыбом волосы. Дьявольский хор не умолкал, пронизывая до костей. Так могли бы выть грешные души, оплакивая вечное свое проклятие.

– Что за… – выдохнул Никольский, беспомощно крестясь.

Солнце скрылось совсем. Погас отблеск на волнах. И в тот же миг сатанинский концерт оборвался. На палубе стало очень тихо.

– А к вам, Александр Михайлович, – Колчак порывисто обернулся к зоологу, – у меня будет особая просьба. Вот этих вот певучих… бесов… по возможности, живьем брать. Посмотрим, как станут они петь… в зверинце.

Обручев ожидал, что вечерняя несуразица с поющими бесами ничем не закончится. Вышло, однако, иначе. Геолога разбудил шум на палубе. Топотали сапоги, кто-то неразборчиво орал, и пронзительно выл уже знакомый адский тромбон. Рассудив, что в таком пандемониуме выспаться все равно не удастся, а на корабле творится нечто любопытное, Обручев наскоро оделся и вышел из каюты.

Шум накрыл его с головой. Мимо по коридору (геолог знал, что, скорее всего, по морскому обыкновению, проход между переборками носил особенное имя, но никак не собрался его выяснить) пробежал, на бегу крестясь, расхристанный матрос.

– Это уже положительно ни на что не похоже, – проворчал Обручев.

С палубы донесся выстрел.

Геологу показалось, что ноги сами вынесли его вверх по трапу. А уж какие мысли в эти секунды посещали его, Обручев не признался бы даже на смертном одре. По счастью, ни матросского бунта, ни приступов амока на борту не случилось. Стрелял капитан Колчак, и, судя по сдержанной ругани с его стороны, – неудачно.

– Истинно, истинно говорю – черт! Самый ни на есть бес! – блажил кто-то в небольшой толпе собравшихся на баке матросов. Блажил, впрочем, вполголоса, справедливо опасаясь капитанского норова.

Обручев поднял голову. Небо за ночь заволокли высокие серые облака, обещая пролиться дождем, и на их фоне с предельной отчетливостью виден был силуэт, распростерший полупрозрачные кожистые крылья.

На миг упорядоченная картина мира в сознании геолога дала трещину. В конце концов, как выразился давеча Мушкетов, раз уж мы начали верить в невозможное – почему бы не черти на реях?

Потом наваждение схлынуло. Фантастический силуэт в небе наложился на гравюру из капитального труда, вышедшего из-под пера Марша. А потом – накатило снова, когда парящая фигура накренилась и геолог осознал истинные ее размеры.

Невероятное существо качнуло вытянутой гребнистой башкой и вновь испустило душераздирающий вопль.

– Я т-тебя сейчас… – пробормотал Колчак, работая затвором. Он поднял карабин к плечу, прицелился. – Сейчас…

Выстрел ударил по ушам. Протяжный вой тромбона сорвался диким фальцетом. Крылатое чудище вздрогнуло и странным волнообразным движением крыльев перешло на восходящую спираль, карабкаясь к сизым тучам.

– Черт! – ругнулся капитан. – Уйдет же ведь.

– Святой Никола, оборони нас, грешных!

Обручев посчитал необходимым вмешаться:

– Серебряными пулями стреляете, Александр Васильевич?

Колчак мрачно уставился на него. Ученый смутился.

– Дурного тона шутка, Владимир Афанасьевич. Что это за потустороннее видение нас посетило? Просветите нас, пока я его не подстрелил.

– Это какой-то вид птерозавра, – ответил Обручев, стараясь не выказать, до какой степени его нервирует пронзительный, непрерывный плач ящера.

– Птеродактиль? – Колчак прищурился, пытаясь поймать кружащего, словно сорванный бурей лист, зверя в прицел.

– Нет, птеродактиль был жителем юрского периода и вдобавок не столь… впечатляющим. По-моему, этот красавец в размахе крыльев будет две – две с половиной сажени.

– Еще не хватало, чтобы он кого-нибудь из матросов закогтил, – буркнул капитан.

Он примолк на секунду, целясь, выстрелил. Вой оборвался с внезапностью, пугавшей даже сильней, чем бесовские причитания.

– Позовите профессора Никольского! – распорядился Колчак. – Попробуйте выловить эту тварь, покуда до нее не добрались морские змеи. Если только удастся затащить ее в шлюпку.

Шлюпки, однако, не потребовалось – вернее сказать, не потребовалось спускать на воду. Вместо того чтобы на манер кленового листа спланировать в воду, летучее чудище в последний момент отчаянно замахало невредимым крылом и, зацепившись когтями за снасти, повалилось прямо в вельбот, подвешенный на талях у штирборта.

Матросы шарахнулись разом в обе стороны – те, что посмелее, подступили к вельботу с баграми и вымбовками, остальные разом нашли себе дела поважнее, чем наблюдать за охотой на беса.

– Нет, я все же прикончу эту скотину! – в сердцах пообещал Колчак, досылая очередной патрон.

– Погодите, Александр Васильевич, – урезонил его Обручев. – Подождем профессора Никольского. И вы же сами давеча распоряжались – живьем брать певунов.

– Не думал, что эта мразь такая огромная, – признался капитан, но стрелять не стал. – Как ее только крылья держат? На вид – чисто китайская бумага…

– Должно быть, животное легче, чем кажется на вид, – предположил геолог. – Тонкие кости…

На палубу выскочил, придерживая развевающиеся полы незаправленной рубашки, профессор Никольский. Глаза его дико блуждали.

– Где? – выдохнул он.

– Да вон, любуйтесь, – махнул рукой Колчак.

Один из матросов осмелился постучать багром по днищу вельбота. Из-за борта высунулась несоразмерно огромная, уродливая башка. Теперь геолог смог разглядеть птерозавра получше, чем на фоне неба.

Морда зверя ничем не напоминала рыло варана или крокодила; гораздо больше она походила на птичий клюв. В полуоткрытой пасти не было видно зубов. Шею покрывала короткая бурая шерсть, похожая на войлок, но голова оставалась голой, в особенности высокий гребень, венчавший череп и верхнюю челюсть. По гладкой синей коже тянулись яркие белые полосы, придавая гребню сходство с сигнальным флажком.

Птероящер зашипел по-гусиному. Матросы попятились.

– Как бы его изловить? – задумчиво поинтересовался непонятно у кого подошедший мичман Золотов. – Парусиной, что ли, накрыть…

– Что скажете, профессор? – Капитан потряс за плечо застывшего Никольского.

По выражению лица зоолога можно было предположить, что взгляд птероящера обладает гипнотическими свойствами.

– Что?.. А. Вынужден признаться – не знаю. Если бы это была птица – может, это помогло бы. Но я понятия не имею, насколько крылатые ящеры похожи поведением на альбатросов.

Зверь жалобно задудел – вместо бесовского тромбона прозвучала шутовская сопелка – и попытался выбраться из вельбота. Видно было, что люди его пугают, но и взлететь ящер не мог – не позволяло подраненное крыло-лапа. Оставалось только метаться по шлюпке, подволакивая левую сторону. Двигалось животное настолько странным манером, что на него больно было глядеть и к горлу подкатывала тошнота.

– Словно паук, – выразил общее мнение Золотов. – Эк как он ловко… погань.

– Однако надо как-то с этой скотиной разобраться, – заметил Колчак. – Боюсь, что плыть во Владивосток с птеродактилем в шлюпке никак невозможно.

Словно в подтверждение, зверь шумно опростался на брезент, которым прикрывали скамьи гребцов.

– Пристрелить, – посоветовал Золотов, – и дело с концом.

– Да вы с ума сошли! – возмутился Никольский. – Одно дело – скелеты и шкуры, и совсем другое – привезти в Россию живого, настоящего птерозавра!

– Вынужден напомнить, что «Манджур» – корабль военного флота, а не плавучий зверинец, – с прохладцей откликнулся капитан. – Я понимаю ваши чувства и разделяю… до некоторой степени… но мы не можем позволить себе устраивать цирк на палубе. В конце концов, нам предстоит еще высадка на Землю Толля, возможно, не одна, и мы вернемся домой с другими образцами.

Матросы, ощутив, что зверь боится их не меньше, чем они его, осмелели. Кто-то уже попытался потыкать птеродактиля багром: ящер отмахнулся короткими когтистыми пальцами, растущими на сгибе крыла, в том месте, которым животное опиралось о землю.

– Что за столпотворение? – послышался раскатистый баритон.

Гомонившая команда притихла. Птеродактиль испустил очередной соловей-разбойницкий посвист.

Геолог поджал губы. Корабельного священника «Манджуру» не полагалось по причине малости, и даже в столь продолжительную экспедицию такого не отправили, рассудив, что места и без того мало и ученые на борту нужнее. Поэтому уставные богослужения проводил старший лейтенант Злобин, нимало не соответствовавший своей фамилии. Это был необыкновенно рослый, очень молодой для своего чина и очень набожный человек. Доброта его доходила порою до простодушия, однако временами офицер выказывал проницательность, заставлявшую знакомых его предполагать, что образ наивного человеколюбца отнюдь не маска – для этого Злобин был слишком цельной натурой, – но внешняя оболочка, скрывавшая неожиданные глубины.

Обручев общался со Злобиным реже, чем с любым другим из офицеров «Манджура». Можно было даже решить, что геолог его избегает. На самом деле он избегал обязательных для команды богослужений, отговариваясь занятостью. Из ученых только ботаник Комаров взял за правило регулярно посещать церковную палубу.

Обернувшись, старший лейтенант увидал пристроившегося на борту вельбота птеродактиля и от восторга даже хлопнул себя по бедрам.

– А ну, покажись-ка! – окликнул он зверя. – Поистине, чем Бог не веселит нас, своих тварей? Экий ты смешной…

Птеродактиль разинул клюв. Зубов у него действительно не было. Матросы засмеялись. Даже капитан от неожиданности опустил карабин, наблюдая за нелепой сценой.

Злобин шагнул к вельботу. Ящер попятился, едва не соскользнув задними лапками за борт, и враждебно зашипел. Геолог как-то отстраненно осознал, что вытянутая гребнистая башка в длину вместе с клювом, пожалуй, с человеческую руку, а когти на крыльях – в полпальца. Если зверь бросится на человека со страху, у корабельного врача будет много работы. Или уже не будет. Обручев хотел было напомнить, что русскому офицеру странно изображать из себя Франциска из Ассизи, когда события развернулись с пугающей внезапностью. То ли струсив, то ли озверев, ящер качнулся на локтях-ходулях – все тело его подалось вперед – и ударил клювом-гарпуном, пытаясь насадить Злобина на костяное острие.

Старший лейтенант среагировал, не раздумывая. Кулак его врезался птеродактилю в основание клюва снизу. Послышался явственный хруст костей; голова ящера запрокинулась, темные безмысленные глаза помутнели, и зверюга выпала из вельбота, ломая крылья и заматываясь в собственные перепонки.

У Никольского был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. Из толпы матросов донеслось отчетливое: «Эвон как он его, беса».

Но лучше всего общее настроение передал сам Злобин. Он сказал:

– Ой!

…В течение следующих двух дней казалось, что дохлый птероящер останется единственной добычей экспедиции. «Манджур» двигался на юго-запад в виду берега Земли Толля, но берег этот оставался непригоден для высадки. Грозные темные утесы, засиженные чайками-ихтиорнисами, сменялись рифами и устричными банками, уходившими далеко в море, оттесняя канонерку в открытые воды.

Жертву злобинского кулака пришлось вскрывать прямо на палубе: затащить ее в кают-компанию, не переломав вконец крылья, не удалось бы. Профессор Никольский пребывал в восторженном ошалении и держался только на проедающем кружку чае. Он порывался заспиртовать птеродактиля если не целиком, то частями, но непременно всего, и только нужда экономить формалин не позволила ему исполнить эту мечту. Ограничились тем, что сохранили голову, враждебно взиравшую на ученых из-за толстого стекла, образцы перепонок и волосатой шкуры и кое-как, после долгого спора с корабельным ревизором Бутлеровым, выварили скелет. Для этого пришлось устанавливать котел на палубе: затея, приводившая моряков в ужас и ярость. От любых описанных палеонтологами видов ящер отличался – достаточно, чтобы выделить его самое малое в отдельный род. С легкой матросской руки птероящеров стали называть певучими бесами, а Никольский педантично именовал их на латыни – сордесами.

Птероящеры появлялись в небе над кораблем еще не раз, однако были они, кажется, менее распространены, чем ихтиорнисы. Понаблюдав за их повадками, Обручев понял почему: доисторические звероптицы, как современные бакланы и гагары, могли с лету нырять за добычей, порою погружаясь довольно глубоко. Для сордесов такой способ рыбалки был закрыт – намочив перепонки крыльев, они не смогли бы взлететь. Поэтому они кормились иначе: выхватывая на лету клювом добычу из верхних слоев воды, или же вовсе паслись, наподобие аистов, на рифах в часы отлива.

Но на третий день после того, как «Манджур» оставил за кормой жерло пролива между материком и Землей Толля, в четвертом часу пополудни, канонерка обогнула зловещий рифовый массив, и стоявшим в тот момент на палубе открылось зрелище столь же прекрасное, сколь поразительное.

Словно вселенский кулинар приложил к скалам формочку для печенья – глубоко в берег врезался залив идеально круглой формы, будто очерченный циркулем. Дальний берег его терялся во влажной мгле, обычной для здешних мест, невзирая на постоянно дующий с океана ветер: все участники экспедиции успели заметить эту особенность климата Нового мира. Однако над полосой мглы виднелись поросшие лесом невысокие горы. В центре круга из зеркально-гладкой синей воды поднимался небольшой островок, скалистый и голый; над ним кружились сордесы. С океаном залив соединял неширокий – не более полумили – проход, где сегмент круга оказался срезанным, рассеченный вдобавок торчащими из воды скалами посредине.

– Что за диво! – проговорил Злобин. В последние дни старший лейтенант взял манеру почти все свободное время проводить на палубе: то ли надеялся приманить и приручить сордеса силой молитвы, то ли… но тут Обручеву фантазия отказывала.

– Кальдера, – пояснил геолог. – Кратер древнего вулкана, сточенный до самой земли. Островок в центре – это, вероятно, центральный пик, оставшийся после обрушения конуса.

– Так вы говорите, богаты ископаемыми? – повторил Колчак, окидывая взглядом спокойные воды залива, уже окрещенного Зеркальным.

– Обыкновенно, – уточнил Обручев. – Сказать точнее я не могу, не высаживаясь на берег. Что давно следовало бы сделать. По крайней мере, предварительную геологическую съемку побережья необходимо произвести.

– Из этого залива получился бы отличный порт, – не вполне последовательно заметил капитан. – Может быть, недостаточно глубоководный… хотя даже правый рукав пролива вполне проходим для судов первого ранга, левый же мы так и не смогли промерить.

Геолог промолчал.

– Я намереваюсь рискнуть, – пояснил Колчак. – Задержаться здесь на неделю или на десять дней. Не просто набрать геологических образцов и провести съемку местности, а разбить лагерь на берегу и заложить символическое поселение. Первый русский поселок в Новом Свете. Возможно даже, оставить небольшую часть команды вместе с вами, господа ученые, в Зеркальном, и на «Манджуре» пройти вдоль берега, чтобы затем, вернувшись, двинуться напрямую через океан к Разлому и дальше в Россию. Сейчас мы находимся чуть южнее Петропавловска-Камчатского, но невозможно сказать, насколько далеко простирается к югу эта цепь островов и сколько времени отнимет у нас океанское плавание в низких широтах.

– Петропавловска? – эхом откликнулся Обручев, с некоторым недоверием оглядывая берег. Издалека невозможно было без подзорной трубы различить отдельные деревья в невысоком густом лесу, но для начала северной весны Земля Толля выглядела подозрительно зеленой и цветущей.

– Только не говорите, будто вы не заметили, что климат в здешних местах существенно теплей, чем в тех же широтах Старого Света… – Колчак запнулся. – Старого Нового Света. Американскому континенту придется подыскивать другое имя. Короче говоря, мы находимся на широте Британской Колумбии, и я каждое утро ожидаю, что пойдет снег.

– Хм. – Обручев пригладил бороду. – Прошу простить покорно, Александр Васильевич, но вы решили сообщить мне об этом прежде, чем нашим товарищам, и притом наедине, имея в виду некую причину. Меня она также интересует.

– По правде сказать, Владимир Афанасьевич, – объяснил Колчак, не смутившись, – я намерен возложить на вас руководство временным лагерем. Разумеется, командовать матросами я оставлю одного-двоих наших офицеров, но мы и так стеснены в людях. С другой стороны, у вас есть опыт в руководстве экспедициями, и вы не столь… увлекающаяся натура, как ваши коллеги. Мне ничего не остается, кроме как положиться на ваше здравомыслие.

– Моего ассистента, – подсказал геолог, – вам придется взять с собой, если вы отправитесь на разведку. Конечно, без него будет немного сложнее…

– Я выделю вам в помощь кого-нибудь из матросов посмышленее, – пообещал Колчак. – А взамен попрошу приложить руку к решению одной важной проблемы.

Обручев поднял брови:

– Проблемы пропитания. Если мы задержимся на Земле Толля дольше, чем на две недели, нам не хватит провизии на обратный путь, даже если урезать рационы. Единственное решение, которое мне приходит в голову, – это пополнить запасы на берегу. И я не могу положиться в этом на профессора Никольского. Хотя бы потому, что он значительно меньше вашего знаком с фауной мелового периода. Поэтому я прошу вас… – Капитан замялся. – Проконсультировать охотничьи партии. На всякий случай.

…Обручев беспокойно огляделся. Вокруг царила деловая суета, напоминавшая трудовые будни муравейника – матросы ставили палатки, кто-то волок, покрякивая, тяжелый ящик, боцман выказывал положенные ему по чину познания в сквернословии, а профессор Никольский уже с полчаса сидел, подтянув под себя ноги, на рыже-черном валуне у кромки воды и вглядывался в набегающие волночки. Сидел неподвижно и молча: плохой признак.

Геолог подошел. На плоской верхушке валуна, кроме профессора, с удобствами разместилась целая батарея склянок для образцов. Почти все они были пусты, лишь в нескольких шевелилось нечто многоногое, черное, неприятное. Образцы пород, по мнению Обручева, были значительно симпатичнее.

– Что-то случилось, Александр Михайлович? – спросил геолог, глядя под ноги. Море подступало к самому основанию валуна, волны облизывали уже изрядно обсосанный выступ брекчии, выплескиваясь на обнаженные бока стеклянистых осколков и скатываясь обратно по глубоким промоинам, напоминавшим жилки гигантского каменного листа.

– Вельтшмерц, – отозвался зоолог, не сводя взгляда с ближайшей прожилки.

Обручев неопределенно хмыкнул. По его опыту, если человек начинал объясняться загадками, значит, ему отчаянно хочется выговориться. Главное тут – не мешать ему лишними расспросами.

– Я начал собирать образцы… – проговорил Никольский и замолк.

С образцов начали все участники научной группы, с той только разницей, что Обручев, безжалостно пользуясь старшинством, отправил Мушкетова бегать по окрестностям лагеря с молотком и сумкой – младшему из геологов предстояло отправиться в разведывательное плавание на «Манджуре», в то время как старшему – заниматься геологической съемкой на берегах Зеркального, почему последний и позволил себе немного расслабиться. Ботаник Комаров явочным порядком выделил себе в помощь двоих матросов, которые помогали ему корчевать и тащить на борт канонерки небольшой – по пояс человеку – древовидный хвощ, каким во множестве поросли склоны за линией, куда не долетали соленые брызги. Только зоолог трудился в одиночестве.

– …Начал и понял, что можно просто идти вдоль линии прибоя и собирать все. Подряд. Что не попадалось прежде – в баночку. Здесь нет уже описанных видов. Не надо искать незнакомое: незнакомо все.

Обручев хотел было возразить, что с того момента, как экспедиция пересекла Разлом, она только и сталкивалась с более-менее знакомыми – в ископаемом виде – созданиями, и тут же понял, что возразить ему нечего. Палеонтология изучала то, что соизволила сохранить для нее природа: остатки гигантских существ, разнесенные по геологическим слоям и разбросанные по всему свету, сосредотачиваясь в тех немногих местах, где условия способствовали захоронению уцелевших костяков. Чем глубже залегает слой, тем меньше шансов обнаружить в нем скелет допотопной твари.

– Я шел и шел, – продолжал зоолог, не глядя на собеседника, – все медленнее и медленнее. Потом остановился у этого самого камня. Потому что осознал: мне не хватит места для образцов. Даже если я буду выбирать только самые интересные. Всех трюмов «Манджура» не хватит. Всех трюмов всех флотов мира не хватит. Мы только-только нахватались по верхам и возомнили, будто описали вчерне живой мир Земли, – и тут перед нами открывается новый мир, и его придется описывать заново.

Он перевел дыхание.

– Описывать заново. Заново смотреть и вновь видеть. Назовите как хотите – озарение, прозрение, мистический опыт, – но с моих глаз только что упало мутное стекло. И я не уверен, что не ослепну от света. – Никольский горько хохотнул. – Что за шутку сыграл с нами Всевышний, разломив мир, точно орех!

– Всевышний? – переспросил Обручев. – Вы полагаете, это дело рук Господних?

– А чьих же еще? Вы можете себе представить еще кого-то, кто мог бы сотворить… подобное? Или Разлом кажется вам естественным бедствием?

– Естественным – нет, – тяжело отозвался геолог. – Все в нем кричит о педантичном рассудке, поделившем планету по той единственной линии, на которой не лежит ни единого клочка населенной суши. Но есть разница… между муравейником, разоренным шкодливыми мальчишками, и муравейником, который силами старательного энтомолога разрублен пополам и разделен прочными стеклянными стенками, чтобы ученому было удобнее изучать его внутреннее устройство. Разлом напоминает мне эксперимент необыкновенно могущественного и совершенно бесчеловечного ума… но не божественного, нет.

– Радуйтесь тогда, Владимир Афанасьевич, что мы пали жертвами науки, а не искусства, – ответил Никольский, глядя, как растаскивают пестрые, черно-белые рачки еще живое, вяло шевелящееся тельце выброшенного волнами белемнита. – Мы можем осознать величие опыта, даже если его ставят над нами. Но что нам искусство, ради которого рушатся миры?

…Паруса «Манджура» белели на самом горизонте, сливаясь с полосой пены, кипевшей на входе в Зеркальную бухту, у скалы, получившей название Ручки. Геолог заметил, что почти все оставшиеся в лагере провожают корабль взглядами. И неудивительно: канонерка служила якорем, привязывающим крошечный лагерь к далекому Старому Свету. Стоит ей сбиться с пути или напороться на скалы, и оставшихся на берегу ждут одиночество, лишения и смерть. Если последние оставались лишь грозными призраками будущего, то первое уже брало за горло. Тоскливо кричали сордесы, качая лазурными гребнями в шаровом небе. Солнце скрывала облачная дымка, и воды залива в бестеневом свете обращались в ртуть.

– Владимир Афанасьич, осмелюсь к вам обратиться, – нарушил раздумья геолога Злобин. Старший лейтенант оставался в лагере за командира. Умом Обручев понимал разумность такого выбора: великан-офицер не только был на корабле старшим по званию после Колчака, но и отличался особым умением вразумлять простых матросов. Справиться с неповиновением нижних чинов, какого можно ожидать в тревожной и суровой обстановке, ему будет проще, чем младшим и менее опытным товарищам. Особенно если трудности связаны будут с непредсказуемой фауной здешних мест: после достопамятного случая с сордесом к старшему лейтенанту прочно прилипло прозвище Бесобой. И все равно неприязнь оставалась.

– Слушаю вас, Николай Егорович, – отозвался ученый, стараясь ничем своего нерасположения не выказать.

– Что можете посоветовать нашим охотникам? – перешел к делу Злобин. Он указал на первую партию, собравшуюся на краю лагеря, у завала из выдранных с корнем хвощей: наваленные грудой, они превращались в колючую баррикаду для защиты от хищников.

Обручев нахмурился. Офицеры и матросы с «Манджура» все еще мыслили старыми категориями. Для них хищник – это волк, медведь, тигр. Геолог был твердо уверен, что ничего похожего здесь они не встретят. Ослепляющее ужасом прозрение, свалившее Никольского с приступом жесточайшей меланхолии, подкрадывалось исподволь.

– Ничего, – резче, чем собирался, ответил он. – Мы пока ничего не знаем о местной дичи. Местность вокруг кажется плодородной, здесь должна быть живность… Водятся ящерицы… – Тут Обручев покривил душой простоты ради: существа, собиравшие вынесенную прибоем добычу на берегу в часы отлива, не были ящерицами в том смысле, какой вкладывает в это слово зоолог. Скорее они напоминали маленьких – в полторы ладони – крокодильчиков, если бы те могли встать на задние лапы. – Но крупной добычи не видно.

– Распугали мы ее небось, добычу, – вздохнул Злобин. – На десять миль вокруг.

Обручев пожал плечами:

– Значит, надо идти дальше.

Он окинул взглядом лагерь, прижавшиеся к земле палатки, матросов, будто заснувших с уходом «Манджура». И принял решение.

– Угонятся ваши охотнички за стариком? – спросил он Злобина.

– Какие ваши годы, Владимир Афанасьевич? Пятидесяти не… Подождите, не понимаю вас. Или вы желаете отправиться с отрядом вместе?

– Именно, – кивнул геолог. – Сумку только прихвачу и молоток. Если не найдем ничего живого, так хоть образцов наберу… И спрошу Владимира Леонтьича, не собрать ли по его части всякой травы. Он, как я смотрю, поблизости от палаток найдет себе добычи вдоволь, но…

– Травы, – повторил Злобин, перебив его. – Вот чего не хватает. Травы под ногами.

– Больше не могу, – выдохнул геолог. – Привал.

Он тяжело опустился прямо в гамак из сплетенных побегов. Живой пружинный матрац подался немного, но выдержал.

Лет пятнадцать тому назад молодой Владимир Обручев исходил половину Центральной Азии. Только в потанинской экспедиции он прошагал и проехал по внутренним районам Китая тринадцать тысяч километров. Сейчас он готов был обменять их все на пять верст, пройденных только что по некрутым склонам Зазеркальной гряды.

Внутренние склоны кратера, заключавшего в себя Зеркальную бухту, не были круты: время сточило их почти до основания. За пологими холмами простиралась изрезанная промоинами равнина, уходя на юг, где зеленели лесистые отроги центрального хребта. Совсем далеко, на грани видимости, касался неба правильный конус молодого вулкана, похожий на Фудзияму цвета хаки. Можно было ожидать, что по приморской равнине, вдобавок лишенной лесного покрова, идти будет легко и приятно. Но не тут-то было.

Косность мышления, корил себя Обручев, потирая стонущие лодыжки. Кому могло прийти в голову, что природа не так давно обзавелась столь полезным изобретением, как травяной покров? И тем более представить, чем обернется для путешественников его отсутствие?

Там, где зеленый полог прорвался, обнажив каменные кости земли, пройти было невозможно вовсе. Пласты туфа эрозия проела так старательно, что плита, на первый взгляд представлявшаяся монолитной, даже от тени сапога рассыпалась острой, скользкой крошкой. Идти по ней было примерно так же удобно, как шагать по намыленным бритвам. Волей-неволей приходилось держаться заросших участков, обходя промоины и голые пригорки.

К несчастью, брести по заплетенному темно-зелеными лозами простору было ничуть не удобнее. Травы не было. Вместо нее землю покрывало подобие стланика, турецкий ковер из плауна и жесткого мха, сквозь который пробивались такие же жесткие побеги неизвестных растений с узловыми розетками мелких глянцевых листьев и оранжевыми вонючими стробилами – или соцветиями, трудно было понять. Ничего похожего в ископаемых мелового периода палеонтологи не описывали. Стоило шагнуть на этот рыхлый «ковер», как он продавливался, изгибаясь причудливым образом, словно стремился сбросить груз. Колючие отростки рвали штаны и пытались дырявить подошвы. В лучшем случае охотникам удавалось удержать равновесие на постоянно покачивающейся опоре. В худшем – неосторожного приходилось бережно выпутывать из колючих объятий «ковра», а то и вытаскивать из-под него – кое-где зеленая паутина заплетала промоины в массах слежавшегося пепла, образуя природные ловчие ямы. Местами из «ковра» торчали приземистые растения, похожие на миниатюрные цикадовые пальмы – волосатые бочонки-шишки стволов и кожистые листья, только не рассеченные, а цельные, точно пластинки веера.

За полдня охотничьему отряду удалось пройти около пяти верст. При мысли о том, что возвращаться придется той же дорогой, да еще в ночь, Обручеву делалось дурно. И за все это время он не увидел ни единой живой твари, за вычетом крупных – почти с ладонь – бабочек с перламутровыми крыльями необычайной красоты, что кормились на оранжевых шишках.

– Может, ну ее к лешему, такую охоту? – жалобно простонал Коля Жарков, самый молодой из охотников.

– Цыть, – оборвал его Горшенин. Геолог, как человек, привязанный профессией к суше, так и не понял, что означал затейливый чин Павла Евграфовича и почему обращаться к нему матросам полагалось непременно «господин боцманмат». – Вон, опушка виднеется. Еще малость помаемся, а там, глядишь, и полегче, в лесу-то…

Обручеву лес не внушал ни доверия, ни других теплых чувств. На опушке темнели стволы древовидных папоротников; дальше, над их развесистыми веерами, проступали из дымки окутанные салатовой дымкой ветви – то ли мелкая весенняя листва, то ли тонкие светлые иглы, издалека не разберешь. Странный это был лес, загадочный и мрачноватый, несмотря на прозрачность. Облака застилали солнце, и клочки тумана, не выжженные его лучами, продолжали висеть над землей.

– Туман плывет, – пробормотал третий, самый неразговорчивый участник похода, комендор Черников.

«Ветра же нет», – мелькнуло в голове у Обручева. Потом он вгляделся в колыхание ветвей, в ползущую мглу на ясном свету, под бессолнечным небом. И увидел.

– Какие они большие…

Они действительно были большими. Настолько большими и странными, что взгляд поначалу соскальзывал с очертаний тел. Проявлялись и вновь исчезали в сплетении теней лишь части: тяжелая поступь задних лап… могучие клювы… неимоверно длинные уплощенные хвосты… И лишь несколько секунд спустя мозаика сложилась.

Странно, но мысль о том, что он, вероятно, первым из людей видит живого динозавра, Обручеву пришла в голову намного позднее. В первые минуты он мог лишь смотреть, зачарованный, как вдоль опушки леса бредут шесть огромных созданий.

Они совершенно не были похожи на реконструкции палеонтологов. Кювье следовало перевернуться в гробу. Нелепый игуанодон в исполнении Мантелла, с когтем на носу, странным образом смахивал на живых ящеров сильней, чем более поздняя помесь кенгуру с крокодилом. Ящеры передвигались на четырех лапах, а не на двух; хвосты не гнулись в вертикальной плоскости и служили, кажется, противовесами для передней части тела – то один, то другой динозавр вскидывался на манер живого рычага, поднимая длинную клювастую голову к высоким веткам. И все же полного сходства не было. Основной опорой для массивного вытянутого туловища служили задние лапы: когда животное вставало на них, поднимаясь к верхушкам деревьев, оно и правда приобретало на миг сходство с великанским тушканчиком, особенно подтягивая цепкими передними лапами в пасть приглянувшиеся ветки. Движения головы были скорее птичьи; возможно, так казалось оттого, что челюсти венчал тяжелый острый клюв, напоминавший о попугаях, но в распахнутых пастях виднелись часто посаженные тупые зубы.

Из шести динозавров трое были детенышами – так заключил Обручев, глядя на неторопливую поступь животных и не только согласуясь с их размерами. Более крупные особи как бы пасли меньших, прикрывая с трех сторон. Самый большой динозавр – патриарх, вожак маленького стада – вышагивал последним, по временам оглядываясь и нервно поводя из стороны в сторону великолепным полосатым хвостом.

Расцветка животных поразила геолога особенно. Привычное к гравюрам сознание машинально раскрашивало динозавров в невнятный цвет грязного крокодила. В жизни чудовища оказались пестрыми, точно тропические ящерки. Детеныши и правда имели почти однородную буро-зеленую расцветку, но с возрастом брюхо животного светлело, спина – темнела (вожак был почти черно-белым), а на хвосте проявлялись вертикальные полосы, отчего маленькое стадо словно бы окружали три колышущихся вымпела. Узор из темных и светлых полос проявлялся и на голове, но у каждого животного – свой. Обручеву приходилось слышать, что не бывает одинаковых зебр; чертежная разметка шкуры позволяет особям отличать друг друга. Должно быть, пятна на голове ящеров служили той же цели – и у геолога не возникло и тени сомнения, что динозавры друг друга знают и различают. Это вовсе не были тупые горы мяса, какими представляли их палеонтологи. Они вели себя ничуть не менее осмысленно, чем олени или дикие быки в Старом Свете: жили стадами, берегли детенышей, подавали сигналы друг другу взмахами хвостов-вымпелов.

Обычные звери.

Просто очень, очень большие.

На глаз вожак имел в длину метров семь. Или восемь – трудно было прикинуть, глядя на подергивающийся кончик хвоста. И не меньше двух с половиной в… крестце, решил Обручев. У животного, поминутно вскидывающегося на манер колодезного журавля, постоянной оставалась только высота шарнира, то есть тазобедренного сочленения. Голова обычно находилась на том же уровне, но могла в долю мгновения взмыть еще метра на два. В общем, животное габаритами не уступало крупнейшим африканским слонам, однако сложено было гораздо легче, тем более что более половины его длины составлял плоский хвост. И все же в силу некоей иллюзии казалось, что оно существенно крупнее.

Одно из оставшихся взрослых животных – самок? – почти не уступало вожаку размерами, другое было заметно ниже и не столь ярко окрашено. Детеныши выглядели совсем маленькими, и только сосредоточившись, геолог осознавал, что каждый из них величиной почти с корову.

– Это что же за… – просипел Горшенин ошарашенно.

Лишь теперь Обручев вспомнил, что он не один.

– Это, господин боцманмат, динозаврии, – уважительно ответил Жарков, с самого начала производивший на Обручева впечатление человека начитанного, хотя и легкомысленного. – Господин Обручев, наверное, точнее скажет.

– Не скажу, – с трудом выговорил ученый. – Похожи на игуанодонов, но не больше, чем корова на оленя.

– Тьфу! – Горшенин сплюнул. – Крокодилы какие-то. На них, что ли, охотиться?

– Боюсь, что да. – Обручев пожал плечами. – Похоже, что на этих островах нет другой живности, кроме ящеров.

Боцманмат тяжело повел плечами.

– Ну, да французы и лягушек едят, – философски заключил он. – Вы, господин профессор…

– Я не профессор, – поправил геолог. – Вот Александр Михайлович – он профессор, а я не дослужился.

– Ну, так подскажите: куда этакого зверя бить лучше?

– В глаз, как белку, – рассмеялся Жарков, поднимая ружье.

Горшенин дал ему по рукам.

– Остынь! Так что, ваше высокоблагородие?

– Можно и в голову, – согласился Обручев. – Но промахнуться легко: мозг небольшой, кости тяжелые. Пуля может застрять. Лучше… в бок, чуть позади и ниже от плечевого сустава.

– Попробуем добыть детеныша, – решил Горшенин.

– А взрослые не вызверятся? – меланхолически предположил Черников.

Обручев пожал плечами:

– Эти звери еще не сталкивались с человеком. А каким образом они отреагируют на выстрел – понятия не имею.

– Так, может, они вообще людей не боятся? – предположил Жарков. – Подойти к ним поближе, чтобы уж наверняка…

Он поднялся на ноги.

Ящер-вожак вскинул голову. Из глотки его исторгся звук, которому геолог не мог подобрать определения. Точней всего было бы сказать, что зверь взял неимоверно низкую ноту на огромной трубе.

Детеныши метнулись в центр треугольника, образованного телами взрослых особей. Не переставая трубить, самки озирались в поисках врага, в то время как вожак, переступая с ноги на ногу, сделал несколько шагов в сторону обмерших горе-охотников. От его крика гудело в ушах. Полосатый хвост гипнотически метался из стороны в сторону, сшибая листья папоротников.

Первым отреагировал молчун Черников. Извернувшись на подстилке из сплетенных плаунов, он с силой врезал пятками под колени Жаркову, так что молодой матрос повалился на спину, выронив ружье.

– Ложись! – запоздало просипел Обручев, вжимаясь в пружинистый ковер. – Стреляйте в детеныша! Это его отвлечет!

Два выстрела почти слились, третий последовал сразу за ними – Горшенин разрядил второй патрон из своей двустволки. Тоненько, отчаянно засвистел детеныш. Самец-вожак сделал несколько неуверенных шагов в сторону залегших охотников, раздираемый противоположными стремлениями – защитить потомство и разделаться со внезапно обнаружившими себя врагами. Клювастая башка колыхалась вверх-вниз, когти на передних лапах бессильно драли зеленый ковер.

Геолог ожидал, что детеныш тут же свалится, получив три пули под лопатку, но тот стоял, чуть покачиваясь на птичьих лапках и оглашая окрестности пронзительными криками, напоминавшими тяжелое гудение самца, только транспонированное вверх на три октавы. Из ран струилась темная кровь, расплываясь по чешуйчатой шкуре.

Горшенин ожесточенно пытался, не поднимаясь, забить патрон в патронник. Черникову это удалось раньше. Он тщательно, не отвлекаясь на беснование ящера-патриарха, прицелился и выстрелил. Колени детеныша подломились, и зверь тяжело повалился набок. Душераздирающий визг оборвался.

Для взрослых ящеров это оказалось последней каплей. Взревев в последний раз, вожак тяжелой рысью устремился прочь вдоль лесной опушки на северо-восток, подгоняя перед собой обеих самок и уцелевших детенышей. Полосатые хвосты развевались, точно флаги.

– Ч-черт, – выдохнул Горшенин, опуская ружье. – Легко отделались. А если бы бросился?

Обручев молча покачал головой. Он до сих пор не отошел от изумления, насколько быстро двигались гигантские ящеры. Впрочем, глядя на бревном лежащего в воде крокодила, тоже не подумаешь, что тот способен одним броском завалить пришедшего на водопой буйвола.

– Не вставай, дурень! – Боцманмат снова огрел незадачливого Жаркова по затылку. – Пусть отойдут. А ну как снова взъярятся?

Ждать пришлось недолго – вскоре ящеры скрылись за узким языком леса, выступившим в направлении берега по невысокому туфовому холму. Охотники поднялись на ноги и осторожно один за другим подошли к мертвому детенышу.

Вблизи животное оказалось не столь впечатляющим, как живой взрослый самец. В крестце оно имело не больше двух аршин. Голова, приплюснутая и маленькая по сравнению с растянутым туловищем, беспомощно запрокинулась. Кровь перестала течь, но темные потеки на боку не засохли.

– Ну вот, добыли… – проговорил Горшенин, оглядывая тушу. – А как мы ее в лагерь-то потащим?

Боцманмат огляделся.

– Вот что, – решил он. – Вас, господин ученый, с Колей отправим назад: пускай, что ли, волокушу сварганят и бурлачков пригонят. А мы со Славой останемся, посторожим. Мало ли какая тварь тут водится. Стервятники, опять же…

Жарков возражать не решился. Геолог кивнул и, махнув на прощание рукой, побрел по пружинной сетке кореньев назад, к далекому берегу.

Они ведь испугались стоящего человека, думал он. Инстинктивно, едва завидев двуногую фигуру определенной величины. Но и сами ящеры вполне способны подняться на задние ноги. Значит, и хищники здешние, подобно аллозаврам и мегалозаврам, передвигаются таким же образом… только рост у них поменьше – сравним с человеческим. И это хорошо. Потому что при живучести, позволяющей выдержать три крупнокалиберные разрывные пули и не свалиться, крупные плотоядные могут стать неистребимым противником. А относительно мелкие вряд ли будут опасней тигра или леопарда.

Но что-то мешало геологу до конца в это поверить.


Дмитрий Мушкетов смотрел на далекий берег, безуспешно пытаясь размять пальцами палубные поручни. Ему было неимоверно скучно.

Конечно, с одной стороны, в решении оставить его – единственного из всей научной группы – на борту «Манджура» имелись резоны. Пожилым коллегам геолога тяжелее было переносить плавание, да и сбор образцов разумнее было поручить более опытным ученым. Однако вышло в результате, что единственным ученым на корабле остался геолог, а материал для его работы – гористый, изрезанный бухтами и оскалившийся рифами берег Земли Толля – проплывал мимо со скоростью шести узлов. Канонерка шла ходко, увлекаемая течением с севера; капитан уже объявил, что корабль ляжет на обратный курс к исходу следующего дня – выдерживать ту же скорость против течения и без уверенности в попутном ветре будет невозможно, а значит, и времени на дорогу к лагерю надо выделить больше. Геологу оставалось только делать наброски далеких берегов и пытаться определить на глаз геологический состав выступающих из воды скал. В бинокль.

В небе парили сордесы и зверочайки-ихтиорнисы. За два дня плавания Мушкетов успел хорошо ознакомиться с их охотничьими привычками: как выслеживали косяки рыб и белемнитов, как ныряли в зеленые воды ихтиорнисы, как подхватывали с самых гребней волн свою добычу птероящеры. Еще у них была привычка гадить на палубу. Матросы ругались.

Один раз в волнах показался гигантский ящер, явно близкий родич тому, что пытался перекусить шлюпкой во владивостокском порту. Некоторое время чудовище следовало за кораблем, потом отстало. Больше происшествий не случалось.

Возможно, будь геолог более общителен, ему удалось бы развеяться беседами. Но с офицерами он не искал общего языка, полагая их, за сомнительным исключением капитана, бессмысленными мирмидонянами и опорой прогнившего царского режима – молодой человек склонялся к вольнодумству, когда оно не отвлекало его от работы. Разговаривать же с матросами ему не приходило в голову. Оставалось скучать, измышляя себе умственные игры.

Один из мирмидонян как раз вымерял углы между береговыми ориентирами. Очертания северного берега Земли Толля ложились на листы ватмана, что копились в папках – бесценные карты, по которым пойдут следующие поколения исследователей. Работать мичману Шульцу было трудно: дул пронзительный западный ветер, нагоняя волну с океана, и «Манджур» подпрыгивал, словно в седле.

– А скажите, Дмитрий Иванович, – поинтересовался моряк, подняв голову, – вот товарищ ваш говорил – вулканические горы. А вулканы здесь могут быть?

Не ответить было бы невежливо, так что Мушкетов поневоле выбрался из приятного омута жалости к себе.

– Вероятно есть, – ответил он. – Многие горы центрального хребта, насколько можно видеть с моря, похожи на вулканические конусы. Конечно, мы не можем с ходу сказать, действуют ли эти вулканы.

– А извержение… – начал было Шульц, но Мушкетов, не обращая внимания, продолжил:

– Не до конца заснувшие вулканы часто дают о себе знать – извергают газы, временами – пепел, вызывают трясение земли, но мы слишком далеко от гор, чтобы…

Голос его сошел на нет.

– Это?.. – с энтузиазмом переспросил Шульц.

Геолог покачал головой.

– Нет.

Над прибрежными скалами, из-за высокого мыса, поднимался в блеклое небо тонкий, рваный столб дыма. Черные клубы сбивались в комья: три коротких… три длинных… еще одна короткая… еще одна… еще…


…В тусклом свете костра скверно отчищенный череп походил на поделку из вулканического стекла: белая кость становилась багряной, ошметки мяса – черными.

– Бедный Йорик, – не удержался Обручев, выходя к баррикаде.

– Что? – Никольский поднял измученный взгляд.

– Не обращайте внимания, Александр Михайлович, – отмахнулся геолог. – Глупая шутка. Я принес вашу долю жаркого.

Он протянул палочку с насаженным на нее куском темного плотного мяса. Кусок был небольшой: если поделить даже динозавра на два десятка голодных мужчин, рацион выйдет довольно скромный.

– И… – с сомнением проговорил зоолог, – на что оно похоже?

– Не поверите, Александр Михайлович, – на курицу, – ответил Обручев, присаживаясь рядом, поближе к углям. – На ногу старого жесткого петуха, если уж на то пошло. И отдает какой-то травой вроде чабера, само по себе – непривычно, но вкусно. Только жестковато.

Никольский оторвал зубами кусок динозаврового мяса.

– М-м-м… – неразборчиво промычал он. – Только сейчас понял, как проголодался.

Тушу ящера в лагерь притащили уже к закату. Матросы едва успели приволочь достаточно бревен для костров, когда невидимое за тучами солнце закатилось совсем и тугую, словно рыбий пузырь перед глазами, сумеречную мглу сменил кромешный мрак.

С дровами в лагере вообще было сложно, как это выяснилось в первый же день. До ближайшего леса – пять верст, а на берегу не росло ничего такого, что годилось бы в костер. Хвощи гореть отказывались напрочь – чадили, стреляли почище китайских хлопушек, но не занимались. В конце концов оказалось, что жечь следует невысокие деревца, которые сначала посчитали цикадовыми и даже не пытались рубить – все равно внутри окажется волокнистая влажная каша. Вместо каши под волокнистой корой обнаружилась плотная масса, похожая на застывшую смолу, в которой с трудом можно было распознать древесину. Горела она тоже плохо, но давала долго тлеющие угли: света от такого костра было немного, зато для кухни дрова подходили в самый раз. Поначалу часовые у баррикады нервничали в почти полной темноте, но за три ночи ни одно животное так и не решилось приблизиться к лагерю – то ли звери опасались людского присутствия, то ли вовсе не водились в ничейной полосе между морем и лесом.

– И все-таки это динозавры, – продолжил Никольский прерванный утром разговор, дожевывая кусок мяса. – Вкусно… хотя и жалко.

– Жалко, что мы не смогли снять целиком шкуру, – согласился Обручев. – Но лучше для этого подстрелить взрослый экземпляр. Правда, его мясо мы вряд ли сможем разжевать.

– Поразительное животное, – признался зоолог. – Я думал, что меня в этой стране чудес больше никакие чудеса удивить не смогут. Я ошибался. Вы знаете, что этот зверь отличается от известных нам классов рептилий не меньше, чем те – друг от друга?

– Могу догадываться, – кивнул Обручев. – Конечно, палеонтология изучает лишь скелеты доисторической фауны – мягкие ткани сохраняются разве что в вечной мерзлоте, как у мамонтов… но этого достаточно, чтобы выделить динозавров в отдельную группу. Даже несколько отдельных групп.

– У них четырехкамерное сердце, – сообщил Никольский. – Как у крокодилов. И необычайно удачно устроенные бедренные суставы. Вы говорите, они вставали на задние лапы?

Геолог кивнул.

– Было бы интересно увидеть представителей других групп ящеров… хотя я даже не знаю, можно ли называть их ящерами. По многим признакам они ближе, как ни странно, к птицам.

Он облизнул палочку.

– Заставляет задуматься, верно? – проговорил он. – Нам казалось, что эволюция несет живые формы в себе, словно река, к некоему преславному устью: идеалу приспособления, дарвиническому совершенству. А то, что мы видим в Новом Свете, напоминает игру в карты, биологический пасьянс. Отдельные приспособления, формы, решения – инженерные, не побоюсь этого слова, решения – возникают в существах, явным образом никак не связанных! Природа собирает мозаику или играет в меккано заранее подготовленными фигурками гомологий. Утконос, ихтиорнис, птерозавр – животные, будто составленные из лоскутов. Почему сердце динозавра гомологично сердцу курицы? Почему глаз человека носит пугающее сходство с глазом осьминога? Природа раскладывает карты и продолжает их тасовать… пока пасьянс не сойдется.

– Это… телеологический подход, – брезгливо заметил Обручев.

– Ага, – согласился Никольский. – Если вы не заметили, эксперимент Разлома тоже… телеологичен по своей сути.

Оба ученых замолчали. Обручев чувствовал, что беседа соскальзывает в философское болото, куда ему вовсе не хотелось забираться. Он был по натуре своей ученым, и в его системе ценностей понятие «знать» непременно предшествовало «понимать», в то время как метафизика беспрестанно пыталась поменять их местами. К несчастью, продолжить разговор ему не удалось.

В лагере царила тишина. Матросы разошлись по палаткам, если не считать часовых у баррикады. Молчала и природа: крикливые сордесы на ночь забирались в гнезда, замолкали местные сверчки и кузнечики. Только вздыхал прибой, и шелестел ветер, и чуть потрескивали угли в костре.

Поэтому совершенно отчетливо был слышен звук, который невозможно перепутать ни с чем. Звук, глубоко врезанный в самые основы человеческого сознания как символ тревоги и ужаса.

Мучительный, булькающий предсмертный хрип.

– Версию с туземцами это отметает, – заметил Колчак суховато.

Если бы Дмитрий Мушкетов не знал твердо, что Разлом случился менее года тому назад, то решил бы, что корабль покоится на рифах чуть меньше вечности. Видимо, он налетел на скалу всем бакбортом, и потом его долго возило по острым камням днищем, так что в конце концов шхуна попросту переломилась пополам, но не затонула – для этого в том месте, куда ее забросили волны, было слишком мелко, а повисла на рифах кормой, в то время как носовая часть, накренившись, застряла бушпритом в подводной яме. Паруса давно смело ветром, обломки мачт торчали гнилыми зубами. На корме проступало название: из-под наспех намалеванного дешевой краской «Maui Pearl» виднелось старое, вбитое бронзовыми буквами в доски «The Falconet».

– Что за посудина? – поинтересовался геолог наивно. – Британская?

– Если бы, – вздохнул Колчак. – Боюсь, что никакого значения не имеет, под каким флагом она плавала.

Он глянул в бинокль на вершины прибрежных скал. Дымный столб оборвался, когда стало ясно, что канонерка не пройдет мимо, и сейчас жертвы кораблекрушения – если это были они – не подавали никаких признаков жизни.

– Трехмачтовая шхуна, – пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Мушкетова. – С дополнительными парусами – не штормовыми, а дополнительными: лиселя… впрочем, вам это будет непонятно. Буквы названия не набиты на доски, а врезаны заподлицо, чтобы можно было замазать, а потом отскрести старую краску. Построена для скорости и скрытности. Это корабль контрабандистов – в лучшем случае. А то и хуже. Скорей всего, американский: вот уж кто ничем не брезгует в Тихом океане. И котика бьют, и калана… это не зверобой, конечно, но скупать у туземцев меха – для такого корабля милое дело. Берутся за все, что может принести прибыль. Стервятники.

Он вздохнул:

– Не те люди, которых я предпочел бы спасать, но выбора нет. Николай Лаврентьевич! Становимся на якорь у вон того мыса, впереди по бакборту. И спускаем вельбот на воду.

– Поразительно, что кто-то вообще уцелел после такого крушения, – пробормотал Мушкетов, с опаской глядя на окаймленные бурунами черные камни.

Колчак пожал плечами и тут же сморщился – на ветру давал о себе знать приобретенный в полярных экспедициях ревматизм. Капитан бросил в рот таблетку из байеровской склянки – аспирин, – проглотил, не разжевывая.

– Вероятно, поначалу все выглядело не так страшно. Корабль выбросило на камни, и экипаж успел добраться до берега, когда буря стихла.

– Если это была буря, – заметил геолог.

– Что вы хотите сказать?

– Тихоокеанские побережья Старого Света после Разлома несколько раз страдали от приливных волн, цунами. Возможно, здесь было то же самое, – пояснил Мушкетов неловко.

– Возможно, – согласился Колчак. – Даже вероятно. Гораздо примечательнее, что кто-то остался в живых, проведя несколько месяцев на незнакомом берегу. Значит, не так уж он негостеприимен. Правда, с моря не видно никаких признаков людского присутствия, но в этих скалах…

– Капитан! – Юношеский голос Шульца сорвался. – Там, на берегу, человек! Сигналит! Сигналит флажком!

– Что же, посмотрим, что ты нам расскажешь… «Соколик», – с тяжелой насмешкой промолвил Колчак.


…Владимир Обручев успел подскочить к падающему прежде, чем тело коснулось земли, но уже после того, как над лагерем разнесся заполошный вопль второго часового. Придержать за плечи – и замереть, отпустив, осознав, что помощь больше не требуется. С такими ранами человек не успевает прожить достаточно долго, чтобы осознать свою смерть.

Звук оплеухи вырвал геолога из оцепенения. Второй часовой замолк. На щеке его расплывалось красное пятно.

– Ч-черт, – проговорил Никольский, встряхнув отбитой рукой. – Черт. Как же это?..

– Господи Иисусе! – Выкарабкавшийся из палатки Злобин даже в исподнем выглядел внушительно. – Сюда! Все сюда!

Обручев вскинул взгляд. Ему пришло в голову, что нечто, убившее матроса, может вот прямо сейчас перемахнуть через баррикаду и… Но Злобин уже держал у плеча выхваченную у часового трехлинейку, и паника отступила так же быстро, как накатила.

– Черт, – в третий раз повторил Никольский. – Вот же… Русскому человеку выгребная яма не копана…

Только тут геолог сообразил, что у матроса приспущены штаны.

– Должно быть, решил справить нужду с баррикады, чтобы до гальюна не бежать, – раздумчиво произнес Злобин, не опуская винтовки. – Тут его и…

Он осекся. «И…» выглядело страшно. Матросу вспороло живот – одним ударом, от груди до паха. Кишки вывалились наружу, влажно блестящим комком прикрыв срам. И, будто этого показалось мало, неведомая тварь вырвала несчастному горло.

– Оно еще там, – с жуткой убежденностью промолвил Никольский, глядя поверх баррикады в ночную тьму.

– Черный петух! – воскликнул второй часовой, суча ногами. – Черный петух его ударил!

– Молчать! – приказал Злобин таким тоном, что смолкли все: даже плотная кучка мрачных матросов, сбившихся за спиной у старшего лейтенанта, ощетинясь стволами винтовок – примкнуть штык никто не успел. – Лампы сюда! Несите лампы!

Кто-то почел за благо скрыться, пользуясь приказом. Остальные замерли, выжидая.

Обручеву казалось, будто он слышит звуки из-за баррикады – то ли влажное чавканье, то ли шорох. Может, это шелестели на ветру хвощи… но вечерний бриз стих, и над лагерем повис мучительный, зябкий и душный штиль.

Принесли фонари. Лампы несильно разгоняли темноту, но придавали уверенности. Злобин первым шагнул на баррикаду, сжимая винтовку в лапищах. Боцманмат Горшенин подсвечивал ему фонарем из-за спины.

– Проклятие… – выдохнул лейтенант.

Любопытство пересилило: геолог вскарабкался на груду колючих хвощей следом за моряками.

Тушу ящера не стали затаскивать на огороженную, расчищенную площадку: разделали за баррикадой, перенесли в лагерь пласты темного, сочного мяса и образцы для Никольского, а остальное – потроха, несъедобные жилы, большую часть костей и куски шкуры – бросили на месте, среди засохших кровяных луж, собираясь наутро закопать. Погода стояла прохладная, и за ночь ошметки туши не должны были протухнуть.

Они и не протухли. Их не было.

Взгляду геолога предстал голый пятачок под баррикадой. Обглоданные позвонки с хорошую миску размером. Впитавшаяся в землю кровь. Комья полупереваренной зелени из кишок. И все.

Обручеву показалось, что за пределами очерченного фонарем круга света мелькнуло что-то темное, стремительное, но возможно, то была лишь игра разгоряченного воображения.


Чем дальше немногочисленный отряд углублялся в скалы, тем сильнее давил на Дмитрия Мушкетова неясный ужас. Все явственней делался запах серы: должно быть, где-то невдалеке выходили на поверхность минеральные источники. Черные стены почти смыкались над головами, стискивали тропу, дикими зигзагами сбегавшую к опасному берегу. Матросы поневоле растянулись цепочкой: идти плечом к плечу было невозможно. Геолога оттерли в самую середину отряда, как лицо гражданское и особо ценное, хотя в последнем молодой ученый усомнился после того, как капитан настоятельно попросил его отправиться на берег вместе с лейтенантом Бутлеровым в качестве запасного переводчика. То, что офицеров он мог раздражать не меньше, чем они его, Мушкетову в голову не пришло.

Впереди маячила спина провожатого – бледного до лимонной желтизны изможденного азиата в рваной зюйдвестке. За все время тот произнес едва ли больше двух слов: «Como, como!»

Расселина вывела моряков на тесную площадку на вершине скалы, зажатой между двумя утесами. По прикидкам геолога, дымовой сигнал подавали с вершины одного из них, – значит, дорога наверх существовала, но покуда он не видел, где она проходит. В одном месте утес нависал над площадкой, создавая нечто вроде неглубокой пещеры. Этот участок был отгорожен стеной из обломанных досок, затянутых парусиной. Заметно было, что люди обосновались здесь уже довольно давно, однако молодой ученый не мог не обратить внимания, что на скале подозрительно пусто: получалось, что жертвы кораблекрушения заняты поисками пропитания в другом месте… или не дожили до спасения.

– Como, – повторил азиат дрожащим фальцетом, указывая на откинутый обрезок брезента, служивший дверью. Геолог попытался представить, что творилось на открытой со стороны моря площадке в дни бурь, и вздрогнул.

Лейтенант пожал плечами и первым шагнул вперед.

– Ярцев, Кобель, Орлов, – останьтесь на тропе, – бросил он через плечо.

Еще четверо матросов остались сторожить вельбот; это значило, что вместе с Бутлеровым и Мушкетовым в пещеру втиснулось шесть человек. К удивлению геолога, внутри оказалось просторно. Низкая щель уходила глубоко в толщу скалы, и разместиться в пещере, хотя и без особых удобств, могло человек двадцать. К несчастью, в какой-то момент жителей здесь насчитывалось куда больше. Это ощущалось во всем; даже самый воздух был напитан, казалось, человеческим присутствием. А потом людей стало меньше. Осталась вонь, осталась духота, которую не разогнать никакими сквозняками, остались следы и вещи… но лагерь обезлюдел.

Впрочем, один человек все же ожидал гостей. Или двое: трудно было сказать, скрывает ли что-то смятая груда одеял поверх кучи листьев, служивших подстилкой. Возможно, под ней кто-то дремал. А может, и нет.

Тощий азиат откинул капюшон зюйдвестки, встряхнул копной темных волос.

– Cap’n? – прозвучал осторожный голосок.

Геолог напрягся. Мелкие несообразности внезапно сложились в общую картину.

– Это ж баба! – полушепотом выпалил кто-то из матросов за спиной.

Человек, сидевший рядом с грудой одеял, вскинул голову. Более зверской рожи Мушкетов не видел в своей жизни. По смуглой щеке сбегал ветвистый, кривой шрам, задевший веко, так что правый глаз остался постоянно прищуренным – в сочетании с монгольским разрезом выглядело это так, словно негодяй смотрел на мир поверх прицела. Азиат запустил жилистую руку под одеяло, потряс.

Лежащий приподнялся. То был европеец, отчего геолог испытал слегка постыдное облегчение. Видно было, что этот человек много перестрадал за последнее время; волосы его лезли клочьями, лицо избороздили морщины, пропаханные болью.

– Hello, my dear sirs, – произнес он задыхающимся голосом, полным смертнического веселья. – John Randolph, first mate on the «Falconet», at your service. Welcome to Gehenna.


После бессонной ночи крепчайший чай казался Обручеву водой. Стиснув обеими руками кружку, ученый смотрел, как сквозь слоистые облака над лесом продирается, цепляясь лучами, неяркое северное солнце.

Несмотря на всеобщую тревогу – а может, благодаря ей, – больше неведомые звери не нападали и даже не показывались. Если бы не накрытое саваном тело, можно было бы счесть пресловутого «черного петуха» игрой воображения. Из-за баррикады доносился глухой стук: матросы долбили заступами ломкий туф. В пределах лагеря могилу решили не выкапывать, а похоронить часового на соседнем холме, для верности насыпав небольшой курган поверх могилы, чтобы хищники не отрыли мертвеца. Обручев видел, что сделали челюсти неведомых зверей с костями динозавра: несколько позвонков были обглоданы до неузнаваемости. То было поведение падальщиков, и ученый не испытывал ни малейших сомнений в том, что твари доберутся до человеческого мяса, даже пролежавшего в земле неделю, будь у них хоть малейшая возможность. Как гиены.

– Владимир Афанасьевич! – Злобин подошел бесшумно, а может, это от усталости в уши забилась неощутимая вата, приглушая звуки. – Поговорить бы.

За прошедшие сутки старший лейтенант подрастерял былой пиетет перед учеными. В этом геолог не мог его винить.

– Слушаю, Николай Егорович, – отозвался геолог, обернувшись к офицеру.

– Что это за гады? – Нет, моряк не был склонен к пустопорожним рассуждениям. – Я уже побеседовал с профессором, но хотел бы и вашим мнением поинтересоваться.

Обручев неопределенно повел плечами:

– Не знаю. Хищники… стервятники… Думаю, их привлекла кровь.

– Верно. – Великан степенно кивнул. – Но я о другом. Ничего похожего среди ваших окаменелостей?..

Геолог покачал головой:

– Трудно сказать. Мы ведь даже не разглядели его толком.

– Александр Михайлович говорит, что рана на животе часового нанесена необыкновенно острым когтем длиной в пару дюймов, – добавил Злобин. – Одним когтем, словно на вытянутом пальце. Такое может быть?

Обручев снова повел плечами, пригладил бороду – он давно обнаружил, что эти простенькие маньеризмы позволяют выгадать время, обдумывая ответ.

– Все может быть, – ответил он. – Но выглядит это очень странно. У существующих животных мы не наблюдаем подобных приспособлений… и у вымерших – тоже.

– Тогда, возможно, мы были не правы с самого начала? – предположил Злобин. – И мы вовсе не в допотопном прошлом? А в некоем… новом творении, лишь отдельными чертами схожем с привычным?

Геолог решительно отмахнулся:

– Это ни о чем не говорит. Думать, будто мы все досконально знаем о фауне мелового периода, – вот уж гордыня! Да хотя бы взять того ящера, которым мы вчера ужинали: именно такой разновидности палеонтология не знает. Но отдельные его черты несут столь явственное сходство с хорошо известным игуанодоном и в меньшей степени – с другими ископаемыми ящерами, что нам не остается ничего иного, как считать его динозавром из группы птицетазовых. Думаю, когда мы пристрелим нашего «черного петуха», ему тоже найдутся вымершие родичи.

– Лучше бы они и оставались вымершими, – мрачно заметил Злобин.

– Лучше бы вы подумали вот о чем, – в тон ему отозвался Обручев. – Эти животные, при всей своей опасности, – не главные хищники здесь. Они ведут себя как падальщики, подбирают остатки чужой добычи. Гиены. А рядом с гиенами должны быть львы. «Черные петухи», кажется, некрупные твари: с собаку размером. Существа, которых боятся травоядные ящеры, ростом не меньше человека. И мне очень не хотелось бы проверять, на что способны они, при свойственной рептилиям живучести, силе… и холодной, бессмысленной злобе.


В проповедях церковников, заключил Дмитрий Мушкетов, содержалось здравое зерно. Свойства характера, приведшие к гибели капитана Генри Кайла, невозможно было назвать иначе как жадностью и гордыней.

Жадность еще можно было оправдать: содержание «Фальконета» и почти трех десятков человек его разношерстной команды обходилось недешево, а прибыли в торговле всем подряд не всегда покрывали расходы. А вот твердую, ни на чем не основанную убежденность капитана в том, что самый завиральный план может быть выполнен, если только исполнение его обещает изрядный барыш, невозможно было объяснить ничем, кроме гордыни. В общении с туземцами Соломоновых островов, где капитан Кайл закупал копру и жемчуг, такой самоуверенности было самое место – дикарь, как известно, понимает лишь язык силы и нутром чувствует ману белого человека, если тот, конечно, наделен ею в достаточной степени. К несчастью, запугать или заворожить тем же способом скептических портовых чиновников оказывалось невозможно, что приводило капитана попеременно в недоумение и ярость, но никак не помогало осуществлению его – временами наполеоновских – планов.

Приливная волна, возвестившая о Разломе, застала «Фальконет» в открытом море на пути к Филиппинам. Кому – бедствие, а кому и счастье: месяца три капитан Кайл перевозил беженцев и грузы между пострадавшими портами Индокитая, пользуясь тем, что волна цунами размазала о берег едва не треть торгового флота тамошних мест. Но ближе к осени капитану пришла в голову идея столь же преступная, сколь в потенции прибыльная: воспользоваться сумятицей и хаосом, чтобы направить часть потока переселенцев в более выгодное русло.

Благодатная земля Северо-Американских Соединенных Штатов, откуда был родом капитан, привечала иммигрантов – но далеко не всяких. Покуда нищий житель Азии строил железные дороги и дамбы, ему находилось место в краю свободных людей. Когда оказалось, что трудолюбивый китаец или индус занимает место и зарабатывает деньги, которые считал своими белый человек, гостеприимство резко пошло на убыль. Начиная с печально известного Акта об исключении китайцев законы и суды встали преградами на пути переселенцев; а там, где видна преграда, всегда находится способ ее обойти. Землетрясение 1906 года, сровнявшее с землей Сан-Франциско, породило, будто вызвав по примеру Язона из пашни, сущие орды «бумажных сыновей» и «бумажных дочерей», получавших вид на жительство по фальшивым свидетельствам о якобы утерянных документах. Два года спустя их волна пошла на убыль, но теперь, когда на Западное побережье обрушилась новая катастрофа, самое время было влить в старые мехи новую кровь.

Разумеется, договариваться с фальшивыми родственниками по ту сторону океана времени не было, но на этот случай у капитана Кайла имелась козырная карта. В поисках лучшей доли за море устремлялись работники. В первую очередь, естественно, мужчины. И тем из них, кто сумел устроиться в новой жизни, не всегда находились невесты. Капитан намеревался привезти в Америку полные трюмы молодых, здоровых, смазливых – насколько могут быть смазливы «узкоглазые обезьяны» – девок. И получить барыш с богоугодного дела создания новых семей.

О том, что линия Разлома прервала сообщение между берегами Тихого океана, он не то чтобы не знал в тот момент, но попросту не поверил.

Наперекосяк пошло все и сразу. Старпом Рэндольф, служивший на борту «Фальконета» штатным голосом разума и осторожности, так и не сумел убедить капитана, что китайцы станут платить разве что за китайских невест, а перспектива связать судьбу с филиппинками и кореянками привлечет их не больше, чем самого Кайла возможность пойти под венец с какой-нибудь папуаской с Новой Гвинеи. Потом оказалось, что запасти достаточно провизии и пресной воды, чтобы добраться до Калифорнии с живым грузом на борту, невозможно, и капитан, не в силах отказаться от своего предприятия, изменил план – недостающим решено было закупиться на Гавайях.

Разумеется, до Сандвичевых островов шхуна не добралась. Капитан пожал плечами и уменьшил «желтомордым мартышкам» пайки. Бури на изломе года бушевали такие, что сильно отнесенный к северу «Фальконет» трижды репетировал свою гибель в волнах, прежде чем напороться на скалы в том месте, где – если верить картам старого мира – не было ничего, кроме океана на сотни миль на все тридцать два румба.

Еще несколько дней команда пыталась бороться. Пробоину в борту кое-как заделали, и «Фальконет» двинулся вдоль берега на северо-восток: капитан, против всякой очевидности, решил, что ощерившийся рифами скальный массив Земли Толля – не что иное, как неведомый участок побережья Орегона или Британской Колумбии, и, если хорошо поискать, можно выйти к гавани Ванкувера, Сиэтла или Астории. Лишь бы унялась проклятая буря…

Буря не унималась. А три дня спустя очередная приливная волна с размаху насадила шхуну на камни, переломив напополам. Команда и выжившие невесты-на-продажу оказались выброшены на незнакомый берег: без запасов провизии, истощившихся вконец еще до крушения, без средств к выживанию и безо всякого понятия о том, где находятся.

Некоторое время капитан еще продолжал утверждать, что «Фальконет» достиг родных берегов. Разувериться в этом ему не довелось.

– Эти проклятые птицы… – хрипел Рэндольф. Мушкетов понял его с трудом: старпом произносил «themdamnbirds» в одно слово. – Этипроклятыептицы…

За скалистой стеной, естественным барьером против наступающих волн, простиралась равнина, поросшая редким лесом вперемешку с участками непролазного кустарника. Нашедшие укрытие в пещерах матросы обрадовались было, ожидая, что смогут прокормиться в ожидании проплывающего мимо побережья корабля, но их постигло жестокое разочарование. Растительность оказалась незнакомой и пугающей, никаких плодов не приносила – чему не стоило удивляться, учитывая время года, – и таила в себе множество опасностей.

Самые крупные обитатели редколесья оказались относительно безобидными. Старпом называл их просто «чудовищами» и не мог внятно описать: у Мушкетова сложилось впечатление, что американцы столкнулись с какой-то разновидностью динозавров. Существа эти, достигавшие размеров слона, не переносили вида стоящего человека и набрасывались, пытаясь растоптать, но, стоило охотникам опуститься на корточки, теряли к ним всякий интерес и продолжали пастись. Однако за стадами чудовищ следовали хищники – те самые проклятые птицы.

Как выглядели они, геолог тоже не понял. При упоминании их старпом впадал в немой ужас. За помощью приходилось обращаться к звероватому филиппинцу, который оказался боцманом «Фальконета» и отзывался на фамилию Поертена, но тот владел английским скверно, да вдобавок отличался невероятным акцентом. Птицы, да – на этом сходились оба; но птицы, лишенные крыльев. Перья, зубы и смертоносные задние лапы. Поертена пошарил под рубахой, вытащил обвязанный шнурком кривой черный нож, и геолог не сразу понял, что это – отрубленный коготь хищника. Оружие, самой природой созданное, чтобы рвать и резать. Капитану Кайлу такой коготь вспорол живот за миг до того, как страшные челюсти перекусили шею, а потом тварь в суматохе убила еще троих матросов и сдохла, только когда в ее жилистое тело угодило восемь пуль. Последняя вошла чудовищу между глаз, и даже после этого лапы судорожно дергались еще с четверть часа и не застыли, даже когда остальная стая драла остывающую тушу мертвого собрата.

Были дни, когда «проклятые птицы» взяли маленький лагерь – часть матросов погибла при первом нападении хищников, азиатки пострадали меньше, но их погибло немало при крушении – в настоящую осаду, и если бы не естественные укрепления скальной стены, вряд ли бы кто-то из команды и пассажирок «Фальконета» остался в живых. Но крупным зверям, полагавшимся в охоте на стремительные прыжки и удары задними лапами, трудно было лазить по узким расселинам. Люди, как мыши, таились в норах, пробавляясь морской рыбой и тем немногим, что удавалось добыть на краю редколесья: мелкой дичью да немногими видами местных растений, которые оказались съедобными. От недоедания в лагере начались болезни. Глядя на жуткую рожу Поертены, геолог почти ожидал услышать не менее жуткий рассказ об убийствах и людоедстве, но до такого, кажется, не дошло.

Побочным эффектом свалившихся несчастий стала полная перемена общественных ролей в лагере. Поначалу несостоявшиеся азиатские невесты были для матросов не более чем живым грузом: капризным, опасным и неприятным. После крушения, когда стало ясно, что экипаж «Фальконета» затерян на чужом берегу и вернется в знакомые воды не скоро, последовал всплеск насилия. Матросы надругались над женщинами, матросы делили женщин, матросы устраивали поножовщину из-за женщин, разом превратившихся из товара на продажу в ценный ресурс. А потом экипаж столкнулся с «этими проклятыми птицами», и, после нескольких попыток пройти через редколесье и долгой осады, когда хищники перекрикивались и шипели у самого входа в пещеру, как-то вдруг оказалось, что моряков выжило едва с дюжину, а пленниц несколько десятков, и, когда на одного матроса наваливается трое-четверо изнуренных, тощих, крошечных желтомазых мартышек… Погибло еще трое моряков. Впрочем, об этих никто особенно не жалел, и даже Рэндольф, которому не по душе пришлось новое положение дел, бросил походя: в сущности, к лучшему, что его избавили от смутьянов и бездельников. Постепенно установилось неустойчивое равновесие. Женщины добывали пропитание. Моряки защищали их во время вылазок. Те и другие умирали.

К тому времени, как в виду Геенны показались паруса «Манджура», число потерпевших кораблекрушение сократилось до шестерых матросов, боцмана Поэртены, старпома Рэндольфа, который так и не оправился от случившегося месяцем раньше столкновения с «птицей», – в тот раз чудовище удалось завалить, но ценой двух человеческих жизней, – и восемнадцати женщин. Было понятно, что долго им не продержаться: чем меньше народу становилось в лагере, тем труднее было оборонять его от хищников и тем сложней – добывать пропитание в редкостое. «Птицы», те, что поменьше (у геолога сложилось впечатление, что речь шла о нескольких разновидностях хищников), разоряли силки и ловушки; за мелкой дичью приходилось охотиться днем, с палками и камнями – запасы патронов подходили к концу, и огнестрельное оружие использовали лишь для обороны от зверей. Из местных растений в пищу годились только саговники – из мучнистой, горькой мякоти стволов филиппинки выполаскивали ядовитый сок, чтобы выпечь безвкусные лепешки из оставшейся крахмалистой массы, – да еще тошнотворно-сладковатые цветочные почки неведомого кустарника, которые один из матросов взялся жевать с отчаяния и обнаружил, что мякоть пригодна в пищу. Попытки отыскать другие источники питания провалились; две кореянки, осмелившиеся попробовать съедобные на вид побеги, едва не отдали душу богу. Пару раз удалось сбить оставшиеся с осени круглые шишки с высоких, тонкоствольных хвойных деревьев, но крупные семена-орешки вроде кедровых почти подчистую выела неведомая мезозойская белка, а забредать далеко в редкостой было слишком опасно. Счастье еще, что за водой не надо было ходить далеко: ручей, вытекавший из горячих вулканических источников где-то в глубине острова, отчего вода отдавала железом и серой, просачивался в океан сквозь расселину в скалах недалеко от пещеры.

К концу рассказа на глазах у Рэндольфа выступили слезы: не так от горя, решил Мушкетов, как от непосильного напряжения. Видно было, что старпом «Фальконета» с трудом удерживает себя в сознании.

– Отдохните, мистер Рэндольф, – с сочувствием промолвил Бутлеров. – Ваши испытания, надеюсь, позади.

– Вы… поможете нам вернуться? – прохрипел американец, протянув руку.

Бутлеров кивнул, коротко пожав тощие, узловатые пальцы. Рэндольф облегченно выдохнул и тут же уснул, не отпуская лейтенантской руки. Офицеру пришлось разжимать его хватку силой, причем американец так и не проснулся.

– Буэно, – одобрительно проговорил молчаливый Поэртена. – Вчера ему совсем плохо стало. Лучше встретить экек в лесу, чем потерять надежду.

– Встретить кого? – переспросил геолог.

– Экек, – повторил филиппинец. – Рэндолп говорит, «проклятые птицы». У нас знают, как их называть – экек, птица-ханту… птица-дьявол.

Он снова показал нож-коготь.

– Когда другой корабль ушел, Рэндолп терял надежду, – заключил он.

– Другой корабль? – резко переспросил Бутлеров.

Филиппинец кивнул.

– Вчера на рассвете. Асванг Тала видела паруса. Видел я. Разожгли костер, но на корабле не заметили дым. Или не захотели вернуться. Корабль шел туда, откуда вы приплыли.

Он помолчал.

– Военный корабль.


– Х-холера, – ругнулся Горшенин. – Уже мерещится…

– Вам не померещилось, – отозвался Обручев. – Земля дрожит.

– Трясение, что ли? – Боцманмат вскинул голову, опершись ладонью о глыбу пемзы, почти преграждавшую путь мелкой речки. Но стена пролома в кратерном валу, вдоль которой пробирались охотники, держалась крепко. Лишь осыпалась от толчка каменная крошка.

– Ну да, – подтвердил геолог, прислушиваясь. За первыми двумя толчками последовал третий, совсем слабый, и все утихло. – Очевидно, вулкан, в кратере которого мы расположились, не вполне потух.

– Хотя его и залило водой по самую макушку? – усомнился Злобин.

В этот раз лейтенант решил сам отправиться с охотничьей партией. Про себя геолог решил, что иначе Злобин рисковал матросским бунтом: ночное нападение «черного петуха» сильно подорвало моральный дух команды. Моряки, еще вчера легкомысленно хваставшиеся друг перед другом будущими подвигами, с неохотой выбирались из-за хвощевой баррикады, дарившей призрачное чувство защиты. В этих условиях лейтенант решил, что важнее поддержать охотников, чем наводить порядок в лагере – последним, в конце концов, могут заняться и унтера.

– Вулкан питается подземным жаром, – пояснил Обручев, чувствуя себя немного неловко оттого, что приходится разъяснять очевидные вещи. – Резервуары лавы залегают на очень больших глубинах, и для них не имеет никакого значения, находится ли над ними вода. Возможно даже, что в глубинах океана вулканов не меньше, чем на суше, – просто мы замечаем их извержения, лишь когда следы их достигают поверхности. В семнадцатом веке извержение подводного вулкана Коломбо в Эгейском море опустошило остров Санторини. Не так давно, в прошлом столетии, индонезийский остров Бануа Вуху дважды поднимался над волнами и вскоре тонул.

– Не может ли случиться, что здешний вулкан тоже очнется? – с некоторым беспокойством переспросил Злобин и обернулся, будто ожидая, что мирные воды Зеркальной бухты вскипят от подземного жара.

– Может, – не стал спорить Обручев. – А может уснуть вечным сном. Предсказать поведение вулкана практически невозможно. Можно, правда, предполагать, каким будет характер извержения, если оно все же случится. В нашем случае ничего хорошего посулить будущим поселенцам я не могу.

– Почему это? – сварливо спросил Горшенин. За последние дни боцманмат, наслушавшись рассказов геолога о плодородии вулканических почв, превратился в большого энтузиаста колонизации Нового Света.

Обручев поднял принесенный течением осколок серого камня.

– Вот, посмотрите, – проговорил он, показывая охотникам образец вулканической породы. – Под туфами и пуццоланой и вперемешку с ними мы находим брекчии из той же породы, что складывает основную часть вулканического конуса: риолита. Риолит и гранит – вот что лежит в основе этого адского котла. Кислые и чрезвычайно кислые породы, с высоким содержанием кремнезема…

Он оборвал себя, заметив, как стекленеют глаза у слушателей.

– Важно это в том отношении, что кремнеземистые лавы тугоплавки и, как следствие, весьма вязки. Если базальтовые лавы вроде гавайских текут рекой, заливая все на своем пути, то гранитные внутреннее давление с трудом выталкивает из кратера. И когда давление это достигает предела, оно прорывается катастрофическими взрывами, вроде того, который шесть лет назад уничтожил город Сен-Пьер на острове Мартиника. Облако раскаленного пепла, рожденное вулканом Мон-Пеле, за считаные минуты убило тридцать тысяч человек.

Геолог помолчал для пущего эффекта.

– Подобного характера извержений можно ожидать и здесь.

– Выходит, мы на пороховой бочке сидим? – выпалил Жарков.

– В каком-то смысле. Но предсказывать, когда случится извержение, мы не умеем. Нужны годы наблюдений для того хотя бы, чтобы выяснить – обычны для здешних мест сотрясения, подобные только что пережитому нами, или возвещают о близкой катастрофе, – разъяснил Обручев.

– Прискорбно, – заметил лейтенант. – Выходит, что порт в Зеркальной бухте обустраивать опасно, а других подходящих для военного флота гаваней мы за время пути от северной оконечности Земли Толля не обнаружили.

– Возможно, они найдутся на другой стороне острова, – утешил его геолог. – Можно предположить, что обращенный к относительно узкому проливу между Землей Толля и материком дальний берег окажется более изрезанным, нежели этот, сточенный океанскими волнами до твердых плутонических пород.

Он неосторожно ступил на скользкий булыжник и с размаху наступил в глубокую лужу.

– Черт! Пойдемте быстрей, господа. Хотелось бы добраться до опушки леса и вернуться после этого в лагерь до темноты.

Все, не сговариваясь, прибавили шагу.

Перспектива отправляться за добычей по пружинистому растительному ковру, затянувшему приморские холмы, оказалась настолько непривлекательной всем, кто волок двумя днями раньше в лагерь тушу динозавреныша, что единодушным решением стало поискать иного пути. По другую сторону бухты от возвышавшейся на входе скалы Ручки кратерный вал тоже раскалывался, и там в море впадал холодный, бурный ручей, стекавший с далеких предгорий. Воды его размывали мягкий туф, оставляя глубоко проточенную в камне долину, дно которой усеяно было валунами и булыжником – обломками более твердых пород. Идти по ним было не слишком удобно, но по сравнению с негостеприимными плауновыми пустошами речная долина являла собой настоящий торный тракт. Правда, чтобы добраться по нему до опушки «прозрачного леса», приходилось делать изрядный крюк вдоль берега залива, но времени на это уходило почти столько же, сколько на прямую дорогу, а сил тратилось не в пример меньше.

– Уже недалеко, – проворчал Горшенин, шлепая по воде. – Вон, смотрю, верхушки деревьев колышутся.

– Глядите, глядите! – вскрикнул внезапно Жарков, припадая на колено.

Обручев замер. С этого места долина просматривалась как на ладони – охотники добрались до низкого гребня, за которым ручей разливался широкой чистой лужей, слишком мелкой, чтобы назвать ее проточным озером. Вниз по склону к воде спускались динозавры.

Зрелище было одновременно грандиозное и комичное. Наверное, так же нелепо выглядел бы слон в попытках спуститься с обрыва. Крупный, почти черный ящер-великан топтался на краю, оскальзываясь и переминаясь с ноги на ногу. Стоило ему сделать шаг, как тяжелый крестец начинал перевешивать, и под угрозой потерять равновесие и кубарем скатиться вниз ящер торопливо сдавал назад. В конце концов в крошечную голову его забрела простая мысль – спускаться хвостом вперед, но и тут не все шло гладко: негнущийся хвост мешал, упираясь нижней кромкой в камни.

– Это не водопой, – вслух подумал геолог. – Нет тропы вниз. Они все идут в одну сторону…

То стадо, с которым охотники столкнулись двумя дням раньше, тоже направлялось на север. Наступала весна; возможно, ящеры мигрировали, подобно птицам?

Обручев обернулся. Лейтенант Злобин, не сводя взгляда с гигантских рептилий, размашисто и безостановочно крестился. Трудно было сказать, что творилось в голове у моряка, вживе увидавшего допотопных тварей.

Ящер-вожак сумел наконец спуститься к воде. Геолог ожидал, что зверь склонится к луже, чтобы напиться. Вместо этого чудище, проковыляв несколько шагов по камням, рухнуло в ледяную воду всей тушей, подняв фонтан брызг, и гулко заухало – очевидно, от невыразимого удовольствия. Детеныши – их было пятеро, – будто по сигналу, ссыпались по склону вниз один за другим: Обручеву мигом пришло на ум сравнение с воронятами, скатывающимися с крыши. Одна из самок неспешно последовала за ними; другая осталась наверху, бдительно оглядывая окрестности. Людей она то ли не заметила – охотники затаились в нагромождении валунов под обрывистым склоном, – то ли не сочла достаточно близкой угрозой.

Травянисто-зеленые молодые ящерята носились вокруг старого самца, издавая странные щебечущие трели. Вначале геолог не мог понять отчего, а потом вдруг сообразил – динозавры играли. Выглядело это особенно смешно оттого, что неуклюжие… птенцы, решил про себя геолог, были размером с ломовую лошадь. Раньше Обручеву никогда не доводилось видеть, чтобы детеныши рептилий проявляли способность к игре – даже мысль об этом не приходила в голову. Возможно, гигантские создания и впрямь относились не к ящерам, а к некоему промежуточному отряду позвоночных, сочетавшему черты рептилий, птиц и зверей.

– Даже жалко таких стрелять, – прошептал Жарков, с


Содержание:
 0  Найденный мир : Андрей Уланов  1  Месяц спустя : Андрей Уланов
 2  вы читаете: Два месяца спустя : Андрей Уланов  3  Двумя днями раньше : Андрей Уланов
 4  Двумя месяцами раньше : Андрей Уланов  5  Двумя днями раньше : Андрей Уланов
 6  Двумя днями раньше : Андрей Уланов  7  Днем раньше : Андрей Уланов
 8  Эпилог : Андрей Уланов  9  Приложение : Андрей Уланов
 10  Немного о географии. И геологии : Андрей Уланов  11  Растительный мир : Андрей Уланов
 12  Бестиарий, в порядке появления на сцене : Андрей Уланов  13  И о людях : Андрей Уланов
 14  продолжение 14  15  Немного о географии. И геологии : Андрей Уланов
 16  Растительный мир : Андрей Уланов  17  Бестиарий, в порядке появления на сцене : Андрей Уланов
 18  И о людях : Андрей Уланов    



 




sitemap