Детективы и Триллеры : Триллер : Днем раньше : Андрей Уланов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Днем раньше

– Бам! Бам-бам!

Джон Гарланд зябко поежился. Прошел только первый из четырех часов его вахты, а штурман уже чувствовал себя продрогшим до самых костей.

– Отличная ночка, – неслышно подошедший сзади высокий моряк в штормовке усмехнулся, стряхивая капли росы с пышных рыжих бакенбард, – не правда ли, Джонни?

– М-м… да, сэр. Наверное, – уточнил штурман. Возражать старшему офицеру впрямую он все же не решился, хотя в глубине души счел, что капитан-лейтенант сам не очень-то верит в собственные слова.

– …если бы не этот чертов туман…

– Туман, да… – капитан-лейтенант посмотрел вперед – туда, где едва ли в сотне метров от носа корабля луч прожектора бессильно истаивал в белой мути. – Но зато море спокойно. Вспомни, как мы шли через Грань.

– Ох, – вздрогнув, жалобно попросил Джонни, – лучше не напоминайте, сэр.

Капитан-лейтенант Харлоу улыбнулся. Ему был симпатичен молодой штурман, чем-то напоминавший его самого лет десять назад.

– Откровенно говоря, сэр, – осмелев, добавил штурман, – я вообще не очень понимаю, почему в этот поход послали именно нас. Все же одно дело – вывести корабль из резерва… это понятно, учитывая, какие потери понес флот от цунами. Но посылать за Грань… при всем моем почтении, наш «Бенбоу» – далеко не самый новый корабль на флоте.

– Говорите уж прямо, – усмехнулся капитан-лейтенант, – старый ржавый сундук. К сожалению, Джонни, у меня нет прямой связи с Адмиралтейством, так что мы можем лишь гадать…

– Гадать, сэр?

– Например, в Адмиралтейство могли поступить сведения, что за Грань уже отправился кое-кто другой, – покосившись на сигнальщика, тихо произнес Харлоу. – Вряд ли для такой экспедиции рискнут первоклассным кораблем, гораздо более вероятно посылка какого-нибудь дряхлого корыта, по принципу: утонет – не жалко. Если так, то вполне логично, что наше корыто должно быть сильнее ихнего, а в этом смысле наш старикан, – Харлоу кивнул в сторону черной громады носового орудия, – вполне способен себя показать.

– Звучит логично, сэр, – согласился штурман. – Правда, на мой взгляд, броненосный крейсер, скажем, «Монмут», справился бы с этой задачей не хуже, но…

– Джонни… если бы все приказы из Лондона были логичны, наша жизнь была бы куда приятнее… и скучнее. И потом, – добавил капитан-лейтенант, – как я говорил, это всего лишь гипотеза. Ничуть не удивлюсь, если в итоге окажется, что нас выпихнули в этот поход лишь потому, что силуэт «адмирала» не нравился начальнику Китайской военно-морской станции. А может…

Не договорив, Харлоу обернулся в сторону трапа. Впрочем, штурман и сам уже услышал тяжелое «бух-бух-бух» – звуки, знакомые и понятные всему экипажу «Бенбоу». На мостик поднимался капитан броненосца, причем «Борода лопатой» – он же капитан первого ранга сэр Кристофер Джордж Фрэнсис Морис Крэдок – явно пребывал далеко не в лучшем расположении духа.

– Что у вас?

– Без происшествий, сэр, – доложил Харлоу. – Туман стал еще плотнее, так что я, как вы и приказывали, полчаса назад велел снизить скорость до шести узлов.

– Ясно.

Капитан подошел к ограждению и примерно полминуты, щурясь, вглядывался в туманную пелену перед кораблем.

– Чертов угольщик опять отстал, – раздраженно произнес он. – Сигнальщик говорит, что последний раз видел его носовой огонь десять минут назад.

– Десять минут, сэр… – озабоченно повторил Харлоу. – Прикажете подать звуковой сигнал?

Тревога старшего помощника была более чем объяснима – ржавый трамп, а точнее, лежащий в его трюмах кардифф, был для «Бенбоу» обратным билетом. Большая часть запаса угольных ям броненосца была истрачена в безумной мешанине водных и воздушных масс на стыке двух миров. Привычка «адмиралов» даже при умеренном волнении зарываться во встречную волну, теряя при этом значительную часть скорости, давно стала источником проклятий как для служивших на этих кораблях моряков, так и для бухгалтеров флота.

– Если он не появится в ближайшие пять минут, так и сделаем, – пообещал Крэдок. – А затем я выскажу этому старому попугаю Смиту все, что думаю о нем и о его китайско-индийском сброде. Сейчас нет никакой бури, так что если он опять…

– Скалы! – закричал сигнальщик. – Скалы прямо по курсу!

Подскочив к ограждению мостика, капитан и старший офицер одновременно увидели впереди, на самом краю освещенного прожектором участка, неровную цепь черных пятен. До них было чуть меньше сотни метров, и это расстояние быстро сокращалось, не оставляя времени на раздумья.

– Право руля!

Несколько мучительно долгих секунд не происходило, казалось, ничего – черные пятна становились все ближе. Затем наконец действие повернутого «до упора» руля стало заметно – зловещая цепочка начала смещаться влево. Увы – слишком медленно, хотя шанс пройти мимо, хоть и «впритирку», пока еще был…

Штурман растерянно моргнул. Этого не могло быть, но в какой-то момент ему показалось, что камни двигаются, словно разбегаясь с пути броненосца. Бред, безумие, но…

Внезапно из воды рядом с одним из «камней» показалась крокодилья башка на длинной тонкой шее, похожей на удилище, – и все сразу стало понятно.

– Это морские змеи, сэр! – выдохнул Джонни.

– Ч-черт-черт-черт…

То, что слова Харлоу относились вовсе не к удирающим из-под форштевня ящерам, штурман осознал несколькими секундами позже, когда из тумана по правому борту проступил силуэт парохода. Очевидно, отстав от броненосца, капитан угольщика приказал увеличить ход и теперь…

– Обе машины полный назад! Самый полный!

Стоявший рядом с капитаном Харлоу еще успел подумать, что этим приказом «Борода» лишь ухудшил ситуацию, но высказать эту мысль вслух времени у старшего офицера уже не осталось – грохот и визг раздираемого металла заглушил все прочие звуки. К тому же расстояние было слишком уж мало, чтобы инерцию десяти тысяч тонн «Бенбоу» могло преодолеть что-либо, кроме божественного вмешательства.

Таран броненосца распорол борт парохода под надстройкой. Прожектор сразу же погас, но ходовые огни пока еще горели. Затаив дыхание Харлоу смотрел, как нос их корабля все глубже и глубже уходит в «тело» угольщика. В какой-то миг он даже решил, что «Бенбоу» попросту разрежет его пополам, но для этого «адмиралу» все же не хватило скорости. Он двигался все медленней и медленней, наконец замер, а затем двинулся назад.

– Стоп машина! – Этот приказ должен был отдать капитан, но потрясенного случившимся Крэдока хватало лишь на шевеление губами – совершенно беззвучное. В схожем состоянии пребывал и матрос у машинного телеграфа. Выругавшись сквозь зубы, Харлоу оттолкнул его и рывком перекинул обе рукоятки на «стоп!».

Слишком поздно. Форштевень броненосца уже метра на два вылез из оставленной им в борту парохода чудовищной раны, а в освобожденное им место хлынула вода.


Утренний кофе в чашке давно уже остыл. Это был первосортный бразильский черный кофе, запросто способный одним лишь ароматом своим вырвать человека из объятий Морфея. Однако сидевший перед чашкой офицер по-прежнему не торопился браться за китайский фарфор – наоборот, он смотрел на чашку со всевозрастающим отвращением.

Несмотря на ранний час, капитану первого ранга сэру Кристоферу Крэдоку очень хотелось напиться.

Разумеется, топить проблемы в спиртном было бы поступком, совершенно недостойным Королевского флота. Но более разумного выхода из сложившейся ситуации каперанг Крэдок попросту не видел. И тот факт, что вряд ли кто-то смог бы обвинить в произошедшем лично его, мало помогал делу.

Строго говоря, вину за произошедшее вообще сложно было возложить на какую-то конкретную персону. Цепь случайностей, приведшая к трагическому исходу, – так обычно принято называть подобные случаи. При этом каждый отдельный шаг, будучи рассмотрен в отрыве от прочих, вовсе не выглядел ступенькой к пропасти. Королевский флот пострадал от серии цунами едва ли не больше всех прочих, разве что по японским союзникам стихия ударила сильнее и отправка на Дальний Восток дополнительных кораблей была вполне логичным шагом Их Лордств. А что среди этих кораблей оказался вытащенной из нафталина плимутской резервной стоянки старый «адмирал» – так не «дредноут» же отправлять из европейских вод в момент очередного «обострения отношений».

Чуть менее разумным казался выбор именно этого корабля для проверки слухов о загадочной линии посреди океана. Но и для этого решения можно было подыскать разумное или, по крайней мере, звучащее почти таковым объяснение – и Крэдок ничуть не сомневался, что командующий Азиатской эскадрой уже озаботился придумыванием такового.

Капитану же «Бенбоу» нужно было придумать нечто куда более значительное: способ достать несколько тысяч тонн угля в мире, где – если поверить этой безумной теории старшего штурмана – еще не выросли все деревья, впоследствии в этот уголь превратившиеся. Но даже не беря в расчет бредни о путешествии в доисторические времена… даже… на этом течение мыслей Крэдока прервалось, и даже выпитый наконец-то глоток уже остывшего кофе не помог исправить положение. Толку с него… после бессонной ночи, когда самые безумные варианты, вроде путешествия через полосу бурь на двух вельботах «Бенбоу», были уже раз по двадцать рассмотрены – и отброшены как негодный хлам. Самые безумные из разумных, – повернув голову, капитан посмотрел на кровать, где рядом с подушкой лежал открытый молитвенник. Просить чуда в ситуации, когда только чудо и может спасти, – не самая плохая идея, и наверняка многие на «Бенбоу» этой ночью занимались тем же. Но услышат ли эти мольбы небеса, под которыми еще не родился Иисус?

Торопливый стук в дверь каюты прервал размышления каперанга.

– Вахтенный офицер срочно просит вас подняться на мостик.

– Сейчас буду.

Залпом допив остатки кофе, Крэдок взял с полки фуражку и вышел.

– Что случилось, Харлоу?

– Есть две новости, сэр: хорошая и неизвестно какая.

– Начните с первой.

– Мы наконец нашли подходящую бухту, сэр. – Первый помощник отступил чуть назад, одновременно поворачиваясь. – Взгляните, сэр.

Открывшийся вид впечатлял даже без помощи бинокля. Круглый залив был настолько велик, что в нем без особого труда встал бы на якорь весь Флот Метрополии. И тем горше было видеть его именно сейчас. «Ну что стоило Провидению вывести нас к нему всего лишь на сутки раньше, – тоскливо подумал Крэдок. – Если бы мы успели перегрузить уголь, проклятый трамп мог бы проваливаться хоть на дно морское, хоть в саму преисподнюю!»

Впрочем, даже в их нынешнем положении обнаружение бухты являлось отменно хорошей новостью, тут Харлоу не ошибся. Возможность спокойно стать на якорь в здешних водах стоила немало – эту истину они уже успели усвоить за время своего путешествия вдоль побережья. Получить время… а затем…

– Вы сказали, две новости, – развернулся капитан к первому помощнику, – я же пока вижу лишь одну.

– Вторая видна только с марса, сэр. Точнее, – Харлоу оглянулся на окаймлявшую залив цепочку скал, – сейчас не видна вовсе, но сигнальщик клянется, что минуту назад видел там верхушки мачт. Похоже, мы не первые, кто нашел этот райский уголок, сэр.

– Мачт?! – радостно-возбужденно повторил Крэдок. – Так это же замечательно, просто потрясающе! Право же, Майкл, я не понимаю, почему вы назвали эту новость непонятно какой – на мой взгляд, в нашей нынешней ситуации она явно лучше первой. Если там и впрямь стоит какая-то парусная посудина, мы купим ее… в крайнем случае просто конфискуем – и отправим назад с донесением.

– Вижу людей на берегу! – не отрываясь от бинокля, доложил сигнальщик. – На полмили слева от устья реки шлюпка и пять, нет, семь человек.

Харлоу никак не отреагировал на это сообщение – мысли капитан-лейтенанта сейчас целиком занимала волна, ощутимо покачнувшая броненосец. Зато словами наблюдателя живо заинтересовался стоявший тут же, на мостике, майор Ричард Кармонди, командовавший морской пехотой «Бенбоу».

– Похоже, – с явным неудовольствием заметил он минутой позже, – колбасники уже считают этот берег своей собственностью. Уже разбили лагерь… странно даже, что посреди него еще нет конной статуи кайзера.

– В любом случае, – примирительно произнес Харлоу, – нам следует вознести хвалу Всевышнему за эту встречу. Теперь, по крайней мере, нам есть кого просить о помощи.

– По-вашему, нам следует говорить им о нашей проблеме?

До сегодняшнего дня Харлоу не замечал за Кармонди склонности к дурным шуткам. Но сейчас ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: да, майор был совершенно серьезен.

– Они же не идиоты, – пожал плечами капитан-лейтенант, – и наверняка имеют глаза, справочник, и владеют простейшей арифметикой. Наш корабль не может нести запасы угля, достаточные для такого плаванья. А раз угольщика с нами нет… да и к тому же нам все равно придется просить их о помощи, а если так – какой смысл резать собачий хвост по частям?

– Какой еще хвост? – не понял майор.

– А вы не знаете эту притчу? – в свою очередь удивился Харлоу. – Это старая шотландская история… к тому же пристойная, в отличие от многих других. Шотландцы, как известно, экономны до скупости. Как-то раз один из них решил отрезать своей собаке хвост, чтобы зимой, выпуская ее на двор, быстрее закрывать дверь, сохраняя тепло в доме. Но поскольку он очень любил пса, то решил из жалости отрезать хвост не в один присест, а по дюйму зараз. Чтобы не было так больно.

– Теперь понятно, – кивнул майор с таким видом, словно Харлоу незаметно скормил ему лимонную дольку.

– Выбора у нас все равно нет, – помолчав, сказал капитан-лейтенант. – Мы не можем вернуться обратно… и не можем остаться здесь на сколь-нибудь значительное время. Нам и так придется урезать пайки в ожидании спасателей. И молиться, чтобы помощь пришла вовремя.

– Можно заняться охотой, – Кармонди, похоже, был рад увести разговор в сторону от ставшей тягостной для обоих офицеров темы, – думаю, многие на «Бенбоу» не откажутся размять ноги, заодно подстрелив десяток-другой оленей.

– Осталось узнать, водятся ли здесь олени, – усмехнулся Харлоу. – Вы ведь не были на палубе вчера, когда Додсон подстрелил-таки одну из местных чаек? К сожалению, мы не успели ее подцепить, но пока она барахталась в волнах, я успел навести бинокль. Зрелище, скажу вам, было не из приятных и уж точно не из тех, что пробуждают аппетит. К тому же, – добавил капитан-лейтенант, – здешние берега выглядят на редкость непривлекательно. Словно даже растения обходят их стороной.

– Мы уже встречали плавающие бревна, – возразил майор, – и не один раз. Здесь есть леса, ну а в них…

Договорить майору помешал вскрик сигнальщика. Буквально впечатавшись лицом в бинокль, тот указывал на берег к северу от броненосца, в противоположной стороне от немецкого лагеря.

Харлоу прищурился.

Нет, это были не олени. Определенно не олени.

Четыре… нет, пять буро-зеленых зверей шагали вереницей по буро-зеленой равнине, почти сливаясь по цвету с ползучим кустарником, будто чудовища нарядились в новомодную армейскую форму цвета хаки. Вряд ли это была маскировка: трудно на голой равнине не заметить существо ростом со слона.

Правда, и на слонов они не очень походили. Скорее на помесь крокодила с кенгуру, решил ошеломленный Харлоу, и то не слишком. Юношеские воспоминания всплыли в памяти: гипсовые фигуры среди зелени. Гибкие фигуры титанов не очень походили на изваяния в парке у Хрустального дворца, на что стоило бы попенять мистеру Хокинсу, но по берегу залива, на глазах у всего экипажа «Бенбоу», шли настоящие, ничуть не вымершие, живые, безо всякого сомнения…

– Это еще что за чертовня? – прохрипел Кармонди.

– Динозавры, – ответил Харлоу приглушенно. – Как живу и дышу – это динозавры, майор.

– Так что же… – Кармонди скрипнул зубами. Морские змеи и зубастые чайки не вызывали у офицера морской пехоты реакции столь бурной: должно быть, потому, что проходили по Нептунову ведомству, а у морского бога в рундуке какой только дряни не водится.

– Похоже, что Грань и правда ведет в прошлое, – промолвил Харлоу, не сводя глаз с удаляющихся чудовищ. – В допотопное прошлое, когда динозавры правили Землей. И теперь, после того как мы в этом убедились… здешние берега стали мне нравиться еще меньше.

Головной ящер приподнялся на задних лапах, отчего стал похож не на кенгуру даже, а на зеленого поджарого тушканчика, и затрубил. Над спокойными водами вулканической бухты пронесся гулкий вой, будто зверь взял ноту на трубе из собственных ноздрей. Остальные откликнулись по очереди, не сбиваясь с шага.

– И с охотой нам не повезло, – заключил капитан-лейтенант.

– Почему? – Кармонди тоже провожал взглядом уходящих динозавров.

– Мы же не французы какие-нибудь, чтобы питаться огромными лягушками.

Вот теперь майор обернулся к Харлоу. Возмущению на его лице позавидовала бы старая дева, получившая непристойное предложение от пьяного бродяги.

– И отказаться от такой добычи?!


С немецкой канлодки вползающую в залив бронированную тушу разглядывал почти весь экипаж. Причем если среди матросов преобладало удивление, отчасти разбавленное опасением – слишком уж грозно выглядел британец в сравнении с их кораблем, – то на мостике среди офицеров главной эмоцией являлось изумление.

– Я же говорил вам, что это «адмирал»! – обер-лейтенант Лотар фон Горен торжествующе взмахнул «Джейном». В этот момент щуплый офицер был очень похож на студента-первокурсника, зубами вырвавшего у экзаменатора высший бал. – Вот, смотрите!

– Приходится поверить, – вздохнул капитан. – И вам, и собственным глазам. Хотя, признаюсь, с большим трудом. Очень, знаете ли, трудно представить, как это оказалось здесь, а не у скупщика стального лома.

– Я слышал, что британцы вывели ряд кораблей из резерва, – заметил штурман «Ильтиса» лейтенант Хафнер, – чтобы восполнить потери от цунами.

– «Восполнять потери» этот горшок мог бы и на портсмутском рейде, – буркнул Нергер. – В крайнем случае в Сингапуре. Но здесь…

– Может, он случайно сюда попал, по ошибке? – неожиданно хихикнул фон Горен. – В конце концов, если один Разлом лег посреди Тихого океана, почему бы еще одному не пройти, скажем, точно по меридиану Гринвича?

Натужной шутке не улыбнулся никто из стоявших на мостике, да и сам артиллерист несколькими мгновениями позже осознал: если его предположение окажется правдой – это будет новость из разряда тех, которые лучше не получать никогда. Окажись, что за первым Разломом последовал второй… сколько их всего будет? Доколе неведомая рука будет нарезать планету на ломтики? На что станет похож мир, когда она наконец остановится?.. Если он вообще останется в целости, а не разлетится на части.

– Полагаю, этот корабль все же попал сюда обычным путем, – нарушил тишину штурман. – То есть, – тут же поправился он, – тем же, что и мы, – слово «обычный» тут вряд ли применимо. Вспомните появление Разлома и последовавшие за этим катаклизмы. Не думаю, что этот корабль, – Отто махнул перчаткой в сторону осторожно пробирающегося по проливу броненосца, – способен обогнать цунами. Скорее всего, это действительно экспедиция, аналогичная нашей.

– Но кто посылает в экспедицию броненосец? – изумился старший механик. – У него ведь расход угля, – с неподдельным возмущением, почти ужасом, добавил он, – впятеро больше нашего!

– Британцы! – Капитан «Ильтиса» произнес это насмешливо, хотя человеку, хорошо знающему Нергера, наверняка был бы слышен и отголосок зависти. – У короля угля много.

– Зато теперь этим новоявленным Кукам предстоит встать в очередь, – хихикнул фон Горен. – За нами и русскими. Наверняка это будет большим ударом для гордых сынов Альбиона – они-то не привыкли быть первыми с конца.

– Не привыкли, – подтвердил штурман. – К тому же… у них есть одно весьма подходящее к случаю выражение: последний по счету, но не по важности. А важности этим джентльменам не занимать – с их-то калибрами.

– В любом случае, – решительно произнес Нергер, – мы пришли сюда раньше их, и этот факт неоспорим. Особенно если майор Форбек поторопится с обустройством лагеря на суше.

…В отличие от капитана Нергера, майору Форбеку было не с кем устраивать совещания. Занятые сооружением лагеря матросы под командованием боцмана Штромма, – которые во главе с самим боцманом глазели на входящий в бухту корабль, – подходили для этого мало. Как и бродивший вокруг периметра – в сопровождении четырех моряков и со строжайшим приказом не удаляться более чем на пятьдесят метров – приват-доцент Беренс, который удостоил английский броненосец лишь мимолетного взгляда и вновь с головой ушел в изучение своих оживших окаменелостей. Впрочем, боцмана и доцента Форбек все же подозвал, но лишь после короткого раздумья и только затем, чтобы ознакомить с принятым решением.

– Мы сворачиваемся. Те палатки, что уже установили, бросаем здесь, а все остальное тащим дальше, за холмы.

– Герр майор, вы сказали «бросаем»? – Штромм явно не поверил услышанному.

– Да, именно так я и сказал. – подтвердил Форбек. – Оставляем их здесь.

– Но, герр майор… – Боцман, прослуживший на канонерке без малого пятнадцать лет, похоже, испытал шок – настолько сильный, что даже решился возразить офицеру. – Это же казенное имущество! А здесь кругом эти адские твари шныряют… и русские!

– Русский лагерь на другом берегу ручья, – отмахнулся от него майор. – И ваши палатки нужны им еще меньше, чем динозаврам. Давайте-давайте, действуйте – я хочу, чтобы мы убрались отсюда как можно быстрее. И вы тоже! – Последняя фраза относилась уже к приват-доценту.

– Но, – начал Беренс, – я не совсем понимаю. Вы же сами выбрали это место для лагеря!

– Совершенно верно, – кивнул майор. – Но в тот момент я не размышлял над тем, насколько хорошую мишень для корабельных пушек он будет представлять.

К чести приват-доцента, он хоть и не сразу, а после полуминутной задумчивости, самостоятельно, без подсказки догадался, для чьих пушек могут стать целью их палатки.

– Вы в самом деле считаете, – задушенным шепотом просипел он, – что англичане могут напасть на нас?

– Могут, – серьезно подтвердил Форбек. – Не скажу, что это произойдет обязательно… но если произойдет, я предпочту находиться вне досягаемости калибров этого чертового сундука из кладовки еще Ее покойного величества королевы Виктории.

– Но… мой бог, зачем им это?

– А вы не догадываетесь? Да вот за этим! – Майор вскинул руки, будто охватывая исполинский кратер. – Новая земля, огромный остров, а может, и целый континент, а эта прекрасная бухта – единственный приличный порт на несколько дней пути в обе стороны. Очень может быть, что на всем этом чертовом побережье нет другой столь же удобной бухты. И единственная помеха, которая сейчас мешает джентльменам под «Юнион Джеком» объявить все эти земли собственностью британской короны, – наш малыш «Ильтис»… да еще и русские, но на их лагерь и одного «чемодана» хватит.

– Однако… – растерянно пробормотал Беренс, – не могут же они, в самом деле…

– Англичане – и «не могут»? – рассмеялся Форбек. – Расскажите это датчанам, чей флот Нельсон утопил прямо посреди копенгагенской бухты. Или испанцам… вы ведь наверняка не знаете, как именно британцам достался Гибралтар? После неудавшегося штурма они потребовали у гарнизона крепости сдаться, угрожая в противном случае уничтожить всех жителей города… начиная с тех, кто укрылся в окрестных монастырях.

– Нет, конечно, я понимаю, что в прошлом происходили всякие… вещи. Но сейчас! Мы все-таки живем в двадцатом веке.

– Конкретно мы сейчас живем непонятно в каком веке, – сняв шлем, Форбек аккуратно промокнул платком вспотевший лоб. – Если теория вашего коллеги, доктора Хеске, и впрямь верна, – а все, что мы пока видели, говорит в ее пользу! – то мы сейчас в черт-те скольких миллионах лет от двадцатого века. Это во-первых. А во-вторых – разве в двадцатом веке у людей выросли нимбы над головами или хотя бы крылья?


– Значит, красная полоса вдоль крыла… – Дмитрий Мушкетов дописал строку, отставил непроливайку и только после этого позволил себе поднять голову. Ему очень неловко было пялить глаза на свою собеседницу, но пересилить себя до конца он никак не мог. С каждой новой беседой асванг Тала привлекала его все больше. Можно было даже сказать – привораживала.

«Асванг» означало «ведьма» – bruja, как говорил Поэртена, хотя, по мнению наслушавшегося самых диких баек геолога, правильнее было бы выражаться «ламия». К сожалению, кроме русских офицеров, никто на борту «Манджура» не был знаком с греческой мифологией. Даже довольно образованный для моряка Рэндольф. Асванг перекидывались в чудовищ по ночам, пожирали внутренности нерожденных детей и вообще служили для филиппинцев универсальным пугалом.

Геолог Мушкетов не верил в нечистую силу – ни в кобольдов, ни в горных духов, ни тем более в ламий. Но понять невежественных и суеверных азиатов, как ему казалось, мог. Тала и впрямь была очень странной.

Отчасти общение с нею подрывало мировоззренческие устои молодого ученого. Годы учебы в Горном институте сформировали в нем интеллигентское убеждение, будто образование отражает ум, и даже экспедиция по реке Лене, в которой он принимал участие студентом, лет пять тому назад, не столкнула его с людьми, которые могли бы это ложное мнение подорвать. Бесфамильная Тала стала для него живым, потрясающим примером того, как глубокий природный ум может сочетаться с ошеломляющим невежеством.

Рассудок филиппинки, жадный до всякого знания, впитывал все, до чего мог дотянуться, черпая сведения из подслушанных бесед, оговорок, обрывков. В отсутствие систематического образования усвоенное складывалось, как могло, в уже существующую картину мира: мира, где пароходы безо всякого труда сосуществовали с демонами, а формальная логика едва пробивалась из-под нагромождения нелепиц и суеверий. Результаты потрясали. В один момент Мушкетов едва не бросил затею расспросить Талу о повадках виденных ею доисторических существ, когда в процессе расспросов выяснилось, что слово «тикбаланг», которым филиппинцы называли гигантских травоядных ящеров, означало демона в виде человеко-коня. С длинными ногами, как наивно пояснила женщина.

– Но почему демона?! – не выдержал геолог.

– Если оно похоже на тикбаланг, – рассудительно ответила Тала, – и ведет себя как тикбаланг, оно и есть тикбаланг.

– Да, – не отставал Мушкетов, – но как можно знать, что зверь похож на демона, если ты демона никогда не видел?

Филиппинка пожала плечами: это вообще был ее любимый жест.

– Но я знаю, какой из себя тикбаланг. Это он и есть.

Идея «порочного круга» пока оставалась для нее недостижимой. Впрочем, Мушкетов не оставлял надежды: ему за день удалось втолковать Тале принцип исключенного третьего.

– Иногда нет полосы, – добавила филиппинка, будто очнувшись. – Одни есть, другие нет. – Она помолчала. – Разводят котлы.

Перед мысленным взором геолога предстала устрашающая картина огромных птиц – он так и не видел живьем загадочных птиц-бесов, и его воображению они представлялись чем-то вроде рукастых страусов – кидающих уголь в топку. Потом он сообразил, что хочет сказать Тала. В трюме «Манджура» заработали паровые машины.

Мушкетов уже собирался задать следующий вопрос, когда ему пришло в голову, что в решении капитана идти под парами есть что-то несуразное. Запасы угля в ямах невелики: их едва должно было хватить на то, чтобы пересечь на машинном ходу пояс бурь, протянувшийся вдоль Разлома. Если их приходится тратить до срока, рискуя отдаться на милость ветров в самый рискованный момент, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Надо бы узнать почему, – проговорил он, поднимаясь на ноги.

Ему все еще было неловко, что расспрашивать филиппинку приходится в каюте, вдали от чужих глаз. Но отыскать на борту место удобное и в то же время не слишком уединенное, где можно побеседовать в пристойной обстановке, было невозможно. Не то чтобы молодого человека сковывали нормы приличия, но все же – что подумают люди?

– Я с тобой, – отозвалась Тала голосом, не терпящим возражений.

Мушкетов ничего не ответил.

Искать долго не пришлось: едва выбравшись на палубу, геолог едва не уткнулся носом в спину капитана, вполголоса распекавшего вахтенного офицера.

– …И чтобы впредь такого не повторялось! – Колчак стремительно обернулся: – Чего вы хотели, Дмитрий Иванович?

– Я вам не помешал, Александр Васильевич? – Геолог от волнения пригладил волосы. – Хотел спросить: отчего машины запущены?

– А вот об этом мы как раз с Александром Михайловичем спорили. – Капитан уголком губ указал на вахтенного. – Барометр падает.

Мушкетов машинально глянул в небо. Редкие облака почти сливались с сизой бездной над головами. Все время хотелось поежиться в ожидании дождя, будто вот-вот посыплются за шиворот мелкие холодные капли, хотя погода оставалась ясной.

– Это плохо? – спросил он, не вполне понимая, к чему клонит Колчак.

– Это очень странно, – ответил тот в своей обычной стремительной манере. – Все время, что мы находимся в Новом Свете, над океаном и Землей Толля стоял необычайно стойкий антициклон. Невзирая ни на какие изменения погоды. Казалось, что здесь нормальное атмосферное давление заметно выше, чем в Старом мире… но теперь оно уже опустилось практически до нормального: барометр показывает семьсот шестьдесят пять миллиметров. И продолжает падать.

Он перевел дыхание. Молодой геолог втянул соленый воздух, будто пытаясь запастись им, утекающим за горизонт, и ощутил, что впервые за много дней дышится прозрачно и легко. Словно из-за пазухи вынули камень.

– Будет буря, – вымолвил капитан, взглядом остановив пытавшегося заговорить вахтенного. – Будет такая буря, что черти утонут в небе. И я не рискну встретить ее у этих берегов. Нам придется или до ее прихода встать на якорь в бухте Зеркальной, или уходить в открытое море. И то и другое опасно… но все же не так рискованно, как пытаться идти на парусах в шторм вдоль здешних скал.

Мушкетов вспомнил насаженный на камни, разбитый бурями «Фальконет» и тут же живо представил себе «Манджур» в таком же беспомощном положении: у чужих, враждебных берегов, кишащих опасными тварями. Он обернулся к релингу: на горизонте сгущалась голубиная, сизая мгла, на глазах наливаясь опасной темнотой.

Филиппинка шумно принюхалась.

– Будет буря, – проговорила она по-английски. – Сильная.

Еще с полчаса канонерка, пачкая дымом небо, ползла вдоль угрюмого берега, мимо торчащих из воды черных скал. Потом резко отвернула, направляясь в открытое море. Очевидно, капитан потерял надежду добраться до Зеркальной до начала шторма.

Ветер, и без того слабый, стих, навалилась духота. Воздух, только что легкий и чистый, вдруг гипсом застыл в горле. Почти все паруса уже были зарифлены, стакселя обвисли. Даже мерное сердцебиение паровых машин казалось в этой давящей атмосфере натужным.

Окинув взглядом море, молодой геолог обратил внимание на то, что прежде не казалось ему странным. Насыщенная водорослями, морской ряской и планктоном вода совершенно не пенилась. С запада шла, набирая силу, безветренная мертвая зыбь, волны всплескивались накрест, сохраняя маслянистый блеск. Ребристое зеркало отражало стальную гладь небес, и казалось, что канонерка затерялась не в море, а среди чешуй мирового змея, величайшего из гигантских ящеров Нового мира, такого огромного, что весь океан не в силах был вместить его и сам поместился под неровной, спазматически подрагивающей шкурой.

Небо вздрогнуло. Темная занавесь, колыхавшаяся на горизонте, понеслась навстречу мучительно проламывающему водные гряды «Манджуру». Мушкетов вдруг осознал, что остался на палубе вдвоем с Талой. Филиппинка впилась в релинг с такой силой, что смуглые пальцы обрели цвет слоновой кости. Все затаило дыхание в ожидании шторма, и даже тучи замерли, цепляясь сизыми когтями за стеклянный потолок небес. Потом нос канонерки пробил темную стену, и штиль разбился тысячей осколков ветра.

Буря ударила по кораблю с такой силой, что стон металла перекрыл даже ее сокрушительный вопль. Воздух смешался с водой, накрыв ученого пластом непроглядной иззелена-белой пены. Геолог проклял себя, что вовремя не спустился в каюту, но было поздно – первым же шквалом его промочило до костей, а шторм только усиливался. Ветер сбивал с ног, пытаясь выворотить стоящих на палубе за борт. В вышине, на реях, что-то трепетало со струнным звоном и лопалось под сухой грохот коротких, как морзянка, молний.

Мушкетов попытался сделать шаг – и не смог. Руки приковала к релингу мучительная судорога, ноги не сходили с места. Он мог только смотреть в немом ошеломлении, как вокруг бушует стихия. Сине-белые разряды разбивали бурю на кадры, точно синематографическую ленту. Валы вздымались вокруг, обрушиваясь на палубу, окатывая ученого с головы до ног. Отдаленный уголок сознания молодого ученого не переставал изумляться тому, что ни его, ни филиппинку еще не смыло. А расчетливая, холодная рептилия, угнездившаяся в стволе мозга, непрерывно взвешивала шансы внезапно ставшего крошечным и хрупким корабля выжить в страшном тайфуне и находила их почти невесомыми.


…С берега британский корабль смотрелся впечатляюще. «Как двухголовый слон, – подумал Обручев, – чтобы не сказать хуже». Исполинские орудийные стволы, торчавшие из башен, наводили на мысли почти непристойные. Рядом с броненосцем немецкая канонерка разом показалась маленькой.

– Экий урод, – проворчал геолог себе под нос. – Федор, меня глаза подводят – там у него флаги сигнальные вывешены?

– Точно так, вашбродь, – подтвердил матрос. – Только отсюда не разобрать… хотя…

Обручев оборвал его взмахом руки.

– Лейтенант, – перешел геолог на немецкий, – не подскажете, что сигналит этот британец?

Германский моряк поднял к глазам бинокль.

– …Имею срочное сообщение… – проговорил он, вглядываясь. – …Остановиться и ждать моего сигнала… нуждаюсь в помощи. Вот ведь наглецы!

Обручев воздержался от упоминания о том, что первый сигнал с «Ильтиса» выглядел почти так же. Но только немецкая канонерка не нуждалась в помощи.

– Идемте, господа, – произнес он. – Нам еще долго ковылять вдоль берега… Холера бы взяла здешний стланик, из-за него невозможно выбраться из лагеря. Может, стоило бы перенести его… позже…

Геолога прервал низкий гул. Камни под ногами тяжело шевельнулись.

– Назад! – вскрикнул Обручев, отшатываясь от воды. – Прочь от берега!

Зеркало бухты колыхнулось, разглаживая морщинки на воде. Что-то огромное лениво приподнялось со дна и так же неспешно улеглось обратно. Невысокая волна пробежала от центрального рифа к берегам круглого залива, покачнув корабли и разбившись о щебенчатый пляж, по которому брели с добычей запыхавшиеся охотники. А следом за волной прикатился невыносимый смрад серы и тухлых яиц, быстро рассеявшийся под морским ветром.

– Опять землетрясение, – пробормотал бледный Никольский, приглаживая волосы под фуражкой. – Часто они здесь.

– Часто, – отстраненно подтвердил Обручев, не сводя взгляда с чего-то, видимого лишь ему одному во взбаламученной прибрежной воде.

Сделав несколько быстрых шагов, геолог запустил руку между камнями, не обращая внимания на следующую волну, накрывшую его с головой.

– Вот, – проговорил он с таким видом, словно вытащил по меньшей мере Экскалибур из озера Морганы. Третья волна ударила геолога под колени, но он устоял, пошатнувшись.

Камушек в его ладони сверкнул на солнце. Никольский протянул руку. Камень оказался скользким и неожиданно тяжелым. В черной массе искрились металлом гнойно-желтые чешуйки.

– Это… – Зоолог нервно сглотнул. – Это золото?

Промокший до костей Обручев решительно мотнул головой.

– Колчедан. Медный колчедан.

– Тогда… – Никольский осекся. – Это важно?

– Очень. – Геолог обернулся, окидывая взглядом вновь успокоившиеся воды и темные скалы за устьем Жарковского ручья. – Это значит, что на идее закладывать порт в этой бухте можно ставить крест. Да и лагерь стоило бы перенести подальше от берега. Иначе может выйти… нехорошо. Причем в самое ближайшее время.

Над головами проплыл, раскинув крылья, одинокий сордес. Ввинтился в уши пронзительный вопль проклятой души, горящей в вулканических глубинах ада. И Никольскому показалось, будто земля под его ногами дрогнула снова.

– Почему? – спросил зоолог, понизив голос.

Обручев вздохнул:

– Халькопирит не встречается в изверженных породах. Его образуют, просачиваясь из глубин, насыщенные минералами подземные воды. Гидротермальным процессам мы обязаны существованием многих рудных массивов: большая часть сульфидных минералов мира имеет подобное происхождение. Возможно, кратер, на краю которого мы стоим сейчас, в будущем, через миллионы лет, окажется заполнен такими рудами до краев и послужит источником сырья для канадских горняков, активно разрабатывающих никелевые, медные, свинцовые и цинковые месторождения… Но я отвлекся. Медный колчедан осаждается там, где термальные источники выходят на поверхность, сталкиваясь с холодными морскими водами. А теперь вдумайтесь – как его тяжелые осколки могли попасть на берег?

Никольский с сомнением глянул на камушек в своей ладони.

– Вынесло волнами?

– Какие волны взбаламутят дно этой чаши? – парировал геолог. – Нет, Александр Михайлович, боюсь, что все проще и страшней. Вулкан, в залитом водою жерле которого мы столь неосмотрительно обосновались, не заснул до конца. Об этом свидетельствуют и регулярные трясения земли, какие мы уже дважды наблюдали. Первое я мог бы списать на движения глубинных слоев, вызванные Разломом, но два подряд… тем более сопровождаемые извержением вулканических газов… Одним словом, я предполагаю, что в ближайшее время следует ожидать если не полномасштабного извержения, то прорыва раскаленных газов и лавы на поверхность, что в соприкосновении с морской водой породит грандиозный взрыв. Внимательно присмотревшись, можно найти достаточно свидетельств тому, что подобные события происходят в этой местности регулярно. Взрывная волна сносит и выжигает лес в окрестностях кратера, осколки тяжелых пород из глубины выносит на склоны, все живое погибает… – Обручев глянул на переменившегося в лице зоолога и уточнил: – Ближайшее время в данном случае следует понимать геологически. Это не вопрос часов или дней, хотя нельзя исключить и такого развития событий… Но скорее речь идет все же о годах.

– То есть порт в столь удобной бухте будет очень скоро сметен взрывом здешнего Кракатау, – заключил Никольский. – Очень утешительная перспектива. Знаете, Владимир Афанасьевич, я поддерживаю ваше предложение переместить куда-нибудь наш лагерь. Куда-нибудь подальше от вашего вулкана, и желательно – от здешних обреченных островов.

– Ну, «Кракатау» – это вы палку перегнули, – укорил его геолог. – Такие извержения регулярно не случаются, и между ними могут пройти тысячи, десятки тысяч лет, даже если вулкан не исчерпал себя в единственном пароксизме активности. А вот судьбу несчастного Сен-Пьера наш гипотетический порт вполне мог бы повторить. Вы, я думаю, слышали об этом несчастье?

– Трудно было не слышать, – Николький бледно усмехнулся, – хотя в тот год почти все мое внимание занимали «Пресмыкающиеся и земноводные Российской империи». Но ведь, если верить газетам, город был уничтожен облаком раскаленного пепла?

– Палящей тучей, как называли его очевидцы, – кивнул Обручев. – Намекаете, что из воды пепел не поднимется? Но при извержении вода обратится в пар, и его облако накроет окрестности с той же гибельностью. Верните мне образец, будьте добры.

Зоолог молча отдал товарищу тяжелый камень.

– Пойдемте, – предложил геолог, – а то мы успели изрядно отстать от наших спутников. Это может быть небезопасно… хотя животные почти не встречаются внутри кратера. Обратили внимание?

– Кроме «черных петухов», – напомнил Никольский. – И катоблепа. По сравнению с тем буйством жизни, что мы видели на равнине, это, конечно, ничтожно мало. Но если на нас бросится очень одинокий «петух»…

– Полагаю, одинокого мы вдвоем как-нибудь одолеем, – шутливо отозвался Обручев. – А поторопиться стоит. Чувствуете, как заштилело?

Зоолог поднял голову. Действительно, бриз утих. Сизое небо ложилось на землю свинцовой плитой, и под ее тяжестью все замирало. Сордесы тянулись к гнездовьям, ящерочайки носились над головами, тревожно вскрикивая. Над западным горизонтом, сквозь белую дымку, затянувшую даль, проглядывала темная полоса туч.

– Похоже, будет шторм, – заметил Никольский. – Англичанам повезло, что они нашли бухту до того, как попасть в него.

– Зато не повезло «Манджуру», – ответил геолог, прибавляя шаг. В сапогах у него явственно чавкало. – Я рассчитывал, что корабль вернется сегодня. Тогда бы мы, по крайней мере, могли свалить на капитана ответственность за переговоры с англичанами и немцами. А так получается, что канонерка рискует переждать бурю в открытом море. Куда ее может унести и когда «Манджур» найдет обратную дорогу – бог весть.

– Если буря выйдет сильная, всякие переговоры придется прервать. Даже в гавани, на якоре, кораблям придется несладко, – проговорил зоолог.

– Сильная – это весьма скромно сказано, – проворчал геолог. – Мне кажется, что после Разлома погода будто сошла с ума. Догадываюсь почему: если мы и впрямь попали в прошлое, то климат здесь намного теплее, чем в нашу эпоху. И теперь по одну сторону линии Разлома может идти снег, а по другую – цвести розы.

– Но ведь линия же проходит через океан, – усомнился зоолог.

– Фигурально выражаясь, – отмахнулся Обручев. – Хотя непременно есть континент, этой линией пересеченный. Мы забыли об Антарктиде.

– Действительно, – согласился Никольский. – Но тогда получается…

Он осекся.

– Получается… – повторил он, – что вековой ледник Южного полюса подмывают сейчас теплые меловые воды. Или обдувают теплые ветра. На Северном полюсе, кстати, та же картина.

– Ну вот, – согласился геолог. – А вы говорите – шторм. Таких бурь Земля не видывала, верно, с допотопных времен.

– Я не об этом! – Никольский нервным жестом пригладил усы. – Полярные ледники тают. Похоже, что здешняя бухта не годится для постоянного поселения не только из-за вулкана. Очень скоро… в геологическом смысле… она окажется под водой целиком.

– И Петроград, – мрачно заключил Обручев. – Вот ведь… проклятье. Умеете вы обнадежить, Александр Михайлович…


Буря настигла охотников на входе в лагерь. Возможно, Обручев успел бы добежать до палатки, но ноги отказали ему, когда он увидел летящую по воде тень. Черные тучи накатывали на берег исполинской волной, и между небом и землей не было видно прогала. В миг, когда завеса накрыла палатки, геологу показалось, будто он лицом натолкнулся на мокрую, холодную штукатурку. А потом пришел ветер.

Фуражку унесло первым же порывом. Какое-то мгновение Обручеву думалось, будто и его сейчас подхватит под полы шинели и поволочет прочь, по вскипевшей воде. Потом тяжелая простынь смешанного с дождем ветра с оттягом ударила его по лицу, повалив наземь. Потемнело так, что геолог с трудом разбирал очертания палаток и колючей баррикады. Небо осыпалось тысячей сверкающих осколков, расколотое непрерывно вспыхивающими молниями, но синеватое блистание ничего не освещало – мир погрузился в лютый, жадный мрак. Что-то цеплялось из темноты, тянуло когтистые лапы, а ветер хлестал в лицо, сбивал с ног, вынуждал жаться к земле, нашаривать руками единственную надежную опору в пространстве, наполненном колючей водной пылью. Каждый шаг давался с натугой, и с каждым шагом вместе с теплом тела уходила надежда добраться до ненадежного убежища. В трех вершках от палатки, посреди лагеря, опытный исследователь ощутил себя беспомощным и одиноким, заплутавшим в бескрайнем просторе.

Потом пальцы его нашарили клапан палатки, чьи-то руки втащили ученого внутрь, в слепящий блеск одинокой лампы и душный жар чужого дыхания, тут же выметенный студеной метлой ветра.

– Однако! – просипел Никольский, всем весом прижимая к земле попытавшийся улететь край полотнища.

– Держите, вашбродь! – Горшенин затянул клапан, и в палатке стало тихо.

– Николай Егорович, – выдавил геолог, пытаясь выпутаться из ремня наплечной сумки. – Кажется, мы вас надолго стесним. До нашей палатки нам, боюсь…

– Дай бог нам всем без крыши не остаться, – проговорил лейтенант, с трудом перекрывая ослабевшим после болезни голосом грохот ветра. – Снесет, как пить дать…

Злобин вздохнул. После ранения он сильно осунулся, но глаза его потеряли нехороший лихорадочный блеск, так тревоживший зоолога. Похоже было, что опасность заражения отступила, и оставалось ждать, пока заживут раны, оставленные зубами и когтями стимфалиды. Скорее всего, дети и кони будут шарахаться от Злобина до конца его дней, но, по крайней мере, жизнь моряка оказалась вне опасности.

– «Поднял меня и заставил меня носиться по ветру и сокрушаешь меня».

– По вам, так это просто кара небесная выходит, – проворчал Никольский.

– Не кара, – лейтенант поднял палец. – «Господь говорил Иову из бури». Нам он ниспосылает испытание. – Он поворочался под одеялом. – Возможно, ему будет угодно лишить нас палаток.

Обручев только хмыкнул, пытаясь выпрямить ноги. В тесноте сделать это было трудновато.

– Палатку мы как-нибудь вчетвером удержим, – отозвался он. – Трудней будет дождаться, пока буря стихнет. Если Всевышний и желает испытать что-то, то, очевидно, наше терпение.


Дмитрий Мушкетов проснулся оттого, что его перестало мотать по койке.

Он не мог сказать, какой час на улице, – за иллюминатором стояла непроглядная темень. Корабль швыряло с волны на волну, но демонический голос бури, проникавший сквозь броню и переборки, утих. Черноту наполняли звуки штормовой ночи: скрип и скрежет, неясный гул, мерное биение поршней в паровых машинах, мелодии дерева и металла. В иное время молодой геолог, возможно, испытывал бы страх при мысли о том, что «Манджур» отдан на волю стихии. Сейчас им овладело облегчение оттого, что стихия отвратила свой мрачный взор от затерянного в океане корабля, пройдя мимо, к лежащим на восходе островам.

С осторожностью, нашаривая в темноте потерявшие привычность вещи, ученый зажег лампу. В ее тусклом свете можно было различить стрелки на циферблате. За непроницаемым слоем облаков поднималось в небеса невидимое солнце. Получалось, что страшная буря не помешала молодому человеку проспать большую часть ночи, хотя, спустившись с захлестываемой ледяными волнами палубы, он думал, что до самого утра ему придется сидеть, скорчившись, под негреющим одеялом, прислушиваясь к реву шторма и стонам гнущихся шпангоутов. Одежда, намокшая от первого шквала, конечно, за ночь ничуть не просохла. Пришлось, поминутно ударяясь то плечами, то головой, добывать из багажа сухую, вполголоса ругая себя: надо же было выйти на палубу без непромокаемого плаща.

В коридорах было одновременно клаустрофобически тесно и пугающе пусто. В такой обстановке принято описывать разные романтические ужасы, но никого страшней мичмана Шульца геолог не встретил. Румяная физиономия моряка поблекла от усталости.

– Что, Дмитрий Иванович, не спится? – с неубедительным интересом спросил моряк, пробираясь мимо прижавшегося к переборке Мушкетова к люку.

– Да я уже, признаться, выспался, – ответил молодой геолог, пытаясь понять, зачем вообще выбирался из каюты. Конечно, там душно и тесно… но в кают-компании не лучше, а на палубу в шторм лучше не соваться.

Шульц одобрительно мотнул головой.

– Однако. Ночью штормило немного.

– А сейчас? – полюбопытствовал Мушкетов.

За бортом выл ветер, но с невозмутимого остзейца сталось бы ответить «штиль».

– Стихает, – отозвался тот. – К полудню, должно быть, сможем повернуть обратно.

Геолог нахмурился. Навигация в Новом Свете вернулась к состоянию искусства: по незнакомым звездам, в неведомых морях ориентироваться с прежней точностью было невозможно. И куда буря занесла корабль, определенно моряки смогут сказать лишь по возвращении к уже знакомым берегам Земли Толля. Если «Манджур» не отнесло намного южнее отголосками течения.

– Я тревожусь за коллег, – вполголоса пояснил он. – В лагере. Бурей могло… Да и вообще, после рассказов уцелевших с «Фальконета»…

– Страшные байки это все, – убежденно проговорил Шульц. – Ничего с ними не случится.


Беседовать, перекрикивая рев бури, было почти невозможно. Пошевелиться, не рискуя сорвать с места подрагивающую под ударами ветра палатку, – тем более. Оставалось молча ежиться, с отвращением втягивая спертый, смрадный, стынущий воздух, то впадая в сонное забытье, то вздрагивая и просыпаясь. Было холодно. Казалось, что струи дождя за тонкой стеной брезента вот-вот начнут сосульками замерзать на лету. Сквозь плотную палаточную ткань ветер проходил, как сквозь марлю, выдувая остатки тепла, но не принося свежести. Некоторое время Обручев развлекал себя, пытаясь представить, как отреагируют на перемену погоды местные ящеры. Если хищники были, подобно птицам, теплокровны, то тератавр Катя походил на очень большую ящерицу. Вряд ли катоблепа смоет в море штормом, но при попытке представить себе засыпанного снегом динозавра геолог почувствовал, что его картина мира дает трещины. Гигантские бронтозавры, бредущие сквозь пургу, выхватывая из-под сугробов клочья ягеля…

Что-то заскреблось под краем брезента. Только тогда Обручев осознал, что буря стихает. Возможно, еще немного, и ему удастся выбраться наружу, не рискуя жизнью, доползти до своей палатки и там кое-как уснуть… И тут его скрутил ужас.

Что могло бродить вокруг палаток в опустевшем лагере, между погасшими кострами? И зачем пытается проникнуть внутрь?

– Ружье, – прошептал Никольский.

– Нету, – выдавил Горшенин, пытаясь отодвинуться от угрожающей стенки, не снося при этом палатку целиком. – Снаружи.

– «Наган», – проговорил Злобин гулко. Шевелились только иссеченные губы лейтенанта; лицо и тело застыли уродливой статуей, раскрашенной плывущими тенями. – В изголовье.

Боцманмат запустил руку под сброшенное одеяло.

– Не могу нащупать.

Край брезента заколебался под чьими-то лапами. Скрип и шорох стали слышней.

– Стимфалиды? – одними губами спросил Обручев.

Никольский мотнул головой:

– Нет. Может, «петухи».

Зашевелилась галька под краем палатки.

– Копает, – прошептал Горшенин, целясь из «нагана» в колышущееся полотно. – Щ-щас я ему…

– Стойте! – одернул Никольский. – Оно какое-то… маленькое.

Галька брызнула в стороны. Вместе с порывом холодного ветра в палатку просочилось мохнатое, жирное тельце размером не больше крупной крысы, расчерченное по-бурундучьи яркими полосками.

– Гора родила мышь, – прокомментировал Никольский в некоторой растерянности. – А мы перетрусили, надо же…

– Замерзла, что ль, болезная? – осведомился Горшенин, опуская пистолет.

Животное окинуло людей подслеповатым взглядом глазок-бусинок, не шевелясь и как бы позволяя рассмотреть себя во всех подробностях: от куцего хвостика до рыже-черной мордочки, странным образом напоминавшей причудливо изрисованные клювастые челюсти флагохвостов.

И чем дольше Обручев приглядывался к нему, тем сильней охватывал его необъяснимый страх.

– Сухаря тебе подкинуть? – спросил Горшенин у зверя. – Ну ладно, коли хочешь…

– Стойте! – снова одернул моряка зоолог. – Оно совершенно нас не боится.

– С чего бы? Непуганая, – с трудом выговорил лейтенант, морщась от боли.

– Здесь водятся «черные петухи». И стимфалиды. На этом берегу даже динозаврам ростом со слона есть чего бояться. – Зоолог провел рукой по воздуху над животным. Существо не дрогнуло, только проследило взглядом и поплотнее прижалось к земле. – Почему не боится она?

Зверушка повернула голову на звук. Обручев заметил, что у нее нет ушей, по крайней мере, выступающих из-под гладкого меха. В остальном она напоминала строением и размером обыкновенного хомяка: такая же толстенькая, обманчиво неуклюжая.

– На шмеля похожа, – пробормотал он. – Предупреждающая окраска?

– Мгм. – Никольский осторожно кивнул, не сводя взгляда со зверушки. – Я с ходу вспоминаю только одно млекопитающее со схожей расцветкой и схожими повадками.

Он примолк. Существо пошевелилось, втягивая воздух, потом сделало несколько шагов к лампе: должно быть, искало тепла. На пути ему попалась складка одеяла. Зверушка ткнулась в него носом, чихнула, продемонстрировав множество мелких зубов, и решительно разлеглась в ногах у лейтенанта Злобина.

– Не шевелитесь! – посоветовал зоолог сквозь стиснутые челюсти.

– Почему? – шепотом переспросил подозрительный Горшенин.

– Есть такое животное… тоже пестрое и бесстрашное. Называется «американский скунс», – вполголоса объяснил Никольский.

– Кто-кто? – нахмурился боцманмат.

– Как хорьки воняют, знаете? Скунс вдесятеро хуже и вдобавок выбрызгивает свои выделения на несколько шагов. От него медведи шарахаются.

У моряка отвисла челюсть.

– Так это она, может… пальнуть?

Зверушке не понравились переговоры за ее спиной: она приподнялась с належанного места и зашипела, снова показав зубы.

– Ну-ка, ну-ка… – Никольский невольно подался вперед. – Как интересно!..

Зверек фыркнул и задними лапами попытался прокопать ямку в одеяле – надо полагать, выражал безграничное свое презрение к двуногим строителям брезентовых хаток. Потом снялся с места и неторопливо потопал обратно, к пролазу под стеной палатки, откуда невыносимо дуло. Несколько секунд видны были его отчаянно шевелящиеся задние лапки, потом животное скрылось. Обручев поспешно прикопал дыру галькой и накрыл краем брезента для верности.

– У нее поразительные зубы, – сообщил Никольский всем, кто готов был его слушать – то есть ровным счетом никому из замерзающих в палатке. – Владимир Афанасьевич, вы, кажется, говорили, что палеонтологам известны ископаемые зубы меловых млекопитающих? Непременно надо будет сравнить. Ничего похожего на ее зубную формулу мне не приходилось встречать. Хотя, может быть, у китообразных… нет, там другое… У нее четыре пары резцов, вы заметили? И позади клыков…

– Нет, – отрезал геолог. Ему очень хотелось спать. – Будет день, Александр Михайлович, поймаем вам экземпляр, и препарируйте его, пока душа не успокоится. Где-нибудь по ветру от лагеря. А пока попробуем подремать, что ли.

– Я становлюсь слишком стар для экспедиций, – вздохнул Обручев, с благодарностью принимая от матроса кружку с чернильно-крепким чаем.

– Да полно вам, Владимир Афанасьевич, – Никольский зажмурился, стискивая такую же кружку в окоченевших ладонях. – Вы еще нас всех переживете. Я, знаете ли, сам не в первый раз в поле, но чувствую себя после этой ночи скверно.

– Эта ночь еще не кончилась, – проворчал геолог, оглядываясь.

Порыв ледяного ветра хлестнул его по лицу, и плечи вновь свело от боли…

Солнце взошло давно – время подбиралось к полудню, – но свет его не проникал сквозь тяжелые, брюхатые дождем тучи. Буря унялась еще к утру, но с океана по-прежнему накатывали шквал за шквалом, перемежаясь мгновениями холодной тишины, и за кратерной грядой гремели валы, накатывая на оголенный берег, и стоял над бухтой сизый полумрак, который даже вспышкам далеких беззвучных молний не удавалось разогнать.

Береговой партии очень повезло: то ли пологий склон кратера все же заслонил лагерь от полной ярости шторма, то ли буря промчалась, не касаясь земли, но палатки уцелели почти все, кроме двух, унесенных ветром, и пострадавших не было, если не считать промерзших и промокших. Едва стало возможно выбраться наружу без того, чтобы затеряться в кромешной темноте, рассеченной дождем, за дело мигом взялся Горшенин. Под его руководством матросы сволокли оставшиеся в окрестностях лагеря «угольные пальмы» на кострище. Правда, поджечь их не удавалось долго: смолистая мякоть стволов не желала заниматься под ударами порывистого ветра. Пришлось извести на растопку изрядную порцию ценного керосина. В конце концов посреди лагеря заполыхал костер, настолько огромный и жаркий, что к нему не удавалось даже приблизиться, зато давший немного света и позволявший понемногу сушить промокшую одежду.

– Катя удрала, знаете? – проговорил зоолог, ополовинив кружку с чаем.

Обручев помотал головой.

– Выдрала с корнем хвощ, к которому был привязана веревка, и удрала, – продолжил Никольский. – Я думал, перекусит, нет, какое там… Вот же глупая скотина. Зацепится еще за что, застрянет, удавится.

– Интересно, что делают здешние животные в такую непогоду? – задумчиво проговорил геолог. – Те же «петухи». Где пережидают дождь, снег? Крупные ящеры, мы знаем, откочевывают на юг зимой. А мелкие? Они вроде птиц, значит, их не должен цепенить холод. Чем они питаются тогда?

– Меня больше занимает другое, – азартно продолжил Никольский, дохлебывая чай. – Если подумать: вы же сами говорите, что уже лет пятьдесят палеонтологи знают, что одновременно с динозаврами существовали мелкие млекопитающие. Но ведь рептилии избегают областей с арктическим климатом! Почему в полярных регионах не сложилась теплокровная фауна? И почему никому не пришло в голову, что динозавры – это не совсем рептилии?

– Потому что… – Обручев примолк. – А ведь мы, если вдуматься, не знаем толком мезозойских ископаемых полярного климата. Вот и все. Мы уже имели не один случай убедиться, что нам очень мало известно о животном мире этой эпохи.

– И о растительном, – поддержал зоолог. – Кстати, вы не видели Владимира Леонтьевича?

Обручев оглянулся, нашаривая взглядом палатку ботаника.

– Нет, – ответил он, – мне кажется, я с ним после бури вовсе не сталкивался. Может, он еще спит?

– Разве что ему буря не позволила глаз сомкнуть всю ночь, – отозвался Никольский. – Я бы и сам не отказался… но…

Обручев поморщился. В его палатке тоже промокло насквозь все, что не было упаковано в походный мешок. В том числе пострадали одеяла, одежда и, что особенно раздражало геолога, оставленный в спешке полевой дневник, из которого теперь можно было делать папье-маше.

– Надо бы его разбудить, – промолвил он. – Мне отчего-то кажется, что после того, как вокруг нашей стоянки не осталось смоляных пальм, Павлу Евграфовичу непросто будет обеспечить лагерь дровами. А этот животрепещущий вопрос – по ботанической части.

Он шагнул к палатке ботаника и отдернул клапан.

Словно сквозь вату геолог услышал тревожное «Владимир Афанасьевич, что с вами?» Никольского.

Обручеву не раз доводилось видеть покойников – в последний раз два дня тому назад. И то, что ботаник Комаров был мертв, поразило его, но не потрясло. В оцепенение геолога вогнало выражение иссиня-бледного лица. На нем застыли, смешавшись, адская мука и немыслимый ужас.

– С добры… – начал Никольский, заглядывая геологу через плечо, и осекся.

– Надо позвать лейтенанта, – проговорил Обручев, не сводя глаз с мертвеца. – Пусть… псалтирь почитает.

Он машинально перекрестился.

– И Павла Евграфовича, – добавил зоолог. – Вторую уже могилу придется кому-то долбить. Проклятое место, право слово.

– Сердце сдало, – решил Обручев. – В бурю…

– Нет, – Никольский покачал головой. – Смотрите.

– Куда? – не понял геолог.

– Рука. На запястье.

Теперь Обручев увидел: жирная запятая запекшейся крови.

– Он умер от яда, – уверенно произнес зоолог. – Что-то забралось к нему в палатку, как та зверушка. И ужалило.

– Укусило, – поправил геолог.

– Нет. Ранка только одна.

Оба замолкли. Обручев вернул клапан палатки на место, скрывая жуткую гримасу на лице покойника.

– С каждым часом этот берег становится все опаснее, – не выдержал напряжения Никольский.

– Ядовитые гады и хищные твари – еще не самая большая опасность, – мрачно посулил Обручев, покосившись на темнеющий вдали силуэт британского корабля, едва видимый во мгле над водой. – Когда же вернется «Манджур»?

– Не раньше завтрашнего дня, – уверенно ответил зоолог. – Я спрашивал у лейтенанта: в такую погоду к берегу приближаться – смерти подобно. Утихнет шторм, тогда можно будет войти в бухту. Если, конечно, «Манджур» ее отыщет к этому времени – мало ли куда его могло отнести.

О том, что корабль мог и не пережить бури, он не заговаривал.

– Вы, Владимир Афанасьевич, побудьте пока с усопшим, – проговорил Никольский. – Я позабочусь…

Он отошел, не договорив – о чем. Обручев остался. Несколько мгновений он смотрел на промокшую палатку.

– Проклятье, – с силой пробормотал он, пнув кучку щебня. Хотелось сорвать на чем-нибудь разочарование и злость, порожденные бессилием. Но ничего подходящего не нашлось. – Проклятье. Проклятье.


Открыв глаза, Майкл Харлоу с удивлением осознал, что пытается расстегнуть кобуру висевшего над койкой револьвера. Лишь затем он расслышал негромкое постукивание и понял, что именно этот звук заставил его протянуть руку за оружием. Стук в дверь каюты был непривычный – и вымотанный почти суточным бодрствованием рассудок определил его как опасность прежде, чем капитан-лейтенант проснулся до конца.

– Какого дьяв… Кто там?

– Это я, Майкл.

Голос «Бороды», пусть и странно искаженный, невозможно было не узнать, но лишь распахнув дверь, Харлоу окончательно поверил в реальность происходящего.

– Сэр? Что-то случилось?

– Случилось. Нет-нет, – быстро добавил Крэдок, увидев, как старший офицер напрягся, словно готовясь к прыжку, – не в этом смысле. Будь это еще одна буря или напади на нас огнедышащий ящер размером с броненосец, я бы послал за вами вестового. В этом смысле, хвала Господу, все в порядке.

– Тогда… – Харлоу с трудом сдержал зевок, – в чем дело, сэр?

– Может, – Крэдок оглянулся на коридор, причем взгляд его сложно было назвать иначе, чем «вороватый», – вы сначала позволите мне войти, Майкл?

– Да, сэр, конечно же, проходите. Прошу прощения.

На самом деле Харлоу с огромным удовольствием оставил бы Крэдока за порогом. И дело было даже не в том, что пронесшаяся над бухтой буря и устранение ее последствий выжали из капитан-лейтенанта силы буквально досуха, ничуть не хуже, чем валики в корабельной прачечной – воду из матросских форменок. Просто даже в нынешнем полусонном состоянии Майкл превосходно сознавал, что явиться – или, вернее, прокрасться – в каюту старшего офицера могла заставить капитана лишь очень веская причина. И узнавать эту причину Харлоу отчего-то совершенно не хотелось.

– Присаживайтесь, сэр.

– Благодарю вас, Майкл.

«А ведь он здорово сдал за последние дни», – подумал старший офицер. Дело даже не в седых волосах или морщинах – на пятом десятке редко кто из моряков обходится без этих знаков отличий. Нет, изменения не были настолько внешними – по крайней мере, пока. Но привычный Харлоу бравый каперанг исчез – на стуле перед ним сидел, сутулясь и понурив голову, сломленный непосильной ношей старик.

– Сэр…

– А… простите, Майкл. Я задумался… задумался, с чего начать наш разговор. Несколько непривычно… – Крэдок снова замолк.

– Мы и находимся в несколько непривычном плавании, сэр, – нарушил затянувшееся молчание Харлоу.

– Да, – слабо улыбнулся каперанг, – чертовски верно подмечено. Я как раз и думал… то есть хотел спросить: что вы, Майкл, думаете о сложившейся ситуации?

Харлоу потребовалось секунд двадцать, чтобы понять, вернее, попытаться угадать, которая из ситуаций интересует капитана «Бенбоу». Еще почти полминуты он потратил на размышления: стоит ли быть с Крэдоком откровенным и насколько далеко?

– Полагаю, нам все же больше повезло, чем нет, сэр. По крайней мере, мы теперь сможем спокойно ждать помощи, а не посылать людей, пусть даже и добровольцев, на скорлупках в этот адский котел на границе миров. При всем уважении к лейтенанту Додсону и его квалификации яхтсмена… это были бы далеко не шлюпочные гонки.

– Да-да, тут вы, разумеется, правы, идея юного Додсона была слишком рискованна, – рассеянно кивнул капитан. – И конечно же, хороший, крепкий корабль, вроде этого «Ильтиса», имеет намного большие шансы благополучно вернуться назад.

– Надеюсь на это, сэр. И чем быстрее, тем лучше. Нам и так придется урезать пайки, а если помощь задержится… – Харлоу замялся. – Сэр, я бы все-таки просил вас еще раз подумать над моим предложением…

– Передать на «Ильтис» и корабль русских часть команды «Бенбоу»? Я думал над ним и… знаете, наверно, в чем-то вы правы…

Это признание удивило Харлоу едва ли не больше, чем сам факт визита каперанга. Еще бы: вчера, на мостике Крэдок не просто высказался против идеи первого офицера – он разбил, разнес ее на мелкие кусочки, а затем сплясал на них победный танец.

– …На корабле, вроде этой германской канонерки, наши бравые парни… под командованием, разумеется, опытного, знающего свое дело офицера… да, они в два счета добрались бы назад. Особенно если, – запрокинув голову, Крэдок коротко-визгливо хохотнул, – всякие тевтоны не будут мешаться у них под ногами.

Харлоу тоже улыбнулся – одними губами, отчего улыбка выглядела словно приклеенной к лицу. На самом деле ничего смешного капитан-лейтенант в шутке Крэдока не нашел.

– Да, это было бы прекрасно. – Каперанг прекратил смеяться так же внезапно, как начал. – Увы, но вряд ли капитан Нергер согласится уступить нам свой корабль. Разве что, – голос Крэдока упал до едва слышного шепота, – мы его убедительнейшим образом попросим об этом. Что скажете, Майкл?

«Вы рехнулись, сэр!» – именно такой была первая мысль капитан-лейтенанта, и он едва не выпалил это вслух. Эмоционально… хотя в данном случае это была не эмоция, а чистой воды диагноз. «Бедный старик! – с жалостью подумал Харлоу. – Рассудок не выдержал. Слишком уж много на него свалилось последнее время – целый новый мир».

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – сказал он.

– Хотите, чтобы я говорил начистоту, – понимающе кивнул каперанг. – Ну что ж… капитан-лейтенант Харлоу, я считаю, что мы должны… мы обязаны захватить германскую канлодку! Этого требует наш долг перед нашей родиной и Его Величеством, и мы должны исполнить его! Англия ждет от нас этого!

«Господи, какая патетика! – тоскливо подумал Харлоу. – Какая блестящая демонстрация прославленной отваги капитана Крэдока! Жаль только, декорации неподходящие. На мостике, под аккомпанемент вражеских снарядов этот парафраз Нельсона выглядел бы уместнее, а здесь… ладно, я тоже доиграю свою роль».

– Наш долг требует без всякого повода напасть на военный корабль другой страны? – с деланым изумлением произнес он. – Даже двух стран… ведь русская канонерка может вернуться в любой момент. Я правильно понял ваши слова, сэр?

– Этого требуют интересы Империи. А повод, – Крэдок махнул ладонью, – при желании можно найти. Главное – иметь это желание, Майкл, проявить должное рвение… и будьте уверены, награда, заслуженная награда…

– Можете не продолжать! – перебил каперанга Харлоу. – Я понял вас, сэр… и считаю своим долгом, – первый офицер старательно выделил это слово, – заявить, что не разделяю ваше мнение. Я считаю, что наилучшим вариантом для нас было бы остаться в этой бухте и ждать, пока…

– Ждать… – Крэдок подался вперед, глаза его блестели, – ждать, пока кто-то из этих «флотов младшей лиги» протянет нам руку помощи… разумеется, после того, как урвет себе лучшие куски от Нового мира? А имеем ли мы на это право, Майкл? Сидеть сложа руки в то самое время, когда другие, более везучие, лишают Британскую империю будущего?

«Или кое-кто лишается шанса стать вторым Бобом Клайвом», – мысленно усмехнулся Харлоу.

– Прошу прощения, сэр, но к чему эти громкие слова? Если предположения насчет природы этого нового мира верны, то перед нами величайшее географическое открытие в истории человечества. Даже Колумбу не выпадал подобный шанс…

– Именно! – с жаром подхватил каперанг. – Именно, Майкл. И лишь от нас зависит, получит ли наша родина достойную ее величия часть этого нового мира. Сейчас, в самом начале гонки, решающими могут оказаться даже не дни – часы! Тот, кто первым… чья держава объявит эти земли своими… тот получит все, все богатства этого нового мира. Вспомните, как это было в Америке, Майкл, раз уж вы упомянили Колумба! Он, Кортес и другие в считаные годы превратили Испанию в самую могущественную державу тех времен. И нам, я имею в виду англичан, пришлось потом и кровью отвоевывать себе место под солнцем. А теперь эта история может повториться… – от волнения Крэдок даже чуть привстал, – уже повторяется!

– Сядьте, сэр, – мягко произнес Харлоу. – Признаюсь, я не был первым по истории, но, насколько я помню, испанцы со своими конкистадорами пришли на готовое. Им надо было только собрать урожай с индейских царств… как мы собрали его в Индии. Судя же по рассказу немецкого капитана, здешние «индейцы» готовы разве что разнообразить всякими Кортесами свое обеденное меню.

– Вы полагаете, я преувеличиваю?! Взять хотя бы эту бухту. Ничего похожего мы не видели на всем пути вдоль побережья! Ни-че-го, Майкл! А значит, этот залив может оказаться важнее Гибралтара и Мальты, вместе взятых!

– Мы плыли вдоль побережья всего несколько дней, – возразил первый офицер. – И в любом случае… сэр, то, что вы задумали, – это фактически повод к войне, большой войне. Возможно, эти земли в любом случае станут яблоком раздора, но я не считаю, что мы должны начинать войну здесь и сейчас. При всем моем к вам уважении, сэр! – с внезапно прорвавшейся горечью выдохнул Харлоу.

Крэдок медленно поднялся со стула. Еще миг назад он надеялся переубедить своего офицера, но последняя фраза поставила жирную точку над «i».

– Что ж… – с тяжелым вздохом произнес он. – Мне очень жаль.

– Мне тоже, сэр, – стеклянно глядя перед собой, негромко проронил Харлоу. – Очень, очень жаль.

– …Но атака, – докончил капитан, – начнется перед рассветом.


Отто Шнивинд оперся о переборку и потряс головой, пытаясь разогнать серый туман перед глазами. Усталость свинцовыми погонами легла на плечи.

В закрытой бухте, на якоре, «Ильтису» удалось пережить первый сокрушительный удар шторма. Лейтенант с содроганием думал о том, что могло бы случиться, застань непогода канонерку в море, по другую сторону клыкастых скал, обозначавших вход в заливчик. Но последующие сутки слились для офицеров и матросов корабля в непрерывный аврал, когда буря рвала снасти с голых рей, когда «Ильтис» мотало на якорных цепях, словно последний листок на березке, когда казалось, что с минуты на минуту из трюма донесется глухой удар и сквозь пропоротые донными камнями борта хлынут внутрь морские воды. Были минуты, когда лейтенант завидовал оставшимся на берегу с майором Форбеком. Потом сквозь мглу в голове пробивалась мысль, что там, на продутой ветрами пустоши, где не росли даже деревья и только хвощи и папоротники царапали горизонт, ничуть не лучше.

Но теперь буря утихла. Отто успел даже поспать в промежутке между вахтами, но усталости это не сняло.

– Ну… цып-цып-цып… – донеслось до лейтенанта сквозь полуоткрытую дверь. Отто невольно вслушался. Голос доктора Хеске звучал умоляюще, почти заглушая еле слышный посвист.

Лейтенант заглянул в кладовую, да так и замер.

При отплытии из Циньдао на борт канонерки погрузили, помимо галет, солонины и прочего осточертевшего любому военному моряку провианта, несколько десятков живых кур. Куры так и не увидели Нового Света, отправившись еще до Разлома в офицерский котел, а вот клетка от них осталась, занимая место в одной из кладовых. Перед ней и сидел на корточках корабельный медик, а по совместительству полигност и полиглот доктор Хеске. Только теперь клетка была туго заплетена проволокой поверх крупной сетки и деревянного каркаса. А главное – вовсе не пустовала.

Забившись в дальний угол, как можно дальше от доктора и почти в той же позе, нелепым отражением сидела, как показалось лейтенанту вначале, крупная черная птица.

– Цып-цып… – пробормотал Хеске, едва не уткнувшись носом в сетку.

Когти процарапали немузыкальный аккорд на железных струнах перед самыми его глазами. Врач шарахнулся, усевшись прямо на пол.

– Доктор, что это? – заинтересованно осведомился Отто, перешагнув через комингс.

– Это, герр лейтенант… – Хеске тяжело поднялся на ноги. – Не знаю что. Наш первый живой образец.

Он торопливо отряхнулся.

– Поймали перед самой бурей. У лагеря на берегу. Верите, нет – накрыли пустым мешком и так скрутили.

Существо в клетке беззвучно приоткрыло клюв… нет, пасть: в неярком свете лампы блеснули острые зубы, похожие на крошечные наконечники копий. Будто из темноты на людей собралась наступать лилипутская фаланга. Круглые глаза, взблескивающие зеленым огнем, следили за каждым движением.

– Да, русские говорили об этих тварях – «черных петухах». Но… – Отто взмахнул рукой, не в силах подобрать слов. – Что оно такое?!

– Птица. Ящер. Зверь. – Хеске небрежно махнул рукой. – Порождение первобытного хаоса. Дело в климате.

– Что? – Лейтенант с трудом оторвал взгляд от зеленых глаз чудовища.

– Моя теория. Жаркий климат древних эпох. Холодное дыхание севера кристаллизует! – Хеске многозначительно поднял палец. – Смешение черт – антагонизм нордической ясности. Допотопные твари Нового Света – прообразы будущего: неясные, смутные. Расплывчатые. Им предстоит ощутить на себе поступь ледникового периода. Холод приносит порядок. Холод придает жизненные силы! Германская раса была откована ледяными молотами в горниле севера! Холод закаляет!

– Да? – скептически поинтересовался Шнивинд. – Тогда почему на вас свитер, доктор?

Сбившись с мысли, Хеске растерянно оглядел собственное брюшко, будто обвиняя его в измене и предательстве расы.

– Не важно, – без особого убеждения пробормотал он.

– Чем вы его кормите? – перевел лейтенант разговор на менее скользкую тему.

– Пока ничем, – признался врач. – Нужно мясо. Свежее мясо. А свежего больше нет.

– Так, может, оно от голода на вас бросается? – предположил Отто.

– Может быть, – неожиданно легко согласился Хеске. – Но! Эти твари нападали на людей. Уже дважды. Первобытная злоба? Может быть. Или недостаток пищи на пустынном берегу.

Отто вспомнил непрерывную череду мигрирующих динозавров. Если «сороки», по словам русских, стаей легко добывали ящеров-титанов, то их меньшие сородичи, очевидно, могли бы справляться с флагохвостами. А тех было очень много.

– Вряд ли, – покачал он головой. – Отойди от берега на несколько километров, и добычи там хватит на легион таких «петухов».

Тварь издала мучительный, сдавленный писк, резавший уши, точно скрежет ножа по стеклу, и снова бросилась на сетку. Когти на передних лапах нашарили слабое место: проволока лопнула. Отто вскинулся было и тут же замер: сетка держалась. Хеске молча вскинул руку, требуя внимания.

Зверь ткнулся мордой в оборванную проволоку, отдернул голову. Приоткрыв пасть, он попробовал на зуб вначале крепкую часть сетки, потом пострадавшую. Попытался перекусить проволоку – не вышло. Задумался, склонив голову набок и еле слышно посвистывая.

Потом впился когтями крыльев в крышу клетки и заколотил по сетке жуткими когтями-кинжалами задних лап. Отто буквально слышал сквозь грохот и писк, как рвется тонкая проволока, стальная нить за нитью.

Доктор Хеске среагировал быстрей. Ухватив с полки жестяную коробку, он с размаху треснул зверя по торчащим сквозь крышку клетки пальцам. Тварь свалилась на дно и зашипела.

– Ц-цум доннерветтер, – просипел врач, роняя коробку.

– Я скажу боцману, пусть пришлет матросов укрепить клетку, – сказал Отто, глядя на бессильно буравящую людей взглядом черную тварь.

– Да, п-пожалуйста, – ответил Хеске. – Вы заметили… Да! Вы заметили какой-то шум?

Лейтенант прислушался.

– Идемте, доктор, – скомандовал он. – И заприте дверь. Нам сейчас будет не до зверья.


– Что случилось?

Нергер даже не пытался скрыть раздражение. Этим вечером он долго не мог заставить себя уснуть, но удалось ему это лишь час назад. Стук в дверь и просьба срочно подняться на мостик вырвали капитана из тягучей, без сновидений, дремоты, преподнеся взамен боль в висках и противный вкус в пересохшем рту.

– На «адмирале» какая-то суета, господин капитан, – доложил вахтенный офицер. – Все началось минуты четыре назад, со взрыва около их правого борта.

– Взрыва? – недоверчиво повторил Нергер. – Вы уверены, мичман?

– Я в тот момент находился за рубкой, господин капитан, – чуть смутившись, ответил мичман. – Вахтенный сигнальщик, матрос Бремер, сказал, что это было похоже именно на небольшой взрыв.

– Понятно.

Хмурясь, капитан «Ильтиса» взял бинокль и навел его на броненосец. Тот был затемнен – горели только штаговые и гакабортные огни, – но все же Нергер сумел разобрать, что британцы… спускают на воду шлюпки. Причем, похоже, все. Неужели броненосец тонет? Но тогда почему не дан сигнал «Терплю бедствие»? Что, черт побери, у них там произошло?

– Боевая тревога! – скомандовал Нергер. – Экипажу занять места. Сигнальщик – запрос на «Бенбоу»: «Что произошло? Нужна ли помошь?»

Ответа с броненосца пришлось ждать на удивление долго. Лишь когда переполненные людьми шлюпки отвалили от его борта и начали продвигаться к «Ильтису», на мостике британского корабля замигал сигнальный фонарь.

– «На наш корабль было совершено нападение, – вглядываясь в короткие вспышки ратьера, прочитал сигнальщик. – Приказываю принять на борт досмотровую партию».

– Мой бог, ну и наглецы! – не выдержал фон Горен. – «Приказываю»…

В этот момент «Бенбоу» направил прожектор на канлодку. После ночной темноты слепяще-белый свет был почти болезненно ярок. На крыше рубки «Ильтиса» дежурный унтер, в свою очередь, нацелил боевой прожектор канлодки сначала на броненосец, а затем – на лодки между кораблями.

– Эта досмотровая партия, – первый офицер, щурясь, пытался из-под ладони разглядеть силуэты британских шлюпок, – больше похожа на команду для абордажа.

– Еще как похожа! – буркнул Нергер и, развернувшись к сигнальщику, приказал: – Передавай: «В просьбе отказано! Для разбирательства готовы принять группу не более трех человек». И… лейтенант фон Горен!

– Да, господин капитан?

– Если они не ответят… – Нергер поправил фуражку, – а они, скорее всего, не ответят, пусть скорострелка даст очередь в воду перед шлюпками.

– Слушаюсь!

Первая очередь, поднявшая ряд пенных фонтанов метрах в тридцати перед шлюпками, не произвела на британцев ровно никакого впечатления. Убедившись в этом, Лотар – помянув сквозь зубы чертовых лайми – приказал «положить» следующую как можно ближе: «Чтобы здешняя водичка охладила их чокнутые головы!»

Его приказ был исполнен с истинно тевтонской аккуратностью – если не брать во внимание тот факт, что наводчик не решился стрелять перед шлюпками, побоявшись, что чугунная граната срикошетит от поверхности моря или, наоборот, пройдет лишний метр под водой. Короткая цепочка разрывов расшвыряла весла правого борта у вырвавшегося чуть вперед вельбота. Вместе с водой на доски брызнула кровь – сразу трое матросов «Бенбоу» оказались задеты осколками.

На этот раз британские шлюпки замедлились и…

– Всем укрыться! – крикнул Нергер, увидев, как матросы в шлюпках вскидывают карабины.

Капитан первого ранга Кристофер Крэдок увидел то же самое, только вблизи – он решил самолично возглавить первый отряд абордажников. Чего в этом решении было больше: желания разделить опасность со своими людьми, показной храбрости, а может, отчаянной надежды, что шальная немецкая пуля разом решит все проблемы, – об этом так никто никогда и не узнал. Как и того, что именно заставило каперанга в тот злосчастный миг вскочить и заорать: «Огонь! Бейте их, парни!», хотя планом столь раннее начало перестрелки вовсе не предусматривалось.

– Быстрее, быстрее! В рубку, живо! – последняя фраза Нергера адресовалась стоявшим на мостике.

Мигом позже над головой капитана «Ильтиса» прожужжала пуля – начался первый морской бой в Новом Свете.

Простое сравнение кораблей по справочнику «Джейн» – тому самому, которым размахивал фон Горен на мостике канлодки, – не оставляло «Ильтису» шансов с любой из мыслимых точек зрения. Одного лишь попадания из чудовищных шестнадцатидюймовок броненосца с избытком бы хватило для превращения канонерки в облако горящих щепок. Схожего, хотя и менее зрелищного, результата могли достичь и шестидюймовые орудия вспомогательной батареи.

Однако подобный исход боя Крэдока совершенно не устраивал. Каперангу нужны были не щепки, а «Ильтис», желательно – в как можно более целом виде. Поэтому всем канонирам броненосца, включая даже расчеты «гочкисов» противоминных батарей, было категорически запрещено стрелять в сторону немцев. По мнению каперанга, простого численного преимущества в сочетании с эффектом внезапности должно было более чем хватить для захвата «посудины колбасников». Мысль же о том, что при таком раскладе орудия «Ильтиса» могут оказаться весомее карабинов абордажной партии, Крэдока не то чтобы совсем не посещала, скорее, он старательно гнал ее прочь.

Немцы же пока были скорее удивлены наглостью нападавших, чем испуганы их количеством. Толпа туземцев с ружьями – это был как раз тот противник, для действий против которого и проектировались германские колониальные канонерки. Британские матросы в данный момент отличались от дикарей лишь тем, что вели огонь с весьма неустойчивой платформы – и не имели возможности разбежаться. Единственным их успехом пока стал разбитый боевой прожектор «Ильтиса», в который, собственно, и целилось подавляющее большинство стрелков. И хотя устроенный Леттов-Форбеком «грабеж средь бела дня» слегка ухудшил огневые возможности канлодки, оставшейся четверки скорострелок вполне могло хватить для «избиения младенцев» – даже без их старших сестричек калибра 88 миллиметров.

К счастью для британцев, командиру морской пехоты броненосца удалось отговорить капитана от его первоначального намерения атаки в стиле «броска легкой бригады». Майор Кармонди не был гением пехотной тактики, предпочитая ей физподготовку, благо сил у поджарого сорокалетнего джентльмена пока еще вполне хватало на утреннюю пробежку в пару миль и на два раунда бокса с друзьями по клубу. Но его знаний и опыта вполне хватило на то, чтобы не пытаться запрячь в одну телегу коня и лань, а также складывать все яйца в одну корзину. Полностью приняв и одобрив идею Крэдока «в общем», он сумел продавить свой план атаки. Пока гребные шлюпки «Бенбоу» изображали из себя большую и красивую мишень на кратчайшем пути к «Ильтису», спущенные с дальнего от канонерки борта два паровых катера по широкой дуге пытались осуществить заход во фланг и тыл немцев. Кармонди лично возглавил эту группу, отобрал для нее своих лучших людей, имел все основания надеяться на успех – и сейчас с ожесточением выкручивал свой правый ус, заодно припоминания все известные ругательства и молитвы.

Катера шли на малом ходу – чтобы не выдать себя снопами искр – и к моменту начала стрельбы находились примерно в сотне метров за кормой «Ильтиса». Еще бы пару минут и…

…и за это время чертовы тевтоны наверняка превратят основную десантную группу в кровавый фарш.

Окончательную черту под колебаниями майора подвел грохот кормовой 88-миллиметровки. Фонтан разрыва взметнулся перед шлюпками – Нергер еще не терял надежды закончить дело хотя бы малой кровью, – но следующий снаряд вполне мог разорваться в одной из них.


– Боже всемогущий! – выдохнул Джон Гарланд. – Их же сейчас всех утопят, как слепых котят. Сэр, – развернулся он к стоявшему рядом старшему офицеру, – неужели мы не можем… неужели мы ничего не предпримем?!

Капитан-лейтенант Харлоу ответил не сразу. При первых же выстрелах он вцепился в ограждение мостика, да так, что сейчас с трудом смог оторвать пальцы от леера. Усилия одной только воли было недостаточно – ладони будто судорогой скрутило.

– А что мы можем предпринять, Джонни? – с горечью произнес он. – У нас есть приказ… и он связывает нас по рукам и ногам.

– И нам остается лишь стоять и смотреть?

– И молиться за их души, – без всякого сарказма отозвался Харлоу. – Это наиболее полезное, что нам осталось, хотя… А ведь и в самом деле, – разом повеселев, добавил он, – нам запрещено стрелять, но сняться с якоря нам никто не запретил. Передайте в машинное, – обернувшись к рубке, скомандовал он, – развести пары!

Как ни странно, но поначалу крах плана Кармонди обернулся для британцев удачей. Подход катера, как это планировалось изначально, с правого борта, и расчеты кормовых орудий оказались бы защищены щитами. Но со стороны кормы длинная очередь картечницы жутким свинцовым вихрем прошлась по палубе юта до самой рубки.

Немцы отреагировали на новую угрозу почти сразу, перенацелив на катера две скорострелки на крыльях мостика. Проблема, однако, заключалась в том, что расчетам пушек пришлось выискивать свои цели в темноте, по вспышкам выстрелов и снопам искр из труб. Самих же канониров освещал – и слепил – прожектор «Бенбоу». Вдобавок стволы скорострелок имели довольно небольшой угол склонения. Катера, после начала стрельбы давшие «самый полный», очень скоро попали в «мертвую» зону под кормой. А еще спустя полминуты морские пехотинцы Кармонди – с кортиками в зубах и парой револьверов за поясом – начали карабкаться на борт канлодки.

Тем временем гребные шлюпки «Бенбоу», уходя из-под луча своего же прожектора, разделились на две неравные части. Большая часть их – а точнее, пять – стала забирать правее, смещаясь в сторону кормы канлодки. Но две – гребной катер и гичка, – с самого начала бывшие на левом фланге атакующей флотилии, попытались раствориться в спасительной темноте слева от луча. Матросы на веслах старались изо всех сил, но… им не повезло. После очереди с катеров Кармонди на канлодке ни осталось даже малейших сомнений относительно намерений англичан, приказ Нергера «Огонь на поражение!» лишь на долю секунды опередил грохочущий раскат носовой пушки. Первый же снаряд угодил точно в гичку, не оставив находившимся в ней и тени шанса. Старшина катера попытался спастись, резко перекладывая руль, но уже третьим выстрелом наводчик с «Ильтиса» уложил снаряд в паре метров от шлюпки. Взрыв тяжелого снаряда опрокинул катер набок, отправив большую часть британских моряков прямиком на рандеву со Всевышним, а меньшую – в холодную воду лагуны, быстро приобретавшую красноватый отблеск.

Следующий снаряд должен был поставить окончательную точку в этой короткой трагедии, но в этот момент у Лотара фон Горена появилась куда более важная цель для единственной действующей 88-миллиметровки. По «Ильтису» начала стрелять противоминная батарея английского броненосца.

Задача перед каждым из участников артиллерийской дуэли стояла довольно сложная. Расчетам британских «гочкисов» требовалось с почти километровой дистанции поразить цель размером с орудийный щит – и пробить его. Немцам же в одиночку – в машинном отделении только начали разводить пары, развернуться и ввести в действие второе носовое орудие «Ильтис» смог бы лишь через четверть часа – предстояла дуэль почти с десятком скорострельных орудий. Впрочем, уже вторым выстрелом загасив, а точнее, сметя за борт прожектор вместе с расчетом, подчиненные фон Горена заметно усложнили задачу для наводчиков броненосца.

Однако наибольшую опасность, с точки зрения Нергера, представляли уже высадившиеся на «Ильтис» британцы. Практически беспрепятственно заняв кормовую часть палубы – командовавший там мичман был сбит одной из первых очередей с катера, а заменивший его унтер приказал отступать к рубке, – абордажники Кармонди уже один раз попытались прорваться в носовую часть. Однако два оставшихся на борту «максима» почти сразу же убедительно доказали британцам, что наступать по узкому проходу навстречу потоку свинца – не самое лучшее занятие в любом из миров. Попытка использовать для поддержки картечницу катера тоже провалилась благодаря Отто – он просчитал этот ход и успел расставить стрелков на полубаке вдоль фальшборта. Даже в темноте стрелять по катеру длиной почти 20 метров было не очень сложной задачей – некоторые из матросов успели расстрелять по две обоймы, прежде чем изрешеченный «миноносец 2-го класса» отполз назад, под прикрытие кормы канлодки.

После этой неудачи Кармонди решил, что с дальнейшими атаками ему стоит обождать до подхода основных сил десанта. Сейчас при нем осталось чуть больше двадцати человек – из сорока высадившихся первоначально. Этого, по мнению майора, едва хватало, чтобы отбить возможную контратаку тевтонов. Когда же подойдут шлюпки…


– Когда подойдут шлюпки, нам конец. – На самом деле лейтенант цур зее выразился еще грубее. Вид его, впрочем, тоже мало соответствовал уставу: фуражки нет, мундир с правой стороны изорван осколками…

– Слишком уж нас мало.

– Знаю, – кивнул Нергер. – Черт! Надо было вернуть Форбека. Сейчас нам не хватает именно его людей…

– …и его пулеметов, – добавил фон Горен.

– Нам скорее пригодилась бы мортира, – задумчиво произнес Отто. – С пулеметами, будь их два или все шесть, нам все равно не прорваться мимо рубки.

– Мы пока еще контролируем подпалубные помещения, – напомнил артиллерист. – Если организовать через них отвлекающую атаку…

Фон Горен осекся – очередной британский снаряд задел мачту и, отлетев под углом, лопнул над водой, осыпав черные волны шипящим дождем осколков. Два следующих – как и большинство их предшественников – впустую рассекли воздух над канонеркой. Опасаясь повредить свой «обратный билет», британские артиллеристы брали слишком высокий прицел.

– Мортира, – повторил первый офицер. – Или хотя бы ручные бомбы. Помните, майор предлагал сделать такие… наподобие тех, что применяли русские в Порт-Артуре. Гильза от малокалиберного снаряда, огнепроводный шнур…

– Подрывные патроны! – Лотар картинно хлопнул себя по лбу. – Мой бог, как я мог забыть о них!

– А ведь это, пожалуй, шанс, – пробормотал Отто. – Дать им изготовиться к атаке… они при этом наверняка столпятся около надстройки. Если мы в этот момент накроем их взрывчаткой… – Лейтенант цур зее замолк, пережидая грохот 88-миллиметровки. – …И одновременно атакуем снизу, через люки…

– Насколько я помню, – произнес Нергер, глядя куда-то за плечо первого офицера, – эти подрывные патроны довольно слабы.

– Можно соединить их друг с другом, сделать связку! – горячо возразил фон Горен.

– Можно, – согласился капитан, и скользнувшая по его губам улыбка отчего-то заставила артиллериста вздрогнуть. – Но у меня появилась еще одна идея.

Для «черного петуха» последние сутки были далеко не лучшими в жизни. Сначала он всю ночь просидел в укрытии под камнями, прячась от бури. Покинув убежище на рассвете, он встретил не привычную добычу, а каких-то невиданных доселе двуногих существ. В другое время ящер, скорее всего, не рискнул бы нападать, но в этот раз чувство голода взяло верх над осторожностью падальщика. Затем был удар прикладом по голове, долгое беспамятство, тесная клетка, а вокруг – совершенно незнакомая обстановка, заставлявшая «петуха» то вжиматься в дальний угол клетки, то в порыве бешеной ярости вгрызаться в стальные прутья. Его тыкали палкой под ребра и били по пальцам жестянкой. Вдобавок он по-прежнему был голоден – опасаясь за сохранность ценнейшего экземпляра, доктор Хеске велел кормить пленника только свежатиной, а добытых Отто флагохвостов уже успели сварить.

Разгоревшийся вокруг бой, подъем на мостик и напутственный выстрел над самой головой, разумеется, не внесли успокоения в крохотные мозги «петуха». Вылетев из клетки, он в два прыжка достиг дальнего конца мостика, а третьим – махнул через ограждение…

…и приземлился прямо на спину одного из готовившихся к атаке британцев. Последовавший дикий вопль – пытаясь удержаться, «петух» располосовал матросу спину до костей – и, главное, запах крови стали последними соломинками. Пожалуй, даже бомба из мортиры, о которой так мечтал Отто Шнивинд, не смогла бы произвести в толпе британцев столь опустошительного эффекта, как этот обезумевший динозавр.


– Да проснитесь же!

Чья-то рука грубо трясла Обручева за плечо, вытаскивая из глубин тяжелого, кошмарного сна.

– Проснитесь!

Ученый с недоумением обнаружил, что будит его не легковозбудимый Никольский. Голос и рука принадлежали лейтенанту Злобину.

– Что случилось? – непослушными со сна губами прошлепал геолог, уже понимая – случилось нечто пугающее. На склоне над лагерем уже высились две пирамидки с крестами, и сколько их еще добавится, пока «Манджур» не вывезет выживших с берегов прекрасной Зеркальной бухты.

– Слушайте, – прошептал лейтенант, выволакивая Обручева из палатки.

Ветер стих. Чмокали по-старушечьи волны у берега. И доносились издалека выстрелы.

– Что… – начал было геолог и замолк.

Облачный полог поистрепался; сквозь прорехи в нем сочилось синюшное мерцание Зарева, бунзеновским факелом бившего из-за южного горизонта в зенит. С трудом удавалось отделить землю от моря в этом мертвенном свете, но там, где они сходились, вспыхивало и гасло пламя, отражаясь в воде. Было что-то месмерическое в виттовой пляске светлячков.

– Что это? – выдавил Обручев, уже зная ответ.

– Бой, – коротко ответил Злобин. – Боцманмат, полчаса на сборы. Все, что нельзя унести, – бросаем. Владимир Афанасьевич, вы больше всех нас бродили по окрестностям: в каком направлении нам двигаться?

– Но… зачем? – Мысли отказывались повиноваться. – Что там происходит?

– Англичане берут «Ильтис» на абордаж, – ответил Злобин. Кто-то из матросов зажег фонарь: рыжее пламя высветило пересеченное плохо зажившими, совершенно пиратского вида шрамами лицо лейтенанта и тут же погасло под сдержанную ругань боцманмата. Как всегда, обожженные светом глаза еще с минуту отказывались что бы то ни было видеть. – На месте капитана Нергера я бы открыл кингстоны прежде, чем сдать им корабль. У них это называется «сьюпримаси»: превосходство. Оставить претендентов на новые владения на берегу… или потопить. Взять на абордаж, отогнать на глубину и затопить там, чтобы канонерку никто и никогда не обнаружил. Хоть с водолазами ищи.

– А при чем тут мы? – Обручев понимал, что вопрос звучит глупо, но никак не мог уложить в голове происходящее.

– Мы свидетели. Этот капитан нарушил все законы если не человеческие, то божеские. А кроме того, если у англичан не выйдет их авантюра, то на берегу останутся уже две команды. И единственная их надежда на скорое избавление – это «Манджур». Если нас возьмут в заложники…

– Они не осмелятся, – прохрипел Обручев.

– В Трансваале им ничего не мешало, – серьезно проговорил Злобин. – И заложников брали, и показательные расстрелы устраивали. Я сам читал.

– Нужен лагерь на берегу, – вмешался Горшенин. – У входа в бухту. Чтобы «Манджуру» сигнал подать. Пока мы в море, а эта немчура – в луже, ничего они «Манджуру» не сделают.

– Во-первых, сделают, – напомнил лейтенант. – Это для океанского плавания у них угля не достанет. А так – раскочегарят машины, и вперед. Им даже орудия расчехлять не придется. Затянет наш «Манджур» под киль, как шлюпку. А во-вторых, чем мы будем питаться? На берегу нет дичи.

– А что с нашими запасами? – спросил Обручев, выходя из ступора.

– Плохо, – признался Горшенин. – Мы-то думали, что нас еще позавчера сменят. Хорошо, немного мяса добыли. Еще день-два протянем, а дальше только воду хлебать.

– Поэтому я и спрашиваю, Владимир Афанасьевич: где нам лучше разбить временный лагерь вдали от бухты?

Геолог задумался.

– С равнины у Жарковского ручья мы видели на горизонте возвышенность, – ответил он в конце концов. – Там должна быть вода, там может быть укрытие от хищников, и там определенно будет добыча. И это практически в виду берега: мы не можем позволить себе слишком от него удаляться. Но как же быть с «Манджуром»?

– Павел Евграфович, – громоздкая тень Злобина качнулась в сторону тощего и приземистого горшенинского силуэта, – возьмет пару человек и разобьет стоянку на скалах у входа в бухту. Главное, чтобы у них нашлось, из чего разжечь сигнальный костер. Здешнее дерево не горит толком.

В стороне, близ центра лагеря, откуда доносились команды и ругань вполголоса, послышался какой-то шум. Обручев машинально обернулся, только чтобы убедиться, что в предательском мерцании Зарева разобрать ничего невозможно даже за два шага. Геолог вздрогнул от холода. Что-то коснулось его щеки. Он поднял руку: под пальцами было мокро. В воздухе кружили, садясь на одежду и лица, одинокие, редкие снежинки.

– Хорошо, что застуднело! – жизнерадостно заметил Горшенин. – Вы скажите, ваше высокоблагородие, от холода здешние крокодилы, динозаврии то есть, в спячку не впадают?

Вероятно, Обручев бы изрядно опозорился, если бы из темноты не выступил дерганой тенью Никольский.

– Владимир Афанасьевич, Катя вернулась! – в полный голос заявил он.

– Что вы орете? – огрызнулся геолог. – Над водой голос далеко разносится.

– Особенно по ночам, – согласился зоолог, не понижая тона. – Да им не до нас, там такая стрельба, я вижу…

– Я бы на вашем месте опасался «черных петухов», – мстительно предупредил Обручев. – И стимфалид.

Рядом с Никольским показалась из темноты монументальная туша тератавра. Динозавр попытался отхватить у своего благодетеля полу шинели, но зоолог ловко вырвал обслюнявленное сукно из клюва жадной твари, сунув взамен ветку. Тварь захрустела, перемалывая сухой, волокнистый хвощ, точно укроп. Снежинки ложились на костяной панцирь и не таяли.

– Значит, не впадают, – заключил боцманмат. – А жалко. Так бы их, спящих, и на вертел. Зато мясо само пришло.

– Но ведь какая умница! – восхищенным шепотом продолжал Никольский. – Тупая-тупая, а поняла, что с людьми сытнее и безопаснее.

В голове у Обручева что-то щелкнуло, соединяясь, да так громко, что геолог не удивился бы, обернись кто на шум.

– Послания апостольские хорошо помните, Александр Михайлович? – спросил он, шагнув к меланхоличной зверюге. – К фессалоникийцам, например?

– Признаться, не наизусть, – ответил озадаченный зоолог. – А что?

Обручев поднял с земли брошенный кем-то матросский мешок и аккуратно повесил на торчащий из динозавровой спины шип. Катя даже не шевельнулась.

– Ибо сказано, – промолвил он, – «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Лейтенант! – окликнул он Злобина. – Подойдите к нам, будьте любезны. У меня появилась одна мысль…


На палубу «Манджура» ложились редкие снежинки. После бури на море стояла тишина: не штиль, отяготевший предвестием близкого шторма, а упокоение обессилевшей природы. Синее мерцание Зарева смешивалось с предрассветным сиянием на востоке, отсеченным от ртутно блестящего моря черным иззубренным лезвием прибрежных скал. Темный воздух наливался бестеневым светом.

– Доплыли, – с удовлетворением заключил мичман Шульц, с которым судьба опять столкнула Мушкетова – на сей раз на палубе. – Смотрите, Ручка торчит.

Сам геолог не смог бы ради спасения бессмертной души отличить скалы на входе в бухту от плотного строя таких же риолитовых утесов, тянувшихся вдоль побережья, сколько хватало глаз и дальше.

– Что… – пробормотал он. – Да нет, померещилось.

– Огни, – внезапно сообщил Шульц, подобравшись. – Огни на берегу.

– Что-то случилось? – по привычке переспросил геолог и тут же перебил себя: – Извините. Но что могло случиться? Ведь это же нам сигналят?

– Сигналят нам, – согласился мичман. – Оставайтесь тут.

Он скрылся в полумгле. Мушкетов остался один.

Огни вдалеке колыхались, и спустя минуту-другую молодой ученый сообразил, что происходит это не оттого, что покачивается на волнах канонерка: кто-то на берегу семафорил факелами.

Что могло случиться за неделю в охотничьем лагере? На ум приходило только нападение местных хищников: по описаниям Талы и Рэндольфа, птицы-дьяволы были достаточно опасны, чтобы загнать уцелевших на прибрежные скалы ждать избавления.

Тишину наполнил тяжелый топот сапог, разорвали команды, пробили резкие хлопки. «Манджур» ложился в дрейф. За спиной прижавшегося к релингу Мушкетова пробегали матросы. В конце концов он не выдержал рабочей суеты, в которой не мог принять участия, и спустился в кают-компанию.

По дороге он столкнулся с капитаном Колчаком. Тот, не обратив на ученого внимания, продолжал выговаривать что-то лейтенанту Бутлерову:

– …Что значит – непонятно? «Немцы»! «Англичане»! Вам верить, так в бухте полный интернационал собрался…

Угол кают-компании, выделенный для ученых занятий, в отсутствие большей и лучшей части исследователей, как правило, пустовал, но не сейчас: под лампой сидела, сгорбившись, Тала. Перед ней Мушкетов с изумлением увидал не что иное, как книгу – собственно, единственную книгу на английском среди немецких и русских томов, загромождавших полку. Филиппинка пыталась осилить «Происхождение видов». Судя по немногочисленным перевернутым страницам, получалось у нее плохо.

– Что случиться? – спросила она, подняв голову, с обычной своей прямотой. – Беда?

– Не знаю, – ответил Дмитрий, усаживаясь рядом. Ему и не подумалось, что такое поведение может показаться кому-то излишне смелым: странным образом он воспринимал филиппинку как товарища, а не как представительницу слабого пола. – Слышал, капитан говорил что-то об англичанах. Возможно, британский корабль зашел в бухту.

– Лайми – значит, беда, – убежденно проговорила Тала. – Лучше экек в лесу, чем лайми на море.


В свои неполные двадцать мичман Гарланд успел, как сам он считал, повидать многое. Однако, едва ступив на палубу «Ильтиса», он понял, что этим утром совершил очень крупные ошибки, целых две. Во-первых, напросился в «досмотровую группу» к Харлоу, а во-вторых – позавтракал.

Наверное, была еще и третья: поднявшись на канлодку и увидев первые трупы, он пошел следом за остальными, а не спустился обратно в шлюпку. Там, на корме, убитые выглядели почти пристойно – немцы из орудийных расчетов 88-миллиметровок и навалившиеся сверху британские матросы. Бывшие враги в посмертии выглядели почти мирно, будто засиделись всей гурьбой в портовом кабаке, да и уснули где пришлось, так и не разняв объятий. Дальше было хуже – сбивший вторую дымовую трубу шестидюймовый снаряд осыпал палубу канлодки крупными осколками, не питавшими почтения к живым, а уж к мертвым – тем более.

Но хуже всего было у рубки – одного лишь взгляда на открывшуюся там картину хватило юному штурману, чтобы в следующий миг навалиться животом на фальшборт. Слишком резко – в какой-то миг он едва не улетел следом за овсянкой, но, к счастью для мичмана, его вовремя ухватили за ворот штормовки.

– Не стоит, – даже «слабой» рукой – правая, в гипсовом лубке, была примотана повязкой – майор Кармонди без всяких видимых усилий выдернул мичмана обратно на палубу. – Сегодня плохой день для купания… если вы не везунчик вроде меня.

При других обстоятельствах Гарланд вряд ли бы счел везучим человека, который сначала получил две пули, а затем почти час играл в смертельную игру с холодными волнами, пока один из уцелевших прожекторов «Бенбоу» не вытащил для него счастливый билет. Но сейчас одного взгляда на палубу возле рубки «Ильтиса» вполне хватало, чтобы понять – Кармонди действительно повезло…

…как очень и очень немногим.

– В-верю, сэр, – сквозь зубы выдохнул мичман. – П-полностью и б-безоговорочно.

– У вас, как я погляжу, нервы крепче, – обратился майор к стоявшему чуть дальше Харлоу. – Или уже приходилось видеть подобное?

– Подобное – приходилось, – чуть помедлив, сухо произнес капитан-лейтенант. – Но такого… – он покачал головой.

– Вот и мне… не приходилось, – забывшись, Кармонди попытался взмахнуть правой рукой и тут же скривился от боли. Бурое пятно на стянувшей его предплечье повязке стало заметно шире. – Всякое бывало, помню одно жаркое дело… но здесь – прямо как на скотобойне.

Капитан-лейтенант огляделся еще раз.

– Да, – согласился он. – Вы подобрали очень хорошее, правильное слово. Бойня.

– Большую часть всего этого кошмара сотворил он. – Кармонди уже было занес ногу, но в последний миг передумал и ограничился тем, что указал на черную птицеподобную ящерицу стволом «веблея». – Не знаю, что это за дьявольское отродье и в какой преисподней его изловили, но если другие здешние твари хотя бы вполовину так опасны, мы можем забыть о «колбасниках». Пара дней – и от них даже костей обглоданных не останется.

Сохранения боевого духа ради Кармонди не стал упоминать, что из пятерых убитых перед рубкой двое пострадали от огня своих же товарищей, в панике открывших огонь по ошалело метавшейся, словно огромная моль, когтистой твари.

– Сэр…

Харлоу обернулся – к ним торопливым шагом, почти припрыжку подбежал Китон, второй инженер-механик «Бенбоу», отправленный вниз для осмотра машинного отделения канонерки.

– Что с машинами? – быстро спросил Харлоу. – Сильно повреждены? Ремонт возможен?

– С виду машины в полном порядке, сэр. – Механик провел рукой по лбу, оставив взамен пота черно-угольную полосу. – Конечно, мы еще не пробовали разводить пары, но с виду – никаких повреждений. Я бы даже сказал, сэр, они в лучшем состоянии, чем наши собственные механизмы.

– Что-то вид у вас больно нерадостный для такой превосходной новости, – фыркнул Кармонди. – Ну же, выкладывайте.

– Проблема в артпогребах, сэр. Там на дверях кое-что прилеплено.

– Прилеплено? – недоуменно переспросил Харлоу.

– Сургучом, сэр. С оттиском корабельной печати. Вот этот был на двери носового, – механик протянул Харлоу тетрадный листок. – Думаю, это вам, сэр.

– Думаю, это всем нам, – мрачно буркнул Харлоу. Писавший явно торопился – буквы были разной величины и кренились в разные стороны, одно из двух слов было с ошибками, но при этом смысл надписи был совершенно однозначен: «Опасность, мины!»

– Погреба заперты, – дождавшись, пока Харлоу передаст записку майору, продолжил Китон. – Но… если приложить ухо к замочной скважине, слышно вполне отчетливое тиканье.

Стоявший позади капитан-лейтенанта матрос шумно выдохнул и попятился назад, бросая дикие взгляды то за борт, то на палубный настил.

– Думаете, чертовы «колбасники» установили в погребах адские машины? – недоверчиво уточнил Кармонди. – Но к чему такие сложности? Они могли взорвать его сразу же, как только сошли на берег.

– Могли, – задумчиво кивнул капитан-лейтенант. – Но проблема в том, что им, как и нам, этот корабль тоже нужен целым. И, похоже, герр Нергер нанял себе отличного сторожа.

– А если мы попытаемся взломать погреб? Что скажете, мех?

– Я – не возьмусь! – твердо сказал Китон. – Возможно, минер или хотя бы артиллерист… но по мне, так лучше сыграть в русскую рулетку. У них было довольно времени, чтобы соорудить бог знает какие ловушки. Удар кувалды может заставить сработать ударный взрыватель, попытка сунуть в замок стальную отмычку – замкнуть цепь электрического… и уж точно я бы не рискнул соваться в крюйт-камеру с газорезкой.

– И что вы нам предлагаете? – раздраженно бросил Кармонди. – Сидеть и ждать, пока у немецкого будильника не кончится завод? А после полюбоваться, как наш «обратный билет» превращается в китайский фейерверк?

– Я ничего не предлагаю… – окрысился механик.

– Вот именно – ничего конструктивного.

– …Конструктивное закончилось в тот момент, когда вы с Крэдоком устроили эту идиотскую атаку! – вспылил Китон. – А теперь еще и… мало вам этого?! – почти крикнул он, тыча рукой в тела на палубе.

– Ни слова больше! – оборвал его Харлоу. – И вы тоже, майор! – добавил он, видя, что побагровевший Кармонди начинает открывать рот. – Довольно!

Китон и майор замолкли, но по-прежнему буравили друг друга взглядами, пока капитан-лейтенант не встал между ними.

– Хватит, я сказал! Если начнем тратить силы еще и на взаимную грызню, нам точно конец! Я достаточно понятно выражаюсь?! – рявкнул он, глядя в лицо Китона.

– Да, сэр, – механик, словно устыдившись своей вспышки, опустил глаза. – Так точно, сэр.

– А вам, – развернулся Харлоу к раздраженно сопевшему майору, – это понятно?

– Да, – неохотно буркнул Кармонди.

– Так-то лучше, – произнес капитан-лейтенант, возвращаясь на свое прежнее место. – А теперь по делу. Китон, как вы считаете, на сколько может хватить этого… тикающего механизма?

Инженер-механик пожал плечами:

– От нескольких часов до нескольких дней. Или больше – звук четко слышен, значит, там явно не карманная модель.

– И что случится потом?

– Да все, что угодно! – Механик неожиданно рассмеялся, и в этом явственно слышались истерические нотки. – Может, все здесь взлетит на воздух. А может, наоборот, дверь в погреб откроется сама. Или запустится следующий часовой механизм. Все, что угодно. Сказать точно может разве что Господь…

– Или тот, – вставил мичман, – кто устанавливал мину.

В следующий момент Гарланд очень пожалел, что озвучил эту мысль, а не оставил ее за зубами. От взгляда Харлоу штурмана пробрала ледяная дрожь…

…пока он вдруг не понял, что капитан-лейтенант смотрит вовсе не на него, а за него – на берег, где сквозь утренний туман проступали окружавшие бухту холмы.


От усталости у Обручева двоилось в глазах. Мерещилось всякое: сквозь сугробы, волоча чешуйчатый хвост, брел окруженный матросами вьючный динозавр. Потом ученый тряхнул головой и в очередной раз понял, что это не галлюцинация.

Ночной заморозок припорошил землю неубедительным слоем осевшего с небес инея – снегом назвать язык не поворачивался. На этом белом листе следы тяжелой Катиной поступи пропечатывались особенно ясно. А поступь была тяжелая. На берегу не осталось ничего, кроме кострища и остатков баррикады: моряки все прибрали с собой, взгромоздив на спину безотказному тератавру. Животное плыло по стланику, как Ноев ковчег, груженное до бортов, валкое и упорное. Задержать его было так же невозможно, как подстрекнуть. Удавалось лишь направить его неотвратимую поступь, причем самым позорным способом: поддразнивая вкусной веткой, чем и занимался Никольский, по всеобщему умолчанию выдвинутый в укротители ящеров.

Геолог машинально потер грудь. Внутри, между левым плечом и сердцем, поселилась грудная жаба: ворочалась, давила, тянула жилы. Обручев на ходу оперся о шершавый крестец динозавра. Руку обожгло живым теплом. Под костяными пластинами брони ходили могучие мышцы.

Внезапно, как бывает в полусне – приходит озарение дивной ясности, чтобы растаять миг спустя, когда настает время просыпаться, – геолог понял, почему зверь не может остановиться. Мышечная работа согревает. Мороз заставлял ящера пошевеливаться и набивать брюхо, чтобы не замерзнуть вконец, как лягушка во льду.

Позади остались непроходимые просторы стланика. Заплетший землю тугими лозами вечнозеленый кустарник уступил место широким моховинам, перемежавшимся порослью мелких, приземистых хвощей и папоротников. Невысокие саговники торчали из зеленого ковра, как воткнутые в него неопрятные веники. Впечатление это только усиливалось от того, что молодые листья перемежались отсыхающими, грязно-бурыми. Буря потрепала их, но не слишком. Кое-где видны были даже оставшиеся со вчерашнего следы великого переселения ящеров: ободранные стволы, обкусанные листья, продавленный до камня мох. Но пока отряд не встретил на пути ни единого крупного зверя: только птицы щебетали в ветвях, приветствуя встающее солнце, да один раз что-то мелкое трусливо метнулось прочь из-под ног, так быстро, что никто не успел разглядеть, была то ящерица, зверь или крылорукая нептица вроде «черного петуха».

– Уже недолго, – проговорил вполголоса Злобин, как бы нечаянно поддержав оступившегося геолога. Обручев мог только подивиться запасу сил едва оправившегося от ран лейтенанта. – Вон, Владимир Афанасьевич, смотрите: холмы впереди.

Ученый поднял голову.

«Холмы», пожалуй, слишком сильное слово. Выступы изверженных пород, слишком прочных, чтобы поддаться выветриванию, когда вокруг них ветер и вода точили спрессованный пепел, унося остатки в море. Холмы возвышались на горизонте, пытаясь заслонить плечами предгорья, а те – безуспешно теснились, не в силах скрыть от взгляда далекие горы, черной стеной загородившие рассвет. Но на плоской равнине эти выступы служили любому путнику одновременно ориентиром и манком.

За ними колыхались верхушки деревьев, складывавших верхний ярус крон полупрозрачного редколесья. Обручев мельком обратил внимание на то, что здешний лес несколько отличается от того, что он видел близ Жарковского ручья. Здесь между зеленеющих квази-лиственниц встречались деревья иных пород: одни были покрыты, как дубы Старого Света, прошлогодней сухой листвой, другие только распустились рыхлыми почками. Третьи, лишь смутно видимые вдалеке, являли собою истинных лесных великанов: кряжистых, необыкновенно высоких, похожих на факелы, пламенеющие невозможно алой листвой. Зато «телеграфные деревья» почти не встречались. Не в первый раз Обручев пожалел о нелепой, трагической смерти ботаника Комарова. Тот, возможно, сумел бы подсказать какое-нибудь неожиданное применение богатству растительного мира, представшему перед экспедицией.

– Видите? – показал лейтенант уверенно. – Вон там подлесок плотно растет. Значит, должен быть ручей или родник. Над ним на высоте, даст бог, и устроимся. У самой воды опасно: могут явиться эти… динозавры.

Последнее слово он вымолвил со вкусом. Ученое и непривычное, оно, видимо, добавляло моряку веса в собственных глазах.

Обручев молча кивнул. Сейчас ему не хватало сил даже вымолвить слово.

Солнце выглянуло из-за горизонта впереди, брызнув огнем в глаза. Птичий хор встретил его новой песней. И откуда-то издалека донесся едва слышный гул – не стон, не вой, а словно бы голос ожившей пароходной сирены.

– Тш! – Никольский вскинул руку. – Что это?!

Первой сирене откликнулась другая, третья. Целая эскадра плыла, невидимая, в зеленом тумане над древней землей.

– Вы их видите? – пробасил Злобин, вглядываясь в редколесье.

Геолог покачал головой.

– Может, это ваши титаны? – предположил лейтенант.

– Мы же не знаем, как динозавры кричат, – отозвался Никольский. – Может, и они… Да стой ты, тупая скотина!

Тератавр пер вперед неодолимо.

– Трубят далеко, и ящер не боится, – заметил Злобин. – Значит, и нам не след. Бесы летучие тоже кричат страшно, а вреда никакого.

Про себя геолог подумал, что приземистая шипастая туша живого дредноута не боится ничего. Кроме разве что разломной бури. Во всяком случае, местные хищники, растерзавшие уже двоих участников экспедиции, ее не тревожили нимало.

И тут до ушей его долетел новый звук.

Если первый напоминал гул сирены, то этот – агональные корчи парового котла. В нем смешались пронзительный свист, и скрежет металла, и гулкий вой. Он будил атавистические инстинкты, оставшиеся человеку с той поры, когда его далекие предки сновали под ногами у чудовищных хозяев Земли.

Тератавр застыл. Секунду зверь поводил из стороны в сторону вытянутой клиновидной башкой, будто принюхиваясь, а затем, тяжело охнув, припал к земле раздутым брюхом.

– Что это с ней? – недоуменно спросил лейтенант.

– Это… защитная поза, – проговорил Никольский сдавленно, на миг опередив захлебывающегося холодным воздухом Обручева. – Она не может убежать от опасности. Слишком медлительна. Она прижимается к земле, защищая брюхо, и выставляет спинные шипы. А это значит…

– Что она напугана до смерти, – протолкнул геолог сквозь перехваченное горло.

– Все ко мне! – скомандовал Злобин, стряхивая винтовку с плеча. – Оружие к бою!

Обручев почти ожидал, что вот сейчас из чащи – хотя никакой чащи не было и лес просматривался насквозь на добрую сотню шагов – выломится чудовищный ящер, способный прокусить панцирь тератавра и разметать две дюжины матросов одним ударом хвоста. Но ничего подобного не произошло. Жуткий вой не повторялся больше, крики «пароходных сирен» тоже смолкли. Спустя четверть часа Катя осмелела настолько, чтобы подняться на ноги, и побрела дальше, привлекаемая вечно болтающейся перед клювом веткой. За ней двинулся и весь отряд.


…Кресло из адмиральского салона выглядело в рубке броненосца вполне уместно. Лейтенант Эшли, второй помощник капитана «Бенбоу», пришел к этому выводу довольно давно, но, к его величайшему сожалению, проверить эту идею на практике было весьма затруднительно. Каперанг Крэдок никогда бы не отдал подобного приказа.

Но этим утром капитан лежал в лазарете, заменивший его Харлоу отбыл осматривать выбросившуюся на берег немецкую канлодку, и Эшли не без оснований решил, что его час пробил. Мягкое кресло, чашка горячего кофе с ромом и полная власть на корабле – что еще нужно подзасидевшемуся в нынешнем чине лейтенанту, чтобы вообразить себя адмиралом? Уильям Эшли не считал себя писаным красавцем – он был достаточно умен, чтобы относить свою внешность к тому разряду, который принято именовать заурядным. Однако адмиральский мундир вполне способен с лихвой возместить все, что фортуна задолжала при рождении. Слава, деньги, внимание женщин, власть… право сидеть в рубке, когда другие стоят.

Пожалуй, ради одного лишь этого кресла стоило соглашаться на предложение Крэдока, подумал Эшли. Не говоря уж о прочих… перспективах.

Правда, текущее состояние здоровья каперанга делало эти перспективы несколько туманными, но, поразмыслив, Эшли неожиданно для себя пришел к выводу, что его в равной степени устраивают оба варианта развития событий. Если Крэдок оправится – что ж, посмотрим, чего стоят данные им обещания, а если раны окажутся слишком тяжелыми… жаль, но, с другой стороны, как ни крути, они с капитаном являются соучастниками преступления. И, соответственно, свидетелями. Если же капитан умрет, останется лишь он, Уильям Эшли… Тех двух унтеров, что бросали за борт «выпотрошенную» мину, в расчет можно не брать – их слова ничто против искреннего удивления «офицера и джентльмена». Да и двести пятьдесят фунтов для них – Эшли непроизвольно повел рукой, коснувшись кармана с капитанской распиской – целое состояние. Как, впрочем, и пятьсот – для живущего на одно лишь жалованье лейтенанта, подумал он и улыбнулся, вспомнив вытянувшееся лицо капитана. «Патриотизм – это великолепно, сэр, но меньше, чем за пятьсот каждому, они вряд ли согласятся, уж поверьте» – так, кажется, он тогда сказал? Что ж, эти деньги, считай, уже в кармане, а в остальном… да и в остальном каперанг не так уж обязателен. Если его план удастся, награды для живых воспоследуют непременно – зато свалить все грехи удобнее как раз на мертвеца. И тогда, тогда…

– Сообщение с наблюдательного поста, сэр.

– Наблюдательного поста? – удивился Эшли, с трудом возвращаясь из адмиральских грез в серую лейтенантскую реальность. – Какого еще поста?

– Сэр, первый офицер приказал, как только рассветет, отправить нескольких человек на островок посреди пролива.

– Понятно… – теперь и сам Уильям вспомнил об этом, как и о том, что Харлоу повторил это лично ему… а он и забыл, занятый наведением порядка на батарейной палубе. Ночной бой не стал для «Бенбоу» игрой в одни ворота – хотя толстая броня и выполнила свое предназначение, от прямого попадания в орудийный порт она спасти не могла. Равно как и тех, чьи боевые посты находились вне цитадели.

– Так что там за сообщение от наблюдательного поста?

– Они как раз передали второе, сэр. К берегу подходит корабль, сэр. Точно идентифицировать пока не удалось из-за дымки, но флаг похож на русский, сэр.

Блям!

Кофе в разбившейся чашке был уже остывший; впрочем, окажись он горячим, навряд ли Эшли заметил бы это. Мысли в голове лейтенанта вертелись, будто попавшие в водоворот щепки. Первая – любыми путями разбудить лежавшего в лазарете Крэдока – была первой же и отброшена в сторону. Что бы ни приказал сейчас каперанг, ответственность будет нести он, Уильям Эшли, потому что капитана «Бенбоу» в его нынешнем состоянии не признает дееспособным даже самый пристрастный трибунал. И Харлоу, как назло, на берегу…

Одно ясно – если русские сейчас уйдут, да еще взяв на борт хотя бы часть немцев, это будет насто


Содержание:
 0  Найденный мир : Андрей Уланов  1  Месяц спустя : Андрей Уланов
 2  Два месяца спустя : Андрей Уланов  3  Двумя днями раньше : Андрей Уланов
 4  Двумя месяцами раньше : Андрей Уланов  5  Двумя днями раньше : Андрей Уланов
 6  Двумя днями раньше : Андрей Уланов  7  вы читаете: Днем раньше : Андрей Уланов
 8  Эпилог : Андрей Уланов  9  Приложение : Андрей Уланов
 10  Немного о географии. И геологии : Андрей Уланов  11  Растительный мир : Андрей Уланов
 12  Бестиарий, в порядке появления на сцене : Андрей Уланов  13  И о людях : Андрей Уланов
 14  продолжение 14  15  Немного о географии. И геологии : Андрей Уланов
 16  Растительный мир : Андрей Уланов  17  Бестиарий, в порядке появления на сцене : Андрей Уланов
 18  И о людях : Андрей Уланов    



 




sitemap