Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА ПЯТАЯ : Александр Варго

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




ГЛАВА ПЯТАЯ

Бывает и такое – когда остается надежда на чудо, именно она и срабатывает. Из всех перемещений в памяти застрял просевший в землю вход в подъезд. Дальнейшее – рывками: сильно волновался. Пропахшая кошками лестница, трухлявые двери, стены со смелыми «граффити», прочно впитавшие шестидесятилетнюю историю дома. В квартире было темно, пахло старой известкой. Окна наглухо задернуты – словно в кинозале. «Выдающийся гипнотизер» уже прибыл, колдовал на кухне над содержимым кожаного чемоданчика, гремел краном, отдавал негромкие распоряжения Ромке Переведенцеву, который тоже присутствовал и вел себя тише воды, ниже травы. Впрочем, присутствовал он недолго, быстро испарился и больше не отсвечивал. В дозор отправился, догадался Вадим.

– Проходите, девушка, в дальнюю комнату, – мягко произнес Комиссаров – полноватый субъект с одутловатым лицом и глазами на выкате. – Там удобная тахта, располагайтесь, я скоро приду.

Девушка таяла во мраке – неестественно прямая, с «лица неясным выраженьем». Скрипнула дверь – квартира, невзирая на запущенность, была просторной и запутанной.

– Вам не по себе, молодой человек, – проницательно заметил «маэстро», изучив выражение лица Вадима. – Не иначе, вы боитесь?

– У меня есть право на страх, – отшутился Вадим. – Простите, слишком много неприятностей свалилось в последнее время.

– Я вижу, – с задумчивой улыбкой изрек Комиссаров. – У вас не лицо, а непаханое поле для психолога. Вы слишком часто думаете о том, верной ли вы тропой идете. А ведь не столь важно, как далеко вы продвинулись по неправильному пути, – гипнотизер хитро прищурился. – Возвращайтесь, молодой человек, еще не поздно.

– Поздно, профессор, – вздохнул Вадим. – Да и не хочется уже.

– Ну что ж, – кивнул Комиссаров. – В таком случае будем считать нашу встречу не ошибкой, а исходными данными. Вам не стоит присутствовать при моей работе с клиенткой… прошу не спорить, данное условие непререкаемо. Поэтому давайте – четко, лаконично, по-военному – суть проблемы, действующие лица. Учтите, если я согласился на добровольных, так сказать… гм, то есть бесплатных условиях поспособствовать парню, которого собираюсь принять на работу, то это отнюдь не из альтруистских побуждений. Самое большое, на что вы можете рассчитывать – это на мое любопытство. В следующий раз придете за нескромные деньги. Живенько обрисуйте и полезайте в долгий ящик, шучу, конечно, будете ждать нас с клиенткой в этой комнате – здесь удобное, хотя и немного расшатанное кресло.

Он описал, как мог, «исходные данные» – осень сорок пятого, деревенька Зандерс в местечке Аккерхау, молодой лейтенант Белоярский Семен Борисович, коему Мария Викторовна приходится родной внучкой. Неужели он действительно верит в эту ненаучную фантастику?

– Скажите, профессор, только поймите меня правильно… – он замешкался. – Вы уверены, что должно получиться?

– А как же, – тихо рассмеялся Комиссаров. – Как говорится, сколько людей, столько и самомнений, молодой человек. А если откровенно, – он перестал смеяться, – всегда есть место сомнению и неудачам. Получиться – должно, но получится ли? Вы видите во мне ловкого мошенника, ну что ж, ваше право, – Вадим молчал. – Ваша реакция понятна и заслуживает уважения, – Комиссаров сменил тон на вкрадчивый. – Хотите, верьте, хотите нет, молодой человек, но я по молодости лет был способным учеником врача Бориса Богомыслова, по крайней мере, уважаемый мэтр не раз в этом признавался. Мир загадочен, я бы даже сказал, предельно загадочен. Парапсихология, медитативные состояния, лично я стараюсь избегать подобных понятий, а руководствоваться исключительно фактами и собственным опытом. Переселение испытуемого в личность, связанную с ним генетически, увы, факт непреложный. Человек отключается от эпохи, которую он покинул. Уже логично предположить, что сознание его подключается к тому времени, в которое он приходит. Подтвердить это предположение может только одно: испытуемый в состоянии транса должен сообщить нечто такое, что не может ему быть известно в состоянии вне гипноза. И ведь сообщают же… – гипнотизер самодовольно улыбнулся. – Объяснения нет, имеется только опыт.

– Скажите, а информация получается… только из прошлого?

– Ну вот, вам уже интересно, молодой человек. Спешу обрадовать, информацию можно получать, откуда угодно. В 1985 году мой учитель поместил испытуемого в гипноз, но не стал менять его личность, оставил тем, кем он есть – студентом технического вуза. Он перенес его в будущее – в 2000 год. И тот легко и просто отвечал на вопросы из будущего. О том, что проживает он нынче в городе Калининграде, хотя и проживал пятнадцать лет назад в Москве, о том, что отец скончался в девяносто третьем, описал двух своих очаровательных детишек, назвал их имена, даты рождения, род своей деятельности. По окончании опыта он ничего об этом, разумеется, не помнил. Однако достоверность информации, кою студент получал из будущего, по прошествии времен самым чудодейственным образом подтвердилась. Итак, наберитесь терпения, молодой человек. Можете поспать, если хотите. И ради всего святого, не вмешивайтесь в мою работу…

Но он не мог не вмешиваться. В наглухо зашторенной комнате ощущался сильный сквозняк. Подмигивал ночник над продавленным креслом. В квартире за закрытыми дверьми царила полная тишина. Текли минуты. Он вертелся, как на иголках, размышлял о нелепостях подлунного мира. Имеет ли невероятное очевидное объяснение? Поднялся, поскрипывая половицами, на ощупь добрался до кухни, где вряд ли в обозримом прошлом что-то готовили, попил из ладошек хлористой водички – искать посуду не было ни желания, ни света. На цыпочках вернулся к креслу, еще посидел, поднялся, отправился исследовать квартиру на предмет непознанного. Прошел в смежную комнату, надышался пылью, яростно тер нос, чтобы не чихнуть. Подкрался к комнате, за которой происходило «таинство», потрогал дверь – добротное дерево, закрывается без зазора, гасит звуки. Робея, как пятиклассник, собравшийся стырить классный журнал, он потянул дверную ручку – на миллиметр, еще на один. Всунул нос в густой, как вата, полумрак. В этой комнате не горел даже ночник. Из угла, где очерчивались контуры тахты, доносилось приглушенное бормотание. Тень склонилась над лежащей девушкой. Она о чем-то повествовала – хрипло, как-то придушенно, проглатывая слова и целые фразы. Вадим не слышал ничего: звуки расползались по пыльному пространству. Он сделал дверь пошире, втиснулся в невероятно узкую, но очень длинную комнату, вытянул шею. Стал подкрадываться. Голос девушки делался резче, отчетливее.

– От полка уцелело не больше двухсот человек… Из живых сформировали роту автоматчиков, которую влили в состав 116-й стрелковой дивизии… Там мы все и познакомились – не так уж много офицеров выжило…

Речь Марии вдруг прервалась, она сипло задышала – видимо, впилась ногтями в диванную набивку: заныли ржавые пружины. Скрипнул стул под сидящим человеком. Он вскинул голову, рассерженно зашипел:

– Послушайте, вы, русского языка не понимающий, уходите, я же говорил, вам не стоит здесь находиться…

Вадим уперся в буквально осязаемую, хотя и невидимую преграду. В горле перехватило, он попятился.

– Простите, маэстро, ради Бога простите…

Он снова сидел в кресле, обливаясь потом. Испарина долго не могла просохнуть. Щеки горели от стыда. Он слышал, как Мария произнесла нецензурное слово, прежде чем он закрыл дверь. Мария ли его произнесла? Или Семен Борисович Белоярский, молодой офицер победоносной Советской армии?..

Похоже, он уснул – во всяком случае воцарение над душой профессора Комиссарова состоялось внезапно и только поддало темпа процессу саморазрушения.

– Вот так-то лучше, молодой человек, – проворчало светило. – Несколько минут сна еще никому не вредили.

– Не сплю пока, – машинально отозвался Вадим, вытрясая артобстрел из головы.

– Но уже храпите, – усмехнулся Комиссаров. Он уселся в соседнее кресло, запрокинул голову. В мареве тусклого света его лицо сделалось совсем одрябшим, одутловатым, под глазами набухли безобразные мешки. Несколько минут он сидел неподвижно, наслаждаясь покоем.

– Как Мария? – тихо спросил Вадим.

– В норме, – кивнул профессор. – Она уснула. Пусть немного поспит, не будем ее беспокоить. Девушка устала.

– Вы тоже плохо выглядите, – заметил Вадим. – Вы что там, своими экзерсисами случайно вызвали Дьявола?

Профессор усмехнулся.

– Обошлось. В своих, как вы выразились, экзерсисах я никогда не практикую латынь. По той простой причине, что забыл ее еще в мединституте. А без латыни Дьявол невозможен…

«Как святой Владимир без креста, – подумал Вадим. – И Киев без Подола».

– И что вам удалось вытянуть из бедной девушки, профессор? Как насчет темного прошлого, которое имеется у всякого светлого будущего?

– Способности человека безграничны, – патетично развел руками Комиссаров. – В отличие от его возможностей. Шутка, – пояснил он, увидев, что Вадим беспокойно шевельнулся. – Беседа с господином Белоярским, упокой Господь его заслуженную душу, будем считать, состоялась. Вы готовы внимательно слушать, молодой человек? Могу добавить к потраченному на вас времени еще полчаса.

Марию разбудили через сорок минут – когда профессор выдохся и выразительно сложил руки крестом. Несколько минут она смотрела в потолок, морщила лоб, пытаясь что-то вспомнить, недоуменно уставилась на профессора, потом на Вадима.

– И это всё? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Поднимайтесь, больная, пора укладываться спать, – пошутил Комиссаров. – Вы были неподражаемы, честное слово.

– Не помню ничего, ей-богу…

– Так и должно быть, – успокоил профессор. – Сейчас вы милая привлекательная девушка двадцать первого века. Зачем вам чужие воспоминания? Жизнь и без того неоднозначна. Давайте, милочка, поднимайтесь, будем надеяться, что кавалер поможет вам добраться до дома.

– А ничего в дальнейшем?.. – Вадим сделал многозначительную паузу.

– О, нет, что вы, – снисходительно улыбнулся Комиссаров. – Это был всего лишь легкий гипноз, включая элементы специальной методики. Никакого проникновения в психику, лекарственных препаратов. Позвоните мне денька через два, молодой человек, – Комиссаров порылся в пухлом портмоне, извлек цветастую визитку, – уверен, что с Марией Викторовной все будет в порядке, но, тем не менее… позвоните.

– Спасибо вам, – поблагодарил Вадим.

Мария не стала возмущаться, когда он сел за руль смешного автомобильчика. Обошла машину, угнездилась на пассажирском сидении, посмотрела на него долго и флегматично.

– Вы умеете водить машину, Вадим?

– Водил когда-то, – признался он. – Правда, прав нет. Но ничего, давайте молиться за чуткий сон инспекторов ГИБДД. Доедем, не волнуйтесь, должно же хоть в чем-то повезти.

Она молчала всю дорогу, размышляя над его последними словами. Он тоже не драл глотку, вел машину с разрешенной скоростью, сжав губы, по ночному мегаполису, по освещенному фонарями шоссе. Свернув с трассы, мысленно перекрестился, поддал газу. Несколько минут они стояли перед раскрытыми воротами, слушали, как под забором трудится сверчок. Гвоздики, раздавленные колесами, свидетельствовали о недавних похоронах. На первом этаже особняка проглядывал свет сквозь марлевые занавески – Зоя еще не улеглась.

– Спасибо вам, Вадим, доставили, – прошептала Мария, тяжело вздохнула и положила руку на его побелевшие от напряжения костяшки, сжимающие руль. Ее рука была прохладной и немного дрожала. – Хотите войти в дом?

– Хочу, – чувствуя, как краснеют уши, признался Вадим. – И не только войти, но и остаться.

В ее запавших глазах появилось что-то живое. Но быстро прошло. Еще, мол, один специалист по женщинам, порочащим связям и другим болезням.

– Входите…

Он отпустил педаль тормоза, медленно въехал на территорию. «Умные» ворота плавно закрылись.

– Спокойной ночи, – сказал Вадим, освобождаясь от ремня безопасности. – Не самое лучшее предложение с моей стороны, Маша, согласитесь. Вы похоронили деда, жутко устали, да и настроение, видно, ни к черту. Зоенька, опять же, в доме. Я приеду к вам завтра утром, в десять, договорились? А вы хорошенько выспитесь, придете в себя…

– Вы не так уж не правы, – она благодарно, хотя и с некоторым сожалением, улыбнулась. – Сил нет, последние мозги вытекают, ухожу в спящий режим… Но как вы доберетесь до города?

– Доберусь, не думайте об этом, – он обошел машину, помог женщине выйти. На крыльце появилась Зоя в испачканном переднике, с интересом посмотрела на прибывших, приветливо кивнула Вадиму.

– Спокойной ночи, – он галантно раскланялся.

– Подождите, – женщина нахмурилась, закусила губу. – Вадим, вы ничего не хотите сказать?

– Хочу… – он врал, страшно не хотелось учинять эту долгую, никому не нужную в час ночи беседу. – Но не буду. Идите спать, Маша. Вы все равно ничего не помните из того, что рассказали под гипнозом Комиссарову. А я не хочу вас сейчас напрягать. Поздновато, знаете ли. Утром поговорим.

– В моей голове витают разрозненные сцены… – она отрешенно смотрела в черное пространство. – Я вижу фрагменты какого-то средневекового замка, люди в военной форме, небо полосуют разряды молний… Что это было, Вадим?

Непроизвольно сжалось сердце.

– Спокойной ночи, Маша, – повторил он, коснулся ее руки и решительно направился к калитке. – Заприте за мной.

Черная «Теана» домчала его до города за двадцать минут. Такое ощущение, что водитель полчаса назад угнал эту машину и теперь стремится убраться на ней как можно дальше. Он вышел за пару кварталов до Ромкиного дома, сунул водителю купюру – тот не глянул на достоинство, буркнул «угу» и растворился в примыкающих к проспекту закоулках. Телефон безнадежно разрядился. «Где мой дом? – уныло размышлял Вадям, шагая по безлюдной улице. – Дом человека, очевидно, там, где лежит зарядное устройство его мобильника».

Ромка Переведенцев сладко спал. Махнул рукой в качестве приветствия, побрел досыпать, придерживая спадающие трико.

– Падай на кухне, не до тебя, в семь утра выхожу на работу…

Он снова спал по диагонали. Крохотную кухню насыщали не самые изысканные ароматы. Сон не шел. Он лежал, гладил разлегшегося у него на груди котенка, таращился во взывающий к ремонту потолок, восстанавливал в памяти рассказ профессора Комиссарова. Поверить в то, что произошло, было невозможно, но где тогда разумное объяснение? Не мог Комиссаров выдумать эту историю. Слишком сложно – ради постороннего парня городить весь этот огород. Он прилежно транслировал то, что услышал от Марии. А Мария – то, что услышала от своего деда… Так ли? Мария в этот драматический час и БЫЛА собственным дедом, ибо никак не могла знать о том, что из нее изливалось…

«Не надо удивляться и пытаться осмыслить, молодой человек, – убеждал профессор. – Примите как данность. Это есть. Когда-нибудь наука объяснит, а нам с вами не стоит ломать голову».

Клиентка, по его словам, попалась беспроблемная. Он не стал расписывать Вадиму алгоритм – каким образом поместил испытуемую в личность Семена Борисовича Белоярского – молодого советского офицера. У каждого факира свои секреты. Устами собственной внучки Семен Борисович повествовал о своей интересной жизни. Родом из Сибири – в 41-м году одаренный семнадцатилетний юноша, блестяще владеющий кистью, приехал в Москву учиться живописи в одном из столичных ВУЗов. Из Москвы и отправился в сорок третьем году – нет, не в действующую армию, на лейтенантские курсы под Подольск. Получил взвод, принимал участие в форсировании Днепра, штурмовал Европу с 1-м Белорусским фронтом. Дважды ранен, особо отличился в Бессарабии, удержав стратегическую сопку от озверевших от отчаяния, прущих в контратаку фрицев, обзавелся звездочками капитана. Едва не попался под горячую руку маршала Жукова, разносящего «стрелочников» за громадные потери под венгерским Балатоном, потерял звездочку. Штурм Берлина, где группа автоматчиков оторвалась от своих, попав под огонь сопляка из «Гитлерюгенд» с фаустпатроном. И группа пробивалась к центру с солдатами Рокоссовского, не имеющего привычки, в отличие от Жукова, расстреливать своих, чтобы чужие боялись…

Всё это было безумно интересно, но плохо соотносилось с предметом поиска. 116 стрелковая дивизия была расквартирована в Берлине. Солдаты жили в чудом уцелевших от бомбежки казармах на Кайзерштрассе. Отлов мародеров, вялые перестрелки с какими-то призраками, периодически возникающими из подземелий. Август сорок пятого – третий батальон второго полка вывозят из Берлина в южном направлении. Местечко Аккерхау – говоря по-русски, небольшой уезд, где имеется разбомбленный в щепки союзниками сталеплавильный завод и несколько металлообрабатывающих предприятий разной степени разбитости. Две роты встают гарнизоном, третья дислоцируется в деревеньке Зандерс, где местность абсолютно глухая, а из стратегических объектов – только чудом сохранившееся шоссе из Франкфурта на Потсдам. Караульная служба, запугивание местных жителей, патрулирование болот, исторгающих временами совершенно безумных призраков со «Шмайсерами»…

«Семен Борисович, – вежливо прервал Комиссаров. – Это конец августа?» – «Да, это конец августа сорок пятого года» – подтвердил «Семен Борисович». – «Давайте вспомним сентябрь. Скажем, первую декаду». Не происходило в первую декаду ничего значительного. В перестрелке с отмороженными эсэсовцами, пытающимися прорваться на запад к союзникам, ранены трое бойцов, Фимка Урбанович из первого взвода метко швырнул гранату, прибив стрелка, уже собравшегося нашпиговать свинцом Белоярского. А в целом, скука смертная. Вечерами делать нечего, с девчонками в деревне полная засада – несколько штук, и у тех ни рожи, ни кожи, немчура, одним словом, к русским местные относятся настороженно, если не сказать, враждебно, в открытую не протестуют, но терпеливо ждут, пока солдаты уберутся из деревни. Но приказа нет, подразделение тащит службу, изнывая от безделья. Сходятся командиры взводов, общаются вечерами в свободное от службы время, попивая хреновый шнапс, мечтают о том, как уйдут на гражданку, строят планы на будущее. Компания подходящая: молодые лейтенанты Урбанович, Толька Басардин, Семен Белоярский. Всем троим слегка за двадцать, интеллигентны, начитаны, наивны, но у всех за плечами боевой опыт. Белоярский и Урбанович родом из Сибири, Басардина призвали с Урала. Ребята талантливые. Белоярский прекрасно рисует, обладает превосходной зрительной памятью, возит с собой в планшете стопку собственных эскизов и рисунков – там всё: разрушенный Берлин, мертвые тела, устилающие подступы к Рейхстагу, исступленный Жуков, расстрел связистов, не успевших подсуетиться со связью к моменту прибытия «легендарного» и «обожаемого солдатами» маршала. Он рисует в любую свободную минуту… Урбанович – прирожденный артист, паяц и мим, мечтает работать в театре, снимать кино, обзавелся трофейной кинокамерой, в часы досуга самозабвенно стрекочет, чем неизменно настораживает вездесущих работяг из СМЕРШа… У Толяна Басардина идеальный слух, музыка буквально льется из него, может и на гармошке, и на пианино, и на экзотичной флейте. Добыл у немцев разбитую гитару, натянул струны от мандолины, терзает товарищей своим музицированием… «Вторая декада сентября, – терпеливо гнул Комиссаров. – Возьмем, к примеру, двенадцатое число». Нет, не было в этот день ничего экстраординарного. У рядового Костюшина началась гангрена – поранил колено в процессе патрулирования, отправлен в госпиталь на попутном «Студебеккере». Тринадцатое число: прошла колонна с плененными фрицами, от души повеселились. Четырнадцатое сентября…

А вот с этого момента начиналось что-то интересное. Маша тяжело задышала, пот залил закрытые глаза. Пальцы стали рвать обивку тахты. Определились с датой, – сообразил Комиссаров. Пришлось вести себя еще тактичнее, не лезть напролом с наводящими вопросами. Он зашел издалека: как выспались, Семен Борисович, не утомила ли нелегкая служба?.. Но тут Марию прорвало. Неконтролируемый поток сознания, в котором Комиссарову пришлось выискивать самое главное. Своего рода парейдолия, предрасположенность мозга к вычленению из хаоса тех звуков или образов, которые похожи на нечто осмысленное… Тоска по родине превращается в нечто подавляющее. Им ничего не известно о репрессиях, о голоде… Офицеры сидят в своем домике, зверея от безделья. Бутылку шнапса уже усидели, бесит буквально все: сырость, холод, надоевшие лица, угрюмая немчура, которую, согласно какому-то там приказу, и пальцем тронуть не моги. Нелюдимая болотистая местность, осенняя безнадега, старинный рыцарский замок на холме, вид из окна на который ввергает в депрессию. Известие из уст командира роты, капитана Дягилева, что им сидеть в этой дыре до ноябрьских праздников… Хлещет дождь, молнии лупят в чисто поле, капитан Дягилев нахрюкался до поросячьего визга, дрыхнет на чердаке, окучив свою «брюхоногую» фрау Матильду – веселую вдову гауптмана вермахта, которая бегает к нему каждый вечер, невзирая на дружное осуждение односельчан. Офицеры слоняются из угла в угол, гадая, на ком бы выместить свою злость. Водка уже не лезет. Начальство далеко. Поток сознания убыстряется, воспоминания льются рекой. Замок Валленхайм, что стоит на горе за болотами – гнусное убогое местечко. В его окрестностях – деревенское кладбище, смертельно опасные топи. Капитан Дягилев усиленно рекомендует туда не ходить, дескать, местность, знаменитая своей дурной славой (нашептала ему в горячечном бреду Матильда, а он, суеверный, и поверил…), и вообще на те края «юрисдикция» караульной роты не распространяется. В замке проживает одинокий старый барон, имеющий репутацию Дракулы, с местными жителями не общается, да и к нему почти никто не ходит. Демоническая личность с проблемами психики. Вроде есть у него какой-то слуга, который и обеспечивает сносное существование. Под выселение не попал, ставить солдат в замок на постой советское командование почему-то остереглось… В общем, подпив, офицеры расквартированного в Аккерхау подразделения решают исправить ошибку предшественников. Один из местных мельников намекнул товарищу по работе, что в замке, якобы, могут отсиживаться переодетые эсэсовцы. А у товарища эсэсовцы семью отправили в концлагерь, сам он иногда оказывал услуги сопротивлению, ну, и сбегал со своими опасениями к сотруднику СМЕРШа. Слабо верится, но сигнал, как ни крути, нуждается в проверке. «На посошок, товарищи офицеры?» – разливает по последней старший лейтенант Басардин. Белоярский ухмыляется. «Давно пора разворошить это дьявольское гнездо», – убежден Урбанович. Офицеры смыкают стаканы. Повествование делается сумбурным, что логично и объяснимо – водка бурлит в голове, воспоминания рвутся, как клочки гнилой ветоши. Помимо прочего, Семен Борисович страшно волнуется. Трофейный «Мерседес» с тентом, отделение солдат и офицеры грузятся в кузов, машина прыгает по болотам, которые прорезает безбожно петляющая грунтовая дорога. Уже темнеет, дождь хлещет порывами, рваные тучи, небосвод плюется молниями… К машине! – орут пьяные офицеры, подбадривая бравым видом друг дружку. Им уже не по себе. Дальше не проехать – за разбитыми воротами дорога превращается в заросшую чертополохом вереницу колдобин. Замок совсем рядом, замшелые стены, покосившаяся башня в форме шахматной ладьи. Стены заросли травой, зияют провалами. Карниз над крыльцом пересекает угрожающая трещина. В «бельэтаже» мерцает красноватый свет. Советские военнослужащие, клацая затворами, рваной цепью движутся к замку. Хватают какого-то замухрышку, кричащего, что он слуга, ни в чем не повинен перед советскими властями. «Сержант Бахметьев! – рычит Белоярский. – Отправьте людей в подвалы и на первый этаж!» Автоматчики, подгоняемые грозным рыком сержанта, рассредоточиваются по нижним помещениям. Трое офицеров, светя фонарями, топают на второй этаж по расшатанной лестнице …

Видно, в замке Валленхайм действительно проживало исчадие ада. Темп речи рассказчицы убыстряется, она глотает слова, липкий пот заливает подушку. Офицерам было страшно. Но советские офицеры не привыкли отступать. Пока солдаты роются в подвалах, отыскивая эфемерных эсэсовцев, наверху происходит жутковатая сцена. Хозяин замка приведен в ярость нежданным вторжением. Трудно сказать, кто это такой – демон или просто грозного вида сумасшедший, обладающий определенными проницательными способностями. Престарелый обедневший землевладелец. Если и не сверхъестественное существо, то умеет ловко нагнетать жуть. Огромный пыльный зал, озаренный мерцанием свечей (электричество заботливые «оккупанты» давно отключили), бархатные кумачовые портьеры, выцветшие картины на стенах, беспокойно потрескивает камин. Долговязый старец посреди этого великолепия – закутан в дырявый плащ, на ногах стоптанные ботинки, седые волосы пучками. Он разгневан, стоит в проходе, в глазах беснуются молнии. Офицеры замирают – имеется в облике старца что-то зловещее, ввергающее в ступор, пальцы скорчены на спусковых крючках пистолетов ТТ. Он смеется демоническим смехом, наслаждаясь страхом незваных гостей, начинает говорить хриплым отрывистым голосом. Выясняется, что нищий землевладелец, помимо гипнотических способностей, сносно владеет русским языком. Он произносит что-то угрожающее, Семен Борисович уже не помнит конкретных слов, но помнит, как кипят мозги. И вновь переживает эту «благодать»… Офицеры не могут пошевелиться, но шевелятся волосы на голове. Какого черта они сюда приперлись? Пили бы свою водку, нормально бы выспались… Но вдруг морщинистое лицо старца меняется, он меняет позу, начинает с интересом разглядывать посетителей, вникая в сущность каждого. Он не только гипнотизер, но и чуткий прорицатель. Он вникает в их личности, видит прошлое, настоящее, будущее. А какое будущее у простого советского человека? Он проницает их таланты, способности и, в принципе, понимает, что движет этими молодыми ребятами, чья страна разрушена, отброшена в развитии, народ прорежен, потрепан, озлоблен, ведом непонятно кем. Ему становится жалко этих вчерашних пацанов. Один прекрасно рисует, у другого расположение к музыке, третьего ждут театральные подмостки, слава великого режиссера, почет, богатство. Но что они добьются на этой горем проклятой территории в одну шестую часть суши? Впрочем, если постараться…

Напряжение слабеет. Старец каменно молчит, но жажда сплющить в блин чужаков уже тускнеет. Офицеры переводят дыхание. Басардин поднимает ТТ, но не решается стрелять. Трудно выстрелить в безоружного человека. Старец снисходительно смотрит на Басардина, пряча усмешку. Он начинает говорить резким скрипучим голосом. Добро пожаловать, молодые люди в смиренную обитель нищего барона фон Ледендорфа… Немного ехидства, немного манерной деликатности, за которыми сквозят презрение и жалость. Он спрашивает, то ли в шутку, то ли всерьез, хотят ли дорогие гости прожить долгую и счастливую жизнь. Раскрыть свои способности, добиться полной реализации своих замыслов, обрести славу, положение в обществе, заработать много денег, не прибегая к подлости, шантажу, преступной деятельности, а через шестьдесят лет ОТДАТЬ все нажитое – разом, по доброй воле, без истерик и сопротивления?..

Со стороны история представляется чем-то клиническим, но для тех, кто в ней участвует, под прицельным оком гипнотизера, в объятиях жутковатой ауры…

«Кому отдать?» – тупо спрашивает Белоярский.

«Мне», – лаконично отвечает нищий барон.

«Душу, что ли, продать?» – натянуто хихикает Урбанович, у которого лицо блестит от жирного пота.

«Если позволите, – учтиво отзывается фон Ледендорф. – Решайте сами. У вас богатое будущее, господа. Я вижу вас насквозь. Вы можете добиться невиданных успехов в советском государстве. И даже… когда оно развалится – а оно развалится, правда, нескоро – вам это вовсе не повредит».

Офицеры недоуменно переглядываются. Совсем сдурел старик? Может, лучше пристрелить его? Но почему не поднимается рука?

«А давай, – сглотнув, произносит Басардин. – Сыграем».

Действительно, кого волнует в двадцать лет, что будет через шестьдесят?

Жар в голове зашкаливает.

«Минуточку, уважаемый, – шепчет Урбанович. – Если у нас блестящее будущее, то какого черта мы должны вам все отдавать?»

Барон хохочет – вспыхивает огонь в камине, пожирает трухлявую растопку, дрожит и колышется пламя свечей. Не видать им светлого будущего, как своих ушей, без недремлющего контролирующего ока… Закончился спектакль довольно быстро. Провал в памяти, офицеры уже во дворе, торопливо скликают солдат, заводится грузовик. Только утром, с жесточайшего похмелья возвращается к ним способность критически мыслить. «А что это было, парни?» – недоуменно чешет вихрастый затылок Толька Басардин. «Давайте вернемся, уточним», – неуверенно предлагает Урбанович. «Черта с два, товарищи офицеры, – возражает Белоярский. – Предлагаю похмелиться и быстрее обо всем забыть. Мы имели дело с обычным сумасшедшим, неужели не ясно? Напустил на нас жути, немчура хренов, а мы пошли у него на поводу». – «М-да уж, – пристыженно бормочет Басардин. – Никаких договоров, подтверждающих нашу сделку с Сатаной, мы точно не подписывали. Но согласитесь, пацаны, что-то в этом есть? Страшно ведь было до колик…»

Служба продолжается. Досадный инцидент со старым бароном вымывается из памяти, через три недели из Берлина прибывает замена караульной роте, одуревших от безделья солдат увозят во Франкфурт-на-Одере, где еще на месяц их вливают в службу обеспечения железнодорожных перевозок – охрана и досмотр вывозимых в Союз грузов (если груз не курируется, разумеется, другими службами). А уже в ноябре роту грузят на паровоз, двое суток в теплушках, здравствуй, самая лучшая на свете социалистическая родина…

– Долгожданная демобилизация, мирная жизнь, – закончил повествование профессор Комиссаров. – Трое участников драмы решительно расстаются с вооруженными силами, окунаются в мирную жизнь. Басардин поступает в консерваторию, Урбанович – на режиссерский факультет театрального института, Белоярский возвращается в заснеженную Сибирь, устраивается художником в областную газету, вечерами посещает занятия в творческой мастерской живописца Ясенева. Каждый из друзей идет по жизни своим путем, иногда они встречаются…

– Минутку, профессор, – перебил Вадим. – Каких заоблачных вершин достигли эти трое, мне примерно известно. Маститый режиссер, модный живописец, выдающийся музыкант современности. Поправьте, если я в чем-то не прав. Трое талантливых парней продали душу Дьяволу, после чего их таланты расцвели махровым цветом, они прожили долгую счастливую жизнь, реализовав в этом мире все, что могли реализовать, но вот прошли годы, настала пора платить по счетам…

– Звучит, конечно, дико, – загадочно улыбнулся Комиссаров. – Но вы же не будете отрицать, что имело место практически невероятное. Жизнь удалась – это мало сказано. Все трое живут долго и плодотворно. Спадов нет, исключительно взлеты. Восемьдесят с лишним лет – никаких проблем со здоровьем, все трое занимают завидное положение в обществе, процветают, можно сказать… Но я с вами абсолютно согласен, молодой человек, – сменил тон Комиссаров. – Чудес на свете не счесть, но души Дьяволу не продаются со времен Фауста. А вот имущество… Поэтому можно допустить, что мы имеем дело с грандиозной мистификацией. В свете означенных мыслей я и поменял условия опыта. Мария Викторовна немного передохнула, и я поместил ее в шкуру того же деда, но уже в бытность последнего не молодым офицером Советской армии, а… – Комиссаров зачем-то посмотрел на часы, пощелкал отточенным мизинцем по миниатюрным клавишам, – несколько дней назад, за пару суток до его трагической гибели.

– Вот как? – насторожился Вадим. – Занятно, профессор. И какие новости?

– Никаких, – картинно вздохнул Комиссаров. – Сознание закрыто, отдельные проблески, старик, по всей видимости, находился в одиночестве у себя дома и пытался успокоить страх. Он чувствовал приближение смерти. Но переживал он не только за себя – за родственников, за собственное наследие, которое могут растащить по миру, за то, что создавал долгие годы – несколько музеев в небольших сибирских городах, школу художественного мастерства в нашем городе. За несколько дней до рассматриваемого исторического момента он перевел все свои сбережения, хранящиеся в нескольких банках – в том числе и в валюте – на некий закрытый счет… Судя по отдельным репликам, делал такое не только он. Избавлялся от имущества и Урбанович – продал дорогой особняк на Мочищенском шоссе, судьба вырученной суммы неизвестна, но счет в ВТБ он закрыл…

– То есть Дьявол сообщил свои счета, на которые они могут переводить деньги. Отступные, так сказать… – задумчиво пробормотал Вадим.

– Не отступные, – возразил Комиссаров. – Дьявол, или кто он там, забирает ВСЁ…

Он уснул перед рассветом, а, пробудившись, понял, что придется раскошелиться на такси. «Ясновидение» не беспокоило, но тревога росла. Он вышел на шоссе, не добравшись до поселка. Решил пройтись, все равно опоздал. Неплохо в солнечное утро прогуляться по цветущему краю, где обитают сплошные гедонисты (едва ли знающие о таком слове). Чугунная голова, алкоголь перед сном, странные события последней ночи объединились в массированную атаку, неодолимо гнетущую к земле. Три часа сна с этой атакой не справились. Спасти мог только воздух. Да слабая надежда, что Мария Викторовна подаст на завтрак не только хлеб насущный.

Он брел какими-то окольными путями. Осваивал переулки, попил из колодца. По «парадной» Приморской добрался до особняка. Калитка была не заперта (значит, прибыл кто-то из прислуги), собак не держали. Держа наготове пару добрых фраз для услаждения ушей Марии Викторовны, он прошел через ворота, поднялся на крыльцо, постучал. Долго ждал. Толкнул дверь – она поддалась. Показался обставленный «аванзал» – покрупнее квартиры Вадима и еще двух аналогичных.

– Anybody home? – поинтересовался он.

Никого. Он послушал тишину, отступил – заглянул в сад. И там никого. И тоже тишина (но немного другая). Он вернулся к двери.

– Есть кто?

Если кто-то был, то хитро помалкивал. «Тяжелая ночь была, спит еще», – догадался Вадим и вошел в дом. А как же прислуга?

Последняя, надо признаться, присутствовала. Пампушка Зоя лежала на полу, вывернув ноги. Вокруг нее было очень много крови…

Он склонился над несчастной. Изучил глаза новорожденного олененка – страдающие, умоляющие не убивать. Девушку били ножом – нанесли несколько ударов, пока не умерла. Кровь еще не свернулась, сочилась тонкой струйкой, превращая свежевыстиранный фартук в какую-то кумачовую агитку. Он коснулся вывернутой шеи: теплая. Не тридцать шесть и шесть, но и не лёд. Комнатная. Не так давно убивали. Как раз к его прибытию…

Лучшего оружия, чем клюшка для гольфа, в прихожей не нашлось. Он сжал ее обеими руками, как саблю, готовый калечить любого, на цыпочках прошелся по дому. Сдержанная роскошь уже не впечатляла. Резные панели, сверкающий паркет, колонны с «виноградными» капителями. Хоть яранга с оленьими рогами, лохматые лошади и люди в войлочных шапках… На втором этаже, за перегородкой, отделяющей мастерскую от спальной зоны – истекшая кровью Мария Викторовна в мешковатой сорочке. Излюбленная поза – ноги поджаты к коленям, руки между ног, в глазах вселенская мука. Кровавый след тянулся от тахты, заваленной бумагами: ползла из последних сил. До нападения, очевидно, и сидела на тахте – то ли поднялась, то ли так и не ложилась…

Застарелый хондроз напомнил о себе, впился зубами в пятый от шеи позвонок, заработал на кручение. Сжав зубы, он медленно опустился на колени. Вдруг живая? Бережно перевернул на спину, измазался кровью. Не живая. Целый мир ухнул в пропасть, с делами и заботами, творческими планами, большой скорбью…

Он заставил голову работать. Совпадение, что он опоздал буквально на полчаса, или кем-то задумано? И что за сволоту послали убивать? Почему такая жестокость?

Завизжали тормоза: автомобиль подъехал к крыльцу! Как лопатой по загривку! Он подпрыгнул к окну, отогнул штору.

Подъехали две машины, «УАЗик» и «жигуленок». Обе окрашены характерно, и слово общее на бортах: «милиция». Не самое успокаивающее, скажем, слово…

«Жигуленок» припарковался под акацией, а из «УАЗика» уже вылупились два типа в кокардах и дружно потопали на участок.

Один при этом расстегивал кобуру, а другой и так был здоровяк, и рожу имел нахальную, и кулаки настораживающие.

Слишком быстро шли. К чему бы это?

«Подставили! – мелькнуло в голове. – Но какого черта? Он же не убийца!»

Хотя кто его разберет. Блюдо-то готово: две дамы (в собственном соку) и подозрительная перчинка – из другого блюда. Бледная, похожая (чего там) на маньяка и почему-то в кровавой рубашке. И, главное, НЕ ПРОФЕССИОНАЛ – бил ножом, неумело, впопыхах…

На принятие решения – секунды. Поактивнее, пожалуйста. Два варианта – выйти навстречу закону или убежать. Один умный, один глупый. Вот только какой из них умный, а какой глупый?

Последнее победило. Откуда доблестные менты? От сырости? Кто их вызвал? Это не случайный визит – они уверенно топают в дом.

Он бросился на южную сторону – туда, где всегда светит солнце. Крепкая яблонька за правой фрамугой. Под яблонькой розовые клумбы, грядки, нарциссы, тюльпаны вот-вот зацветут… Он распахнул окно. Двое в кокардах уже в доме, уже споткнулись о мертвую Зоеньку, рожают мысль – одну на двоих… Он взгромоздился на подоконник, прикинул кривую падения и прыгнул. Ветка оказалась неудачной: обломилась, едва он повис на ней. Но умыться красными соплями не пришлось: пока летел, пыхтя, ухватился за другую, помощнее. Резанул рубашку об сучок, ободрал ребра и в итоге оказался на земле – в самой гуще какой-то дозревающей икебаны. На четвереньках подался в кусты – подальше от дома. Не найдут его милиционеры. Первым делом они облазят особняк, а потом придут в сад. Или не придут. Вызовут криминалистов по рации и сядут загорать на солнышке…

Он махнул через ограду между участками (ограда высокая, ни напряжения, ни собак, ни вышек с охраной), окопался в малине. В здешней громадине, похоже, не жили. Возвели на совесть, с манерами, а толку? – фундамент зарастал бурьяном, стены – мхом. Сад производил впечатление дикого. Но уйти через парадные ворота он не смог. Снаружи какие-то личности в серых жилетах на голые пупки ковырялись в колодце. Не слепые же они, чтобы не узреть выходящего с необитаемой территории мужика. Он полез дальше – на параллельный участок, и понесся быстрее кенийского спринтера – от гигантского волкодава, идеального устройства для изгнания с огородов мелких бесов. Трепеща от ужаса, взлетел на ограду (кошмарные челюсти впились в подошву, но он выдернул ногу), свалился к очередным соседям. Их участок выходил в переулок. Он прокрался по периметру – мимо кирпичных подсобок, мимо прачечной с площадкой для сушки белья. К дому не пошел – серебристый «галлопер» под крыльцом не вызывал никакого доверия. Стянул с веревки непросохшую футболку 59-го размера, перелез в закоулок.

Добираться до шоссе пришлось лесом – не считаясь с комарами и прочей энцефалитной дрянью. Окровавленную рубашку он зарыл под трухлявым пнем – втоптал ногами в гниющую массу, сверху завалил травой. Долго сидел на поваленной березе, насыщая воздух никотином. К половине двенадцатого добрел до заправки, где поймал такси до Речного вокзала. Четыре остановки на троллейбусе. Он забрался в недорогое кафе на Советской, заказал гляссе с «мошенником» и два часа просидел, таращась в окно. Когда истекли все сроки приличия, а кофеин уже не лез, покинул уютное заведение. Окончательно, видать, рассорился с головой, если навязчивая мысль: почему я не могу, в конце концов, зайти домой и переодеться? – стала доминантой.

К родному кварталу он подходил по спирали, с колотящимся сердцем. Дважды обошел вокруг дома. Но меры безопасности не спасли от неприятностей. Откуда что берется? У родного подъезда Вадима неучтиво взяли за локоток:

– Позвольте побеспокоить? Гордецкий Вадим Сергеевич?

Он обернулся, сделав изумленные глаза. Мелькнула испуганная соседка, выгуливающая племянника.

– Кто вам сказал?

Двое вылезли из углубления между подъездами. Такова уж архитектура. Там кусты, лавочка. Сидели, ждали. Те же рожи, что просматривались из окна мастерской – сморчок с кобурой, щекастый толстяк с пудовыми кулаками. В отдалении еще один – с лицом почти человеческим, но очень ехидным. Пистолет наготове – вне кобуры, погоны старшего лейтенанта блестят на солнышке. С такой ехидной лучше не шутить. «Нарушитель был задержан. Тремя выстрелами. В упор».

– А кто нам сказал? – сморчок поморщил конопатый нос.

– Да он это, он, гусь репчатый, – пробасил шкаф. – Дуру гонит, – и сжал локоть, впившись глубоко в нерв. Рука онемела.

– По какому праву? – возмутился Вадим.

– По юридическому, – отрезал ехидный. – Ты арестован, приятель. За двойное убийство. Не возражаешь?

– Права читать не будем, – хихикнул конопатый. – Перебьешься.

– Жирно будет, – уточнил шкаф. – Куда его, Лексеич? В карету? Или немного попрессуем для затравки? Таких баб замочил, ур-род…

Ехидный задумался.

– В дом его, Баранов. Проверим хату – на предмет улик.

– Точно, – обрадовался конопатый. – У этих маньяков дома – целые лаборатории. Я в кино видел. Враз раскусим поганца.

– Там и отпендюрим, – возбудился шкаф.

– А санкция прокурора у вас есть? – просипел Вадим.

Ехидный рассмеялся. И сразу сделался похожим на лисицу.

– Смешной какой. Давай, Баранов, кантуй товарища. Пряжкин, остаться.

Конопатый обиженно засопел. Времени на протесты не оставалось – служивый потащил Вадима к двери. Из подъезда как раз выходили Прокопенковы – Валя и… Валя – молодожены из одиннадцатой квартиры.

– Ой, – сказала Валя, сделав коровьи глаза.

– Здравствуйте, – прохрипел Вадим. – Как дела молодые?

– Помаленьку, Вадим Сергеевич, – промямлил «just married», явно напуганный обилием мундиров.

– Проходите, граждане, проходите, – заволновался старшой. – Не мешайте работать.

Молодых как ветром сдуло. Такие они нынче – ветреные.

– Прямо, – бухнул Баранов, вталкивая задержанного в мутный предбанник. Локоток не отпускал. Открыл вторую дверь и дал серьезного пинка. Вадим полетел как из орудия – к началу лестничного марша – к старинной батарее из «чугуния» и лампочке в тридцать ватт.

Последняя не горела. Опять какая-то бабка из экономии отрубила. Ей-то без разницы, она и так слепая.

– Вверх, – бросил «поводырь». Он продолжал держаться слева, наступал на пятки, давил на нерв. Вадим нащупал ступень. Другую. Еще четыре метра, и прощай, страна Свободия. Не отвяжутся. Это не бандиты, с которыми можно договориться.

– Батарея здесь, братуха… – просипел Вадим. – Щас башкой как хренакнешься…

Подставлять башку Баранов не хотел. Монолит, а жалко. Он машинально, не сообразив (размер фуражки не показатель), сдвинулся вправо. Бог в помощь. Или сам справится? Вадим ударил локтем – с приличным оттягом. Что собрал, то и вложил – второй попытки не дадут. Кость пробила живое.

– У-у-й-о-о… – сдавленно сообщил Баранов. Второй локоть почуял свободу, Вадим прыгнул на две ступени, схватился за перила и неправильным, но мощным йоко-тоби-гири пробил темень. Удар в грудину отбросил Баранова на ехидного.

– У-у-й-о-о… – повторил шкаф, покрывая старшого, как Чукотка Данию.

– Вперед, Баранов! – грозно завопил ехидный. – Стоять, паскуда!

Достоинства-то сколько в голосе (где взял, неизвестно). Сейчас пальнет, если пушку не посеял… Вадим помчался наверх, на бегу вынимая ключи. Внизу еще матюгались, а он уже бренчал ключами, выбирая нужные. Отметил топот – оклемались. Можно понять, профессиональным самолюбием – да по морде. Он ввалился в прихожую, заперся на засов. Пусть ломают, из ценных вещей только он, Гордецкий… Но отдыхать некогда, приключения только начинались. Он бросился в комнату, выхватив из комода чистую рубашку. Краденую сунул под стопку белья. Побежал к балконной двери. Во входную уже долбились. Он отомкнул шпингалеты, благо балкон выходил на обратную сторону, в тихий дворик, где его акробатические пассажи могли лицезреть лишь старушки из соседнего дома, да догиня Клара – тихая развалина…

На соседнем балконе курил «синяк» дядя Гога – местное недоразумение в тельняшке. Больше всего на свете дядя Гога обожал выпивку. А после выпивки – разговоры о торговом флоте государства, в котором непонятно как отдолбил сорок лет.

Его квартира находилась в соседнем подъезде.

– Привет, – зевнул дядя Гога. Сегодня он был невыпивши. Ужасное состояние. Неестественное, вывернутое, скучное. Дензнаки кончились.

– Привет, – согласился Вадим. – Чудный денёк. Подвинься, дядя Гога.

– Почему? – дядя Гога на всякий случай оторвался от поручня и замялся.

– Зашибу потому что, – он на глаз оценил расстояние. Метра полтора. По земле бы и больше махнул, но то по земле. Он перебрался через перила, встал на край бетонки. Прыгнул, повернулся. Левая нога толчковая: еще в школе физрук Антон Михалыч приговаривал, ставя «отлично»: «Эх, Гордецкий, Гордецкий, да с таким толчком… Поменьше бы баклуш с девицами, портвейна под забором, ходил бы в секцию, развивался физически…»

Пальцы впились в дядигогины перила. Миллион заноз! – ну и ладно. Ноги не поспели за руками, соскользнули, провалились в пустоту. Он бросил вверх колени, зафиксировался на узком выступе. Распрямил спину и, не теряя времени на перекуры, перевалился на балкон.

– Круто, – констатировал дядя Гога. – А надо?

– А то… – Вадим отдышался. – Щас менты прибегут, дядь Гога… Ты это… шебуршать будут – скажешь, что я силой овладел твоим балконом, ага? Ну, бывай, покедова.

Он шмыгнул в раскрытую дверь.

– Эй, альпинист, деньгами не богат? – крикнул с балкона дядя Гога.

Вадим истерично рассмеялся. Ну, серьезно, хоть плачь, хоть хохочи…


Содержание:
 0  Медиум : Александр Варго  1  ГЛАВА ВТОРАЯ : Александр Варго
 2  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Александр Варго  3  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Александр Варго
 4  вы читаете: ГЛАВА ПЯТАЯ : Александр Варго  5  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Александр Варго
 6  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Александр Варго  7  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Александр Варго
 8  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Александр Варго  9  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Александр Варго
 10  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Александр Варго    



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap