Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Александр Варго

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Отдых был чудовищно беспокойным. Кошмарные сны чередовались болезненными просветами. Части черепа кружились по орбитам. Ноги погружались в пахучую жижу, его выдергивали, тащили волоком по ямам и канавам. «УАЗик» с тесным, плохо приспособленным для порядочных людей «кенгурятником» – плюется двуокисью углерода, объезжая рытвины и канавы… Образы меняются по непонятным науке причинам. Скрип кровати, загорается тусклый ночник над картиной неизвестного художника, изобразившего одну из вариаций знаменитой Данаи. Это не Рембрандт ван Рейн, но прописано мастеровито. Формы Данаи максимально приближены к современным эталонам красоты: узкие бедра, отсутствие лишнего мяса. Груди с кулачок. Даная – блондинка. Остальное – по канонам: роскошные бархатные портьеры, изысканные апартаменты дочери аргосского царя Акрисия, запершего дочь в медном дворце, поскольку получено предсказание, что падет он от руки внука; бог Зевс, влюбленный в Данаю, в образе золотого дождя проникает в ее покои, пугая служанку и саму Данаю, у которой на ночь были несколько иные планы… Из-под одеяла выбирается полноватый мужчина в пижаме, находит тапки, медленно уходит, шлепая задниками. Вскоре возвращается, но движется как-то странно: то задом, то передом, что-то объясняя тому, кто следует сзади. Наступает на спущенную штанину, спотыкается, теряет тапок, падает в кресло. Дрожащий силуэт закрывает обзор – человек стоит напротив, на нем приталенная куртка, подробности ускользают. Картинка мельтешит, виден лишь кусочек Данаи, напуганной слепящим ливнем и инстинктивно тянущейся к служанке… Двое, судя по всему, ведут содержательную беседу. Человек в приталенной куртке отодвигается, открывая главный план, появляется собеседник в одном тапке, он по-прежнему сидит в кресле, но руки плетьми свисают с подлокотников, голова клонится на грудь… Яркие солнечные лучи заливают отделанное сосновыми плашками помещение. И снова все неустойчиво, дрожит, сдвигается то влево, то вправо. Молодая женщина в мешковатой ночной сорочке штрихует карандашом белый лист. Она сидит на краю кровати, поза неестественна, женщина напряжена, на коленях канцелярская папка, на папке листок формата А4. Длинные волосы закрывают рисунок. Женщина поднимает бледное лицо с запавшими от переживаний глазами, оно искажается, женщина бросает свои дела, карабкается на кровать, кричит, но звука нет, только видно, как беззвучно открывается рот. Прижимается к стене, царапает ее ногтями. Широкая тень заслоняет «объектив»… Зловещие тучи каскадами плывут над городом. Удаляется, покряхтывая боками, милицейский «УАЗ». Кто-то смотрит ему вслед. Никогда не носил шелковые шарфики под плащом, и плащи никогда не носил, а также позолоченные «ролексы» с подсветкой, на которые, проводив машину, смотрит наблюдатель. На часах без малого половина второго – да, примерно в это время его и прибрали… Картинка растворяется, меняется другой. Серая стена, жилой дом, освещенный отдаленным фонарем. Стальная дверь подъезда. Лиза нагибается, чтобы поднять упавшую «таблетку». Красиво очерчивается девичья фигурка. Она разгибает спину, забирается в сумочку, вынимает телефон, подносит к уху – видно, был звонок. Плохо видно ее лицо, но он уверен, что по ее губам скользит загадочная улыбка. Односложно ответив, убирает телефон, заходит в подъезд, воспользовавшись «таблеткой». Закрывается дверь – всё, абзац, отчаяние, безысходность. Убил бы суку.

Он очнулся в одиночной камере на жестких нарах. С трех сторон его обступали бетонные стены, с четвертой мерцал желтоватый свет, красовалась стальная решетка. Болело ВСЁ. Даже там, где вообще никогда не болело. Обхохочешься. Дежурное отделение милиции. Могло быть хуже. Он поднялся, добрел до решетки, схватился за прутья, чтобы не упасть. Типичный изолятор временного (или какого там?) содержания. Камеры «открытого типа», глубокий коридор, столы, сейф, телефон, компьютер начала девяностых, пара доблестных милиционеров, взращенных на мучных изделиях. Один баловался чаем из алюминиевой кружки в замшевом футляре, второй держал перед собой карманное зеркало и чистил ногтем искривленный зуб. Оба косились в приглушенно работающий телевизор. Ночь, судя по всему, еще не кончилась.

– Странно, – бормотал второй. – Зубные пасты с каждым годом все лучше, а зубы – все хуже.

– Зато с годами их легче чистить, – хрюкнул первый. – А также расчесываться.

Зазвонил телефон. Дежурный снял трубку, представился сержантом Калининым.

– Нет его, – буркнул, выслушав. – Келин в Коми… Как – что случилось?.. Какое сердце? Говорю же вам, он в Коми – в командировке. Да, да, в Воркуте, вчера уехал, командировку выписал на неделю… Бестолковые какие-то, – пожал плечами, вешая трубку. – Какое нам дело до оперов?

– А намедни кипеж в Центральном случился, – зевнул любитель собственного отражения. – Тетка освободилась, в загул ушла, пырнула по пьяни сожителя, царствие ему небесное. А когда пришли ее брать, она сдуру справку об освобождении съела. Зачем, спрашивается?

– Не знаю, – пожал плечами толстый. – В каждой женщине должна быть загадка.

Оба хохотнули, дружно повернулись и уставились на Вадима. Но тот уже отступил в темноту, сел на нары, обхватив голову. На «воле» звякнул стеклянный предмет.

– Пара капель, коллега? Под чаек? Чрезмерное употребление алкоголя… что? Правильно, идет на пользу нашему настроению.

Вадим кое как устроился на нарах, вытянул ноги, закрыл глаза и провалился в дурной сон…

Начинались хождения по мукам. О подробностях задержания «подозреваемого» милиционеры застенчиво умалчивали, но не скрывали своего намерения взгромоздить на Гордецкого хотя бы парочку убийств. К началу рабочего дня явился конвоир, посмотрел свысока. «Шаман, – тоскливо подумал Вадим. – Метко бьет в бубен».

Но вроде повода не было.

– Пройдемте в номера, – строго вымолвил конвойный.

Вадим вздохнул, сползая с нар. Здесь, похоже, развлекались, как умели.

Он готов был выложить все (за исключением итога эксперимента у Комиссарова) и, если надо, за себя постоять. Вспоминай, голова, лихорадочно крутил он извилинами, шагая по сырому коридору, – кому ты рассказал о событиях в местечке Аккерхау шестидесятилетней давности? Никите Румянцеву – раз. Лиза не знала, Ромка Переведенцев не знал. Профессор Комиссаров… Этот знал. Что он сказал перед смертью своему убийце? Хрен его знает. Мог и расколоться. Но в любом случае, при чем здесь милиция?..

Да, действительно, в понедельник его крупно сдали. Аноним сообщил в дежурную часть приметы человека, проникшего в особняк на Приморской улице. Бледноватый субъект в штатском с нервно подрагивающим левым глазом долго рассматривал арестанта, сидящего на прикрученном к полу табурете. Неторопливо разложил бумаги, представился майором Старчоусом, работником следственного отдела Главного управления внутренних дел. Предварительные формальности были соблюдены, майор потер ладошки.

– Итак-с, уважаемый, давайте начнем…

Тупая беседа продолжалась часа три с небольшим перерывом. Допроса с пристрастием пока не было. Арестованный не гнулся под тяжестью неопровержимых улик.

– Признайтесь, вы же были в особняке на Приморской улице? – настаивал майор Старчоус. – Когда подъехали наши работники, вы сбежали. В тот же день вы оказали сопротивление наряду у своего дома. Избили милиционеров, что, в принципе, уже – статья. Опять скрылись. При вторичном задержании вновь оказали сопротивление.

– Да, сопротивление можно инкриминировать, – допускал Вадим. – Но прошу отметить в протоколе – я не был уверен, что имею дело с работниками милиции. Переодеться может любой.

– А также раскрасить соответствующим образом машину, – ухмыльнулся майор.

– Машину я не видел, – выкручивался Вадим. – Майор, у меня не было причин убивать внучку Белоярского. Она мне нравилась, поймите. Вы прослужили в органах много лет, неужели не имели дело с подставами? Да, конечно, вы можете выбить из меня признание. Неделька побоев – я все подпишу. Если устроит такой исход, пожалуйста. Если же вас действительно интересуют обстоятельства гибели видных деятелей искусств Белоярского и Урбановича – а убийства, безусловно, взаимосвязаны – вам следует пойти другим путем.

Майор смотрел на него с нескрываемой иронией.

– Как насчет адвоката, майор? – разозлился Вадим. – Мы живем пока еще в правовом государстве, нет?

– У вас имеется адвокат? – поднял брови майор.

– Несомненно, – не моргнув глазом, соврал Вадим. – Право на телефонный звонок, кажется, тоже не отменили? Могу я совместить свои права и позвонить адвокату?

– Звоните, – иезуитски улыбнулся майор и подтолкнул арестанту отливающий перламутром «Эриксон».

– Спасибо, поблагодарил Вадим. – Вы так любезны. Наверное, хорошо получаете?

Майор смотрел на него с любопытством, словно проводил ответственный эксперимент. Особых надежд Вадим не питал. Набрал Никиту, чтобы убедиться в его дальнейшей недоступности.

Но Румянцев, к полнейшему изумлению, отозвался.

– Добрый день, Никита Андреевич, – умирающим голосом сказал Вадим.

– Не понял, – остолбенел Румянцев. – Это не твой телефон. Это телефон майора Старчоуса из следственного отдела. Слушай, ты, засранец…

– Очень рад, что вы понимаете с полуслова, Никита Андреевич. Да, мне требуются ваши услуги, надеюсь, вы по-прежнему мой адвокат?

– Пошел ты в задницу! – разбушевался Никита. – Попал в историю, выкручивайся сам! А от меня отвяжись, понял?

– Вы совершенно правы, меня задержали по абсолютно вздорному обвинению… Вы очень любезны, Никита Андреевич, я буду так признателен, если вы поспешите…

– Даже не рассчитывай, прохиндей! Всё, точка! – вопил Никита.

– Очень вам благодарен, Никита Андреевич. Привет супруге. Жду.

Удобное меню в телефонах «Эриксон». Майор Старчоус вкрадчиво приблизился к задержанному, но Вадим уже удалил информацию об исходящем звонке.

– Умело, – хмыкнул Старчоус, отбирая телефон. Навис над душой гранитной тяжестью закона. – Кому вы звонили?

– Адвокату, – пожал плечами Вадим. – А в чем проблемы? Он скоро приедет.

В комнате для допросов появился сержант с многозначительно засученными рукавами. Вопросительно глянул на шефа. Майор Старчоус сделал загадочное лицо.

– Минуточку, гражданин майор, – заспешил Вадим. – Я не настаиваю, что буду говорить только в присутствии своего адвоката. Давайте еще раз попробуем. От яйца, так сказать. Может, воздержимся при посторонних?

Милиционеры молча переглянулись. Короткий диалог на рыбьем языке. Сержант с равнодушной миной удалился. Вадим неторопливо начал излагать: похороны Урбановича, рывок к вдове, нелепые слова, тень за автобусом, после чего вдова отходит в мир иной прямо на поминках (трудно повесить эту смерть на Вадима), а за Вадимом начинается бурная охота. Он рассказал буквально всё. Опустил лишь незначительные подробности: суть эксперимента Комиссарова, собственные прозрения в темное время суток, пассивное участие в вакханалии Ромки Переведенцева и охранника Бориса. История была дикая. А без этих «незначительных» подробностей и вовсе вздорная. Концы с концами не вязались никоим образом.

– Вы вообще в уме? – терял терпение следователь.

– А правда подчас выглядит совершенно нелепо, – настаивал на своей чистосердечности Вадим, – Воля ваша, гражданин майор. Можете привлечь своего дуболома, сделать из меня симпатичную отбивную, но ничего другого я придумать не смогу. Наведите обо мне справки: зачем мне кого-то убивать?

– Ну, допустим, – сделал уступку Старчоус, – По вашим словам, ключ к решению проблемы спрятан в сорок пятом году в неком местечке Акх… как вы его назвали?

– Аккерхау, – подсказал Вадим.

– И что же там произошло?

– Вот это я и собирался выяснить с помощью профессора Комиссарова. Не было другого выхода, майор. На вас охотятся – милиция, преступники, а вы ни в чем не виноваты – каково это? Что еще делать, как ни попытаться самому разобраться…

– А вот здесь начинается темный лес, – вкрадчиво сказал Старчоус, – Простите, из предыдущего вашего рассказа я не уловил, что вы собрались предпринять на пару с этим деятелем сомнительных наук.

Не смущаясь, Вадим поведал об опытах видного гипнотизера Бориса Богомыслова, о том, как прилежно Комиссаров штудировал и прорабатывал его наследие.

– Скатились в область фантастики, – кивнул майор, – У вас богатая фантазия, молодой человек.

– Но Богомыслов добился успеха, – пожал плечами Вадим, – Что мы понимаем в сознании и психологии? Отрицать проще всего, а вот попробовать разобраться…

– Хорошо, хорошо, – скривился следователь, – Итак, ваш так называемый профессор извлек из девушки ее собственную личность, а взамен поместил личность убитого художника Белоярского. Полный бред. И что же удалось выяснить?

– Ничего, – Вадим приложил все усилия, чтобы выглядеть правдивейшим человеком на свете, – У профессора не заладилось с самого начала эксперимента. Он не учел, что у девушки очень тонкая душевная организация. Усыпил ее, а дальше все пошло кувырком. Проявилась какая-то несовместимость. Поднялась температура, участилось сердцебиение, лицо налилось кровью. Она не успела произнести и пары слов. Пришлось прекращать эксперимент, выводить ее из транса. Слава Богу, до греха не довели. Профессор страшно испугался. Девушку привели в себя, я довез ее до дома на ее же машине, вернулся в город, пообещав, что утром приеду. Утром я, собственно, и приехал…

– По вашей версии, кто-то знал, что вы приедете.

– Могли не знать, передать по цепочке. Куда я мог направляться по Бердскому шоссе? Технически несложно проникнуть в дом за несколько минут до меня, убить двух женщин, вызвать милицию…

Ирония в лице следователя становилась просто какой-то всеобъемлющей.

– А какой смысл, по вашему мнению, таинственным злоумышленникам ликвидировать профессора и внучку Белоярского? Ведь эксперимент, как вы утверждаете, не увенчался успехом.

– Но они же не знали, – возмутился Вадим, – Кто присутствовал при эксперименте? Трое, включая… подопытную. Обычная подстраховка. Двоих ликвидировали, третьего подставили, чтобы милиция побыстрее закрыла это дело.

Ехидная гримаса – всего лишь маска, Вадим давно сообразил. Только следователь мог знать, что творится у него в голове. Если он не глуп, то должен соображать, что арестант не убийца. Лгун, темная лошадка, истязатель «мирных» патрульных, но, увы, не убийца. Где улики в доме, указывающие на то, что убил он? Реальные злодеи могли их предоставить, но у них просто не было времени…

Он плохо помнил, как закончился допрос. Голова разваливалась, он просто не видел, что творится вокруг. Очнулся Вадим в какой-то замкнутой со всех сторон «одиночке». Нары, сырые стены, зарешоченное окно. Имелась дверь – «декоративно» обрамленная стальным профилем. Хорошо, что без соседей. А то показали бы сейчас… Кого, интересно, благодарить?

Биологические часы с некоторым сомнением сообщали, что дело близится к вечеру. День второго июня, пятница, оказался днем, которого нет (вроде первого января). Он не ел целую вечность. Интересно, кормят в тюрьме? Хотя вряд ли кусок полезет в горло…

Вместо аппетита явился конвоир – неплохо скроенный, не страдающий участием к задержанным. Вошел, поигрывая связкой ключей, обозрел нехитрую обстановку, задержанного (или все же арестованного?).

– Как дела? – вздохнул Вадим.

– Сажаем помаленьку, – мрачно усмехнулся надзиратель.

Отстранив его плечом, в камеру вторгся хмурый Никита Румянцев – в форме, но без фуражки, неприязненно уставился на понурого приятеля, скрипнул зубами.

– Можете идти, спасибо, – кивнул конвоиру, – Я сам ему рыло начищу.

Надзиратель пожал плечами, удалился, закрыв дверь. Несколько секунд Никита вслушивался в удаляющиеся шаги, повернул голову. Добрее он не стал.

– Ну?

– Какой-то ты суховатый, – заметил Вадим, – И расстроен немного. Мог бы и раньше соизволить, господин адвокат.

– Не мог, работа, – отрезал Никита, – Скажи спасибо, что соизволил.

– Спасибо.

– О, Господи… – Никита обхватил голову руками и провалился в задумчивость.

– Дело, в сущности, пустяковое, – подсказал Вадим, – Единственное, что может инкриминировать следователь – сопротивление органам. Но я испугался, поверь, Никита, оттого и рванул. Глупый человеческий фактор. Ты навел справки, не отнекивайся. Имеется у следствия хоть одна улика, чтобы притянуть меня?

– Нет улик, – огрызнулся Никита, – Имеется телефонный звонок. Испуганный женский голос сообщил, что по адресу Приморская, 36 слышны крики, а минутой ранее туда проник мужчина.

– Женщина, значит… – задумался Вадим, – И женщина, стало быть, не объявилась?

– Нет.

– Не соседка, не случайная прохожая…

– Могла быть и соседка, и случайная прохожая. Никто не хочет быть свидетелем, связываться с вызовами на допрос – люди просто боятся. Или некогда им.

– Но убийца действительно вошел, убил женщин. А затем явился я. Временной разрыв минимален. Минута, две…

– Да, возможно, – кивнул Никита, – Худо-бедно это могло бы прохилять, не назови анонимная свидетельница твои приметы, не опиши цвет рубашки… и вообще она сказала, что ты – это Гордецкий по имени Вадим.

Последний чуть не поперхнулся. Никита смотрел на него страшными глазами. Чего-то ждал. Вадим помалкивал. Знакомить (даже заочно) Никиту с некой медсестрой по имени Лизавета Павловна (он и фамилии ее не знал) хотелось меньше всего.

– Да ну тебя, – первым сдался Никита и смастерил нормальное человеческое лицо, – То, что ты не убивал, понятно ежу и даже следствию. Но история, в которую ты попал, воняет, как экзотический дуриан. Такая масса трупов…

– Так почему меня тут держат? – взвился Вадим.

– По кочану, – отрубил Никита, – Постараюсь окончательно решить твой вопрос, но от сложной беседы на Коммунистической тебе не отвертеться. И какие выводы сделают ТАМ – известно только дьяволу. Готовься. И учти, в отличие от ментов, они работники творческие, обожают трудиться по ночам и славятся изощренностью в задумках.

– Госбез… – уныло вымолвил Вадим.

– Звучит как ГАЗМЯС, – хмыкнул Никита, – Но смешного мало. Менты народ простодушный, врежут по почкам – и никакого на тебя зла. А с этими – не забалуешь…

– И что посоветуешь?

Никита зачем-то посмотрел по сторонам, придвинулся поближе и глухо зашептал:

– Не верю в мистику и сверхъестественные силы, но раз уж пошла такая пьянка… Кто, кроме нас с тобой, знает про сорок пятый год, про злополучное местечко под Берлином, про якобы продажу души Дьяволу?

– Никто, – зашептал Вадим, – Знал Комиссаров, но он сейчас далеко…

– Вот и мы там окажемся, если станем болтать, – уверил Никита, – Так что сообщай комитетчикам чистую правду, кроме… этого самого.

– Я знаю, – вздохнул Вадим, – А ты меня точно отсюда вытащишь?

– Нет, примерно, – Никита посмотрел на часы и поднялся.

– Как котята? – вспомнил Вадим.

– А ты знаешь, живые, – оживился приятель, – Степанида обещалась утопить вчера вечером, пришла раньше меня… и в лифте застряла. Два часа вызывала дух лифтера, в это время пришла слегка сдвинутая тетушка с последнего этажа – у нее в квартире двадцать две кошки – и утащила к себе коробку…

Его подняли посреди ночи, двое охранников вывели из камеры – и слава Богу, он уже замерзал, просыпался каждые пять минут, маялся. Загрузили в черную машину, повезли. Куда везли, история умалчивает, в отсеке для «избранных» окон не было. Выгрузили в закрытом дворе (это мог быть и центр города), втолкнули в здание, повели запутанными коридорами. Призрак «Старшего брата» источался стенами, нещадно гнобил, пилил затылок. Помещение, куда его доставили, имело цивилизованный вид, но отдавало чем-то похоронным. Благородно полированный стол, лампа с красноватым отливом, стулья венской формы, шкафы, телевизор LCD с плоским DVD, окна наглухо задернуты тяжелыми портьерами.

– Располагайтесь, к вам придут, – поставил в известность человек в штатском, втолкнул его в комнату и запер дверь.

Вадим сидел за столом, тупо разглядывал хрустальную пепельницу, элегантный комбинированный пульт от видеосистемы. Старший брат довлел над душой, морально убивал, играл на нервах. Он терпел. Пусть следит. Брат, какой никакой. Через четверть часа нервозность усилилась, он вертелся, как на иголках, схватил зачем-то пульт, пытался включить систему, хотя и понимал, что по головке за это не погладят. Телевизор не включался, не хотел. Он со злостью оттолкнул от себя пульт, закрыл глаза. Через полчаса в голове трещала печка, руки не находили себе места, плясали по столу. Он начал что-то наигрывать, представляя клавиши пианино. Замычал под нос. В последующие пятнадцать минут нервы рвались, как перетянутые струны. Сдвигались полушария. Он встал, проделал несколько шагов, в страхе вернулся, будто бы окрестности стула были единственным не заминированным местом… Через час он готов был биться головой об стол, уже собрался вскочить, чтобы подбежать к двери, начать колотиться в нее…

– Простите, что заставили вас ждать, – прозвучал вкрадчивый голос. Он не слышал, как открылась дверь. Однако появился невысокий человек в неплохом костюме, обошел вокруг стола, сел напротив. Худое скуластое лицо, короткие седые волосы. Появился второй – повыше, плечистее, брюнет, массивный нос с широкими крыльями, глубокие носогубные морщины делали его старше, чем он был. В лицо намертво въелась печать человека, до могилы преданного «комитету», живущего исключительно его интересами и нуждами.

– Доброй ночи, Вадим Сергеевич, – негромко и, в принципе, беззлобно поздоровался первый, – Полковник Баев Игорь Николаевич.

– Знаю, – буркнул Вадим, усмиряя мелкую моторику пальцев.

– Знаете? – полковник ФСБ ничем не выразил своего удивления. Просто спросил.

– Несколько дней назад вы навещали Марию Белоярскую в ее доме на улице Приморской. Я прятался в соседней комнате и слышал ваш разговор. Надеюсь, дело не подсудное?

– А ведь был сигнал в голове, – почти по-человечески усмехнулся полковник, – Не поверите, Вадим Сергеевич, испытал неприятное чувство, что в соседней комнате кто-то есть. Но угроза от вас не исходила, поэтому меры не принимались. Зачем нервировать безутешную родственницу покойного? Вы верите в интуицию?

– Как скажете, – пожал плечами Вадим, – Могу поверить даже в переселение душ.

– Майор Одиноков, – бесцветно представился второй чекист, – Мы ни в чем не собираемся вас убеждать, Вадим Сергеевич. Это ВАМ предстоит убедить нас.

Как-то странно, но с появлением этих двух он начал потихоньку успокаиваться. Самое страшное – ожидание. Конечности уже не тряслись, уцелевшие нервы теряли натяжение, он мог спокойно говорить и осмысливать услышанное. Не приглянулся ему майор Одиноков. Не холеным видом (он плевал на его вид), не брезгливостью по отношению к «интервьюируемому», не въевшейся печатью, чем-то другим…

– Не понравились вы, Альберт Николаевич, нашему другу, – проницательно заметил полковник и покосился на майора. Последний покосился на полковника. Еще одна странность – эти двое существовали как бы порознь, хотя и делали общую работу. О полковнике он не мог ничего сказать. Но и о майоре он не мог ничего сказать…

– Давайте приступим, – предложил полковник, раскрыв папку, с которой пришел. Пролистал несколько бумажек, – Мы ознакомились с материалами дела, любезно предоставленными милицией…

– Вы считаете, что это я убил Марию Белоярскую?

– Субботину, – поправил майор, – Мария Викторовна носила фамилию мужа, с которым год назад развелась. Не надо делать вид, будто вы этого не знали.

– Не знал, – вновь оробел Вадим, – А это… так принципиально?

– Мы не будем говорить о смерти Марии Викторовны, – досадливо поморщился Баев, – Хотя, по нашему глубокому убеждению, вам незачем было ее убивать. Но милиция разберется (губы Одинокова при этих словах исказила саркастическая гримаса), – Органы государственной безопасности интересуют обстоятельства смерти Урбановича и Белоярского.

– К обстоятельствам их смерти не имею отношения, – признался Вадим, – Урбанович убит, насколько знаю, в бане – человеком мелких пропорций. А в момент гибели Белоярского я сам находился в состоянии… максимально приближенном к смерти, хотя и лежал с ним в одной больнице.

– Вот видите, как много вы знаете, – усмехнулся Одиноков.

– Вот об этом и поговорим, – подхватил Баев.

– О чем – об этом? – не понял Вадим.

– Обо всем, – пояснил Одиноков, – Как выясняется, вы кое-что знаете.

Ночь текла по своим временным законам. Но для Вадима время сплющилось, он находился в царствии мертвых – так непохожем на царствие живых. Здесь даже воздух был другим – максимально сжатым, каким-то прелым, им невозможно было дышать полной грудью, только приспособиться. Он изложил свою историю по второму разу. Он должен был поверить в то, что говорит. Отработать систему Станиславского. Обойти все камни, не выдать хороших людей, убедить. Пусть местами подлог, местами – полная нестыковка, но это лучше, чем железная логическая взаимосвязь, которая вызовет подозрения в первую очередь. Побольше жизненной правды. Кажется, Троцкий писал: «Даже самый фантастический подлог приходится все же выстраивать из элементов действительности»…

Чекисты умели слушать. Не умели бы слушать, не были бы чекистами. Вадим выдохся, замолчал. «Экзаменаторы» обдумывали вопросы.

– Кто, по вашему мнению, мог убить профессора Комиссарова и Марию Субботину? – ровным голосом поинтересовался Баев.

– Я постоянно думаю об этом. Но это явно не мои знакомые. Фигура в тени. Лично мне, господа офицеры, безразлично. Каждый должен выполнять свою работу. Заниматься убийствами должны соответствующие органы, не собираюсь их подменять…

– Но вы пытались, – заметил Одиноков.

– Пытался, – согласился Вадим, – На меня покушались два раза – это страшно, если вы меня понимаете. Защищать меня никто не собирался, поэтому была мысль прояснить обстоятельства, вывести себя из-под удара…

– Странное представление о выведении себя из-под удара, – покачал головой Баев.

– Кто, по вашему мнению, мог на вас покушаться? – настаивал Одиноков, – Те же люди, что устроили ликвидацию Урбановича и Белоярского?

Вопрос не имел смысла, являлся чисто риторическим. Но чекисты не задавали вопросов просто так. Они раскладывали по полочкам сидящего перед ними человека, подмечали реакцию, раздражение, фиксировали чувства, Боже упаси, мысли…

– Безусловно, – пробормотал Вадим.

– А теперь внимание, – со значением в голосе сказал Одиноков, – Убийства Белоярского и Урбановича взаимосвязаны, будем исходить из этого. Вопрос, Вадим Сергеевич. Не считаете ли вы, что с убийствами Белоярского и Урбановича все закончится? Или убийцы планируют что-то еще? Может, имеется некто третий, как-то связанный с означенными покойными господами? Или даже не один? Есть у вас соображения или информация?

Вопрос был крайне важным. Он должен был ответить убедительно и не дать понять господам из «Комитета», что он кривит душой. Он начал медленно открывать рот.

– Подумайте, – посоветовал полковник, посмотрев на часы, – А мы, с вашего позволения, на минутку выйдем.

Офицеры в штатском по-тихому испарились. Вадим опять остался один в душной комнате. Через пять минут он почувствовал тошноту. Через десять вернулась дрожь в конечности, через двадцать натянулись нервы, и объявился животный страх.

– Продолжим, – офицеры вернулись и расселись, – Вы должны были подумать очень тщательно, не так ли?

– Вам незачем было уходить, – пробормотал Вадим, – У меня нет ни исключительного, ни особого мнения. Я просто не знаю.

Эти двое ничем не выдали своего разочарования.

– Поймите, это очень важно, – ласково сказал полковник, – Убиты люди, скажем так, не последнего ранга. Для региона такие же значимые люди, как для столицы, скажем, Зураб Церетели и Никита Михалков. Намечается недобрая тенденция. Можем ошибаться. Дай Бог, чтобы так. Ваше право иметь собственное мнение о нашей организации, но прояснять обстоятельства подобных преступлений мы обязаны по определению. Вы можете нам помочь. А можете отбросить нашу работу далеко назад.

– Клянусь, – пробормотал Вадим, – Чего не знаю, того не знаю. Зачем вам я? Наведите справки – с кем общались по работе или в личной жизни погибшие.

Офицеры переглянулись. Одиноков изобразил мимолетной гримасой что-то досадливое. Полковник кашлянул.

– Хорошо, последний вопрос. И снова хорошо подумайте. Чем вы занимались у профессора Комиссарова?

Сердце бешено стучало. Он горячо надеялся, что внешне это обстоятельство никак не проявится.

– Я все рассказал следователю Старчоусу. Даже не знаю, что еще можно добавить…

– Вы как-то не смотритесь молодцом, Вадим Сергеевич, – подметил наблюдательный полковник, – Вам нехорошо?

– Есть немного, – признался Вадим.

– Хорошо, тогда отдохните еще несколько минут. Мы отлучимся, а вы все же подумайте над вопросом.

Офицеры дружно поднялись. Вадим почувствовал, как кровь ударила в голову.

– Подождите, я все равно не скажу ничего нового…

– Подумайте, Вадим Сергеевич, подумайте.

Он снова изнывал в подвешенном состоянии. Голову драли острые кошачьи лапы. Стены начинали смещаться, давили, опускался потолок. Тени предметов от красноватого мерцания начинали шевелиться, течь, ползти. За портьерами раздавался приглушенный зловещий шепот…

Третье действие спектакля (или третий раунд?). Двое мужчин, источая запах благородного табака, смотрели на него с терпеливым ожиданием. Им некуда было спешить. Эти люди вели ночной образ жизни, обладали хорошим самочувствием в темное время, не испытывая при этом стремления уйти домой. Да и есть ли у них дом? Вся жизнь посвящена поддержанию мирового порядка…

Он нудно повторял все сказанное следователю. Без новшеств. Пусть другими словами, с малыми отклонениями, те же яйца, только в профиль, но так даже лучше – есть шанс, что поверят. Почему он не хотел никому говорить об осени сорок пятого, замке Валленхайм, сумасшедшем бароне по имени Густав фон Ледендорф? Никита просил? Да ну его в лес. Он сам не хотел. Прекрасно отдавал себе отчет, что, возможно, совершает ошибку. Ведь органы госбезопасности существуют не только для наведения жути на какой-то там народ. Для другого тоже существуют…

– Кто вас вывел на профессора Комиссарова? – хмуро вопрошал Одиноков, – Сомневаюсь, что профессор был вашим старым знакомым.

Делать нечего, он должен был помянуть Ромку. Иначе полная лажа. Ромкино счастье, что он не знает об итогах эксперимента, большой информации комитетчики из него не вытянут. Да и где он нынче, Ромка?…

Работники ФСБ внимательно слушали. Полковник что-то записывал в блокнот. Майор Одиноков безотрывно смотрел на «истязаемого». Беседа завершилась внезапно. Никто не вызывал охранника. Но дверь мягко отворилась, неслышно ступая, вошел сотрудник в штатском.

– Спасибо, Вадим Сергеевич, вы нам очень помогли, – сказал полковник. Поднял голову, – Отвезите, пожалуйста, задержанного, где взяли.

Недаром свидетельствует горький опыт Орфея: нельзя оборачиваться, выходя из царствия мертвых. Он обернулся, переступив порог. Комитетчики сидели за столом. Полковник Баев задумчиво листал блокнот. Майор Одиноков угрюмо смотрел на уходящего. Цепкий взгляд, недобрый, не предвещающий сладкой жизни. Он бы не стал отпускать арестанта так рано, он бы с ним еще поработал, из любого человека можно вытянуть информацию, если задаться целью…

Ночь закончилась в одиночной камере следственного управления ГУВД. Он ворочался на жестких нарах, давил гадких насекомышей, ждал, что отворится дверь, и продажный надзиратель впустит наемного убийцу, который затянет ему горло шнурком, а утром бедолагу найдут болтающимся на стальном перекрытии. Самоубийство в тюремной камере – рядовое дело. Хоть подергаться перед смертью…

В семь утра разбудил надзиратель, принес еду на закрытом подносе, посмотрел как-то бесперспективно. К еде он не прикоснулся – сложно объяснить, почему. В десять утра за ним пришли, провели по коридорам. «Кастелянш», небритый и опухший (от работы, разумеется), выдал ему часы, бумажник, ключи от машины, сотовый телефон Бориса, который тот забыл забрать. Указал на дверь – топай и не смей качать права. Объяснений такому странному поведению не было.

Ворота закрылись с зычным лязгом. Улочка где-то на окраине, облезлые дома, выщербленный тротуар. Он щурился на разгорающийся день. Через дорогу – задрипанная контора с выцветшей вывеской, у входа запаркованы несколько машин – мятый универсал, белая «шестерка» с транзитными номерами, пикап, груженный коробками. Живых людей практически не было, не считая мятого «матроса» в тельняшке, курящего табак на захламленном балконе.

Он повертел головой, гадая, где тут можно купить сигареты, сделал шаг, машинально отметив, что неподалеку завелся мотор. А еще отметилась абсолютная незащищенность. Пронесет, – подумал Вадим, – Нужно в центр выбираться. Он зашагал, куда глаза глядят…

Из-за угла навстречу вылетела неуклюжая четырехдверная «Нива»! Завизжала тормозами, вписываясь в поворот. Помчалась на него, противно рыча, скребя крылом по бордюру. Номеров не видно, переднее стекло нагло затонировано. Вадим заметался, бросился назад, передумал, рухнул на колени. И вовремя! Машина уже неслась мимо него, опустилось переднее стекло, явилась морда, ничем не примечательная, показался ствол. Одновременно с выстрелом он спружинил, бросился плашмя на тротуар. Пуля свистнула над головой. Второй выстрел! Он уже катился колбаской. Вроде был и третий, но за достоверность он бы не поручился. Втемяшился плечом в фонарный столб, завизжал от боли. Приподнялся. Скрипели тормоза. «Нива» пролетела по инерции метров семьдесят, встала. Сидящие в салоне сообразили, что лопухнулись, спешили исправить ошибку. Водитель хрустнул рычагом трансмиссии, виляя боками, чудо русского автопрома, покатило задним ходом. Вадим сорвался с места, пустился наутек. До ближайшего угла целых полдома, не успеет. Можно забежать в подъезд, какое-то время еще пожить… Он споткнулся о брошенную посреди тротуара бутылку из-под вермута (воистину, алкоголь погубит…), упал, едва успев отбиться ладонями. Как-то вспомнилось последнее слово в словаре Даля – грустное такое: «ящик»… «Нива» с убийцами не успела поравняться с жертвой. Машина, которая завелась секундами ранее – белая «шестерка» с транзитными номерами – задним ходом вырвалась с парковки, лихо вильнула «кормой», ринувшись навстречу «Ниве». Резкий звук разрывающегося металла: обе машины гнали задним ходом, схлестнулись бамперами! Кто-то кричал, извергались матюги. Скрипя протекторами, «Нива» встала поперек дороги. Переключилась передача, «шестерка» со смятым в лепешку задом не потеряла способности передвигаться, рванулась вперед. Вряд ли там враги. Как-то не вяжется… Он прыгнул с тротуара на проезжую часть, едва не загремел под колеса. Машина сбавила ход.

– Назад садись! – прокричал женский голос. Он рванул дверцу – хорошо, что не заклинило, прыгнул, прижав колени к зубам. Захлопывая дверцу, машинально обернулся: «Нива» неуклюже разворачивалась, выпрыгнул некто, стрелял навскидку. Не боятся же, сволочи, милицейского соседства за железным забором…

– Пригнись! – завизжала женщина, переходя на третью скорость. «Ведро с гвоздями» (как небезосновательно величают российские автомобили), неслось по выбитой дороге. Игнорируя тормоза, водительница вошла в поворот, корму неудержимо повело влево, она яростно завертела баранку в ту же сторону. У опытных специалистов эта штука, кажется, называется контролируемый занос…

Вадим свалился с сиденья, полез обратно, цепляясь за ткань кресла.

– Лиза?… – он не верил своим глазам. Личико девушки, прыгающее в зеркале, украшали огромные черные очки, волосы собраны в пучок на затылке.

– Лизавета Павловна, – истерично хохотала медсестра, – Дурочка твоего сердца. Представляешь, какие уроды – въехали в мою маленькую упругую попку!

Она смеялась, но казалось, что плачет.

– Ты откуда?… – ситуация еще больше запутывалась. По идее, медсестра Лиза работала на тех, кто, хоть тресни, не мог желать Вадиму добра. Или время нынче такое – трещат по швам все идеи и представления?

Район, в котором обосновалось закрытое милицейское заведение, был явно из «старорежимных». Ободранные трехэтажки сменили халупы частного сектора, нечто промышленно-заброшенное, неведомые объекты за бетонными заборами. Погоню сбросили с хвоста: машина петляла по лабиринтам переулков и проездов, неумолимо двигаясь к цивилизованной части города. Он начал ориентироваться – за щербатыми крышами частного сектора потянулись корпуса торгового комплекса «Полярная звезда» с характерной вышкой, не за горами Николаевский проспект…

Это произошло гораздо раньше, чем он думал. Они скатились с горки на магистраль, игнорируя микроавтобус, чинно следующий по главной дороге. Ахнув, Лиза вывернула руль, избегая бокового удара, и спустя мгновение они уже неслись параллельным курсом. И все же удар настиг: машины слиплись на мгновение, распались. Орал, потрясая кулачищем, водитель автобуса.

– Руль держи! – орал Вадим, – Хуже твоей тачке уже не будет! Потом выбросишь…

– Какие мы остроумные… – разозлилась Лиза.

Из двух бед, как водится, пришлось выбирать обе. Столкновение произошло, не доезжая еще одного ДТП. Только в нашей стране два джипа могут столкнуться лоб в лоб. На тротуаре. Так и случилось – по неведомым со стороны обстоятельствам. Кучка заинтересованных граждан возмущенно махала руками, инспектор ГАИ заполнял протокол, второй пытался вникнуть, кто же из двух нарушителей наиболее виноват. Второе столкновение не могло остаться незамеченным. Представители власти заинтересованно завертели головами. «Пораненный» микроавтобус отнесло к обочине, он ткнулся носом в бордюр.

– Гоним! – крикнула Лиза, срывая с переднего стекла приделанный скотчем транзитный номер, – Срывай, у тебя над головой такой же!

Вадим извернулся, отодрал бумажку. Милиционеры с интересом смотрели им вслед. Один поднес к губам рацию…

В этом городе уйма закоулков и укромных мест. Они стояли у подъезда какой-то безразмерной «кишки». Лиза тяжело дышала, сжимала руль, потрясенно смотрела на ржавый кран с вентилем, торчащий из стены.

Вадим перебрался на переднее сиденье. Коснулся ее плеча. Она подскочила, словно ужаленная, уставилась на него с ужасом. Защемило сердце, он потянулся к ней, поцеловал в дрожащую щеку. Она вздрогнула, усмехнулась кривой усмешкой.

– Спасибо, дорогой, это такой почет, я так долго шла к этой награде…

– Чья машина? – спросил Вадим.

– Брата… Ему уже не надо, хотели продавать, номера сдала, транзитники в ГАИ получила, покупатель обещал к выходным забрести…

Вадим сочувственно промолчал. Сделка отменялась. Ну, ничего, этот железный конь еще послужит своим благодарным владельцам.

– Ты откуда, Лиза? – он погладил ее по дрожащей руке, – Большое тебе, конечно, спасибо, но это как-то странно, согласись…

– Согласиться? – ее глаза наполнились слезами, – Скотина ты неблагодарная, Вадим. Сам продиктовал телефон своего приятеля из милиции. Я позвонила ему в восемь утра, он меня обматерил, но мы поговорили, сказал, что в десять ты выйдешь на свободу с нечистой совестью, назвал координаты места, где произойдет это уникальное событие – переулок Монтажный, 42, изолятор временного содержания главного управления милиции. Я подъехала за полчаса, дождалась, ты вышел, я собралась выезжать, а тут эти ублюдки вывернули, стали по тебе стрелять…

Не надо быть прожженным физиономистом, чтобы видеть, как она потрясена.

– Прости, – он решил идти до конца, считая, что имеет на это моральное право, – Это не ты подставила меня под ментов?

– Не-ет… я знала, что ты так подумаешь… – она заревела, стала размазывать слезы кулачками, а он растерялся, не знал, как себя вести, начал ерзать, едва не перелез на ее сиденье, прижал к себе.

– Успокойся, – шептал он, – Войди в мое положение…

Он терпеливо ждал, пока она успокоится, приводил какие-то аргументы, просил ответить на простые вопросы, простить за манию преследования. Лечиться надо, Гордецкий! Нет, не улыбалась она, когда его схватили менты, заломили белы рученьки и потащили в свои казематы. Да, подняла «таблетку», всплакнула, пошла в дом. Не звонил ей никто. Добрела до квартиры, вслед за ней вознесся сотрудник уголовного розыска – между прочим, очень вежливый, попросил ответить на ряд вопросов, уверив, что претензий лично к Елизавете Павловне у органов нет. Она ответила на все вопросы, ей и в голову не могло прийти, что она связалась с уголовником. Ни на кого она не работает. Никто ее не помещал специально в палату, где лежал больной Гордецкий. Ее биография чиста и невинна – лишь несколько сомнительных связей… ну, подумаешь, работает немного не по специальности (на то имеются жестокие жизненные причины) и выглядит несколько моложе своих лет…

– А сколько тебе? – поинтересовался Вадим.

– Двадцать восемь, – всхлипнула Лиза, – Ты не волнуйся, молочные зубки у меня давно выпали… – она подняла дрожащее лицо, – Ты форменный сумасшедший. Ничего не хочешь рассказать? Раз уж связался со мной…

Он многое хотел рассказать. Странный выдался момент, ему стало совершенно безразлично, работает ли на кого-то эта девушка. Покушение было не разыгранное (пули у лица свистели вполне убедительно), и спасла она его не по сценарию. Он взял ее лицо в мозолистые ладони, вдумчиво поцеловал в надутые губки.

– Расскажу. Это будет самый ужасный ужас в твоей жизни. Сейчас мы запаркуем твою каракатицу поближе к мусорной свалке и поедем в Заельцовский парк. Там есть одно уютное местечко, где можно отсидеться, поговорить… и вообще. Дай-ка мне телефон.

Павел Фельдман, услышав однокашника в трубке, взвился выше флагштока.

– Гордецкий, твоя необязательность переходит все границы! Когда ты должен был позвонить? Я тут, понимаешь, в поте лица работаю по его делу…

– Опади, – посоветовал Вадим, – Во-первых, моего дела в природе не существует. Во-вторых, я полчаса назад вышел на свободу… с чистой совестью, и меня снова чуть не убили. В третьих, к вечеру я буду у тебя, диктуй адрес. В четвертых, я буду не один…

– Может, мне ковровую дорожку заказать? – ядовито осведомился Фельдман.

В детективном агентстве «Арчи Гудвин» было тихо, мирно, ничто не говорило о том, что в городе протекают кровопролитные сражения. В приемной упитанная секретарша с привлекательным личиком (килограмм девяносто красоты) тихо резалась в «Симпсонов». Битву искусственного интеллекта с натуральным неназойливо оттенял второй включенный компьютер, предназначенный для работы – в открытом окне модного офиса «Виста» рябили какие-то строчки, что-то щелкало, попискивало. Дама умудрялась контролировать ситуацию, включала привод пятой точки, перемещалась вместе с креслом от одного компьютера к другому.

– Господи, бывает ли в этом мире почта без спама?

– Голубиная, мэм, – сказал он тихо.

– Ой, – сказала симпатичная дама, развернулась вместе с креслом, закрыв впечатляющей грудью придурковатых Симпсонов, – По-видимому, здравствуйте?

– Выходит, так, – согласился Вадим, покосившись на Лизу. Девушка визуально обрабатывала параметры секретарши и завистливо вздыхала.

– Вы Гордецкий, – приветливо улыбнулась секретарша, – Я вас сразу узнала, Павел Викторович так подробно вас описал. Вы маленький, лысый, хромой, косите правым глазом и пользуетесь слуховым аппаратом. Проходите, пожалуйста. Он, наверное, вас ждет, – дама снисходительно покосилась на осиную талию его спутницы и задрала нос.

Это радушное «наверное» оказалось точным попаданием. В кабинете «гениального» сыщика было нарядно, чувствовалось, что работает здесь человек основательный, самолюбивый, ценящий гармонию и порядок, но встретил посетителей широкий, обтянутый штанами зад, торчащий из-за отодвинутого дивана.

Вошедшие недоуменно переглянулись.

– Так вот ты какой стал, – пробормотал Вадим.

– Excusez-moi?… О, простите, это было не лицо, – мягкое место завозилось, заерзало, сменилось широкой, как блин, продувной физиономией, – На заметку археологу, называется, – Фельдман засмеялся, – Самые интересные находки обнаруживаются за отодвинутым диваном. Чего тут только нет.

Он выгреб колпачок от ручки, вполне еще пригодный презерватив, диплом об окончании высшего учебного заведения и скомканную купюру в пятьдесят евро.

– Ты искал диплом? – предположил Вадим, – Или заначку на черный день?

– Нет, вот это, – он вставил колпачок в элегантную шариковую ручку. Лиза засмеялась. Фельдман расцвел.

– О, мадемуазель… – подлетел, облобызал ей руку, небрежно сунул Вадиму лопатовидную ладонь, – Ну, и тебе привет, Малыш, – подвел Лизу к монументальному кожаному креслу, заботливо усадил, с интересом поедая глазами, – Очень рад, что вы посетили наше скромное заведение. Как говорится, самые дорогие услуги самого низкого качества…

– Как Эльвира? – машинально буркнул Вадим.

– Отлично, – не смутился Фельдман, – Тебя не вспоминает. Цветет, пахнет, поправилась, но это правильно, большому кораблю, как говорится – большую кораблиху, – Фельдман гордо расправил плечи. Потом подумал, сник и махнул рукой, – Скандалы, упреки, обвинения, квартальные циклы. Предлагаю отметить нашу встречу.

– А что такое квартальные циклы? – спросил Вадим.

Фельдман с сомнением покосился на Лизу в кресле, которой тоже стало интересно, поманил Вадима, шепнул на ухо:

– Раз в три месяца ей хочется секса…

Вадим засмеялся.

– Так не честно, – надула губки Лиза.

– Хорошо, давайте обмоем нашу встречу, – он вспомнил, что общество делится на обывателей и обмывателей, извлек из пакета российский коньяк.

Фельдман посмотрел на него с каким-то мистическим ужасом.

– Дареному коньяку на звезды не смотрят, – на всякий случай сказал Вадим.

– Смотрят, – Фельдман твердой поступью направился к бару из игристого непроницаемого стекла, выставил невероятной стоимости джин, загремел посудой. Вопросительно глянул на Лизу, – Дама предпочитает что-то менее огненное?

Лиза не успела открыть рот.

– Дама – медсестра, – сказал Вадим.

– Отлично, – заключил Павел, – Будем пить джин, чистого спирта, к сожалению, не держим, – он выдвинул ящик стола, заглянул в шкаф, пожал плечами, – Странно, не может быть, чтобы на земле кончилась вся закуска.

Закуска нашлась, секретарша Эльдара вкатила сервировочный столик, украшенный глянцевыми фруктами, ломтиками лососины из вакуумной упаковки и какой-то сморщенной субстанцией, похожей на сушеную медузу. Оказалось, что трюфель.

– Клиент подвез, – пояснил Фельдман, – Из Китайской Народно-Демографическрой республики. Не образец жанра, но тем не менее. Главное, что закуска находится в гармонии с выпивкой.

– Вы такой гостеприимный, – похвалила Лиза.

– Просто выдержка хорошая, – объяснил Фельдман, – Ладно, – он со вздохом посмотрел на часы, – Опять не явлюсь домой вовремя. Что поделать, мы с раннего детства и до старости вынуждены оправдываться перед какой-нибудь женщиной, почему не явились вовремя домой.

– Строгая? – посочувствовала Лиза.

– Он знает, – кивнул на Вадима Павел, – Восемнадцать лет назад у нас с Вадимом состоялось, так сказать, социалистической соревнование. С перевесом в один рубль победил ваш покорный слуга. Но сегодня мы просто выпьем.

Вадим молчал. Терпеливо вытянул одну рюмку, вторую, третью. Должен ведь Павел рано или поздно перейти к делу.

– Эльдара, душечка, – припал к аппарату с громкой связью Фельдман, – На сегодня, пожалуй, достаточно, прием закончен. Идите, а я с гостями разберусь. Приятных снов.

– Ты их еще не путаешь? – съязвил Вадим, – Эльдара, Эльвира…

Павел гордо промолчал. С чувством закусил рыбкой, откинул голову на спинку дивана, впал в медитацию.

– Ты считаешь, у нас в запасе вечность? – не выдержал Вадим.

– Насчет вечности, – очнулся Фельдман, – Анекдот. Святые нежатся на небесах под райским яблочком. Откуда ни возьмись мужик – нервный, дерганый, полез на дерево, срывает яблоки, лихорадочно надкусывает. «Мужчина, зачем вы так торопитесь?» – говорят святые, – «У вас вся вечность впереди». – «Это у вас вся вечность», – отмахивается мужик, – «А меня сейчас опять в реанимацию повезут».

– Вот именно, – хмыкнул Вадим.

– Хорошо, – Павел вскочил, сделал страшное лицо и кружок вокруг Лизы, которая при этом чуть не вывихнула шею, – Что мне удалось узнать в процессе самообразования за прошедшие сутки. Урбанович Серафим Давыдович – заслуженный деятель искусств, всемирно известный режиссер. Начинал в театре, ставил Константина Симонова вперемешку с Чеховым и Бомарше. Неизменный успех у зрителей и чиновников от культуры. Оригинальные интерпретации классиков. Выжил в небезызвестной «борьбе с космополитами», сохранив достоинство и работу. Стал в один ряд с признанными творцами сценических метафор, такими как Всеволод Мейерхольд, Джорджо Стрелер, а позднее – Юрий Любимов. Жесткая эстетика, мир фантасмагорических масок. А ведь ему еще и тридцати не было! В пятидесятых годах решил поработать в кино, где в это время плодотворно трудились Эйзенштейн, Пудовкин, Козинцев, Трауберг, Хейфиц, Райзман. И снова бешеный успех – трилогия «Красный лес» с Михаилом Пожаровым и Любовью Орловской, в которой он выступил режиссером и сыграл небольшую роль красного партизана, стала первым в стране блокбастером. Один из первых в Союзе сделался выездным, в начале шестидесятых смелая по тем временам картина «Бег по ночной Москве» номинировалась в Лос-Анджелесе на Оскара и с блеском его отхватила, но гордая советская общественность эту «подачку» с презрением отвергла, награда не нашла героя, картину положили на полку, а смелому режиссеру посоветовали поумерить прыть. Но званий и работы не лишили – невзирая на град критики, обвиняющей Урбановича в недооценке роли партии, в упаднической меланхолии, принижении человека труда, недостаточном понимании советской действительности. Он был одним из немногих деятелей в стране, которому многое прощалось… – Фельдман сделал выразительную паузу, обвел глазами аудиторию, – Не будем перечислять все, что сотворил этот человек, остановимся лишь на некоторых вещах. В конце шестидесятых вся страна умирала от хохота на его очередном шедевре «Столоначальник» – фильме о бюрократах, хапугах и тунеядцах… Хм, – отступил от сути вопроса Фельдман, – Тема актуальна и по сей день. Каждый чиновник, вступая в должность, обязан принести клятву бюрократа. Так вот. Но мало кто в стране был в курсе, что параллельно со «Столоначальником» Урбанович снимал еще одну картину, которая впоследствии получила кучу восторженных отзывов на закрытых «элитарных» просмотрах и… благополучно улеглась на полку в архиве Госфильмофонда. Картина называлась «Мой брат Леонард», – Фельдман с интересом уставился на Вадима. Тот почувствовал неприятный озноб.

– Одно из имен Дьявола…

– В точку, – согласился Фельдман, – Прекрасный напряженно-психологический фильм. Смотрел вчера ночью, скачав из Интернета… Простой лаборант заключает сделку с Дьяволом. Бррр… – Фельдман передернул плечами, – чувствуется, что фильм создавал человек, не понаслышке знакомый с темой. Сюжет безумен: на человека валится заоблачное счастье во всех его многогранных проявлениях – любовь, деньги, почет, любимая работа… и через год им успешно овладевает мания преследования. Он боится выходить из дома, боится включать свет, открывать воду – форменно сходит с ума. В итоге он решает покончить жизнь самоубийством, но не тут-то было – подписал так подписал. Выпивает яд – не пробирает, прыгает с моста – руки сами гребут к берегу, стреляется – осечка за осечкой. Тогда приходит закономерная мысль: а не бог ли я? Ну, и в том духе. А Бог и Дьявол – понятия хоть и одного порядка, но несколько разнополярные, в общем… закончил жизнь трагически, добившись своего. Помнил, стало быть, Урбанович, свое военное приключение, боялся. Сознание рисовало готические картины. Боялся собственных успехов. Тонкая чувствительная натура. Год спустя, при попустительстве озадаченных чиновников, он делает еще одну картину для «закрытого просмотра» – метания человека, живущего двойной жизнью и пытающегося придушить разрушающее третье «я». Картину растиражировали в нескольких копиях, показали как-то украдкой и быстренько свернули это дело – одновременно вышел новый ура-патриотический блокбастер Урбановича «Черный меридиан», на который народ валил, как на колбасу… В общем, было бы странно, не появись у режиссера, столько глубоко влезшего в психику человека, проблемы с этой самой психикой. Депрессия, натяги с окружающими, маниакально-депрессивный психоз – в начале 83-го Урбановича помещают в закрытую клинику, где он благополучно отдыхает полгода, избавляясь от назойливых «комплексов». Крепкий организм и насмешливый взгляд на мир в итоге одолели болезнь…

– Об этом нигде не сообщали, – удивленно сказал Вадим.

– Тебя это удивляет? Мэтр такого ранга… Прижали даже слухи. Для широкой общественности Урбанович врачевал запущенную язву. Вроде полегчало, случилась перестройка, Урбанович снова в обойме, клеймит советский строй, читает лекции за рубежом, колесит где попало, снимает кино, не уставая повторять слова Альфреда Хичкока, что фильм – это жизнь, лишенная всех элементов скуки. Интересен, в связи с нашим вопросом, контакт с известным американским литератором и демонологом Уильямом Блуа, у которого на вилле в Кентукки он прожил около месяца. Но известен только факт, чем они там занимались – тайна за семью печатями. Начало девяностых, старику уже под семьдесят, но он активен, бодр, пышет здоровьем. Отмечается в Голливуде, где заводит полезные знакомства с режиссерами и сценаристами, знаменитый проект «Темные начала» совместно с Полом Верховеном, принесший ему не только дополнительную известность, но и бешеные деньги…

– А семья, дети? – подала голос Лиза.

– Не густо, – признал Павел, – Жена… очень, кстати, в молодости напоминавшая Веру Холодную, сын, двое внуков. Жена, как вы знаете, погибла через час после похорон, сын днем ранее попал в автокатастрофу, выписался на следующий день из больницы, но до Сибири не добрался. Глупая смерть – его нашли мертвым на обочине, обобранным до нитки.

– Ужас… – прошептала Лиза.

– Да, они действительно отдают все нажитое, включая родственников… – задумчиво пробормотал Фельдман, – Акцентирую – БЛИЗКИХ родственников. Внуки, насколько знаю, не погибли. Хотя об их судьбе известно мало.

– Вот и наследники…

– К черту наследников, – Павел нахмурился, – Все активы и большую часть движимого и недвижимого имущества Урбанович списал в течение последнего месяца. Адрес «получателя» неизвестен. Наследникам достанутся крохи. Они могут судиться до скончания следующего века, вот только с кем?

Фельдман выпил, погладил намечающийся живот.

– Спортом бы заняться, – заметил Вадим.

– Нет, – покачал головой Павел, – Признаю единственную форму физического труда – ворочать миллионами.

– Удается?

– Нет. Иначе ты бы здесь не сидел, а летел бы, завывая, как фанера над Парижем. Вернемся к деяниям великих. Белоярский Семен Борисович. Под занавес жизни также перебрался в Сибирь – на малую историческую родину… Хотя, ни хрена себе, малую… – Фельдман почесал свою непропорциональную голову, – На этапах большого пути задерживаться не станем. Окончил художественную академию в городе Москве, таланты оценены по достоинству, в начале пятидесятых женился на дочке секретаря обкома одной из южных областей… выставки, вернисажи, оглушительный успех. Отдельные невоздержанные товарищи сравнивали Белоярского с Айвазовским, но Ованес Айвазян – кажется, так настоящее имя классика? – творил исключительно морскую тематику, жутко не любил рисовать людей и прочую сухопутную муру. Белоярский же рисовал ВСЁ. У него была прекрасная зрительная память, оригинальная, прямо сказать, чарующая манера исполнения, непревзойденный специалист по наложению красок, блестящее воображение, драйв, экспрессия. Сегодня он мог написать заказной портрет партийного босса какой-нибудь хлопковой республики, завтра – взрыв атомной бомбы над Хиросимой, да так, что зритель ощущает себя в эпицентре всей этой бомбежки… В общем, талантище из всех отверстий. Он много трудился. Он просто не вылезал из работы. Умудрялся сочетать творчество с администрированием, с организационной и финансовой деятельностью. Выставка в Париже – 74 год, Нью-Йорк, Токио, Барселона – 76-й. Испанская академия наук присваивает Семену Борисовичу звание своего почетного академика. Он пишет потрясающий портрет Фиделя, Дина Рида, доктора Альенде, много и охотно преподает, мотается по зарубежьям… Но вот что характерно, – Фельдман назидательно устремил указательный палец в потолок, – Не во всем великому человеку везет. Изматывающий развод, супруга оказалась сущей стервой, да еще и изменницей в свои без малого полвека… – Фельдман почему-то пристально воззрился на Лизу. Все молчали.

– История стара, как мир. Хочешь, чтобы жена не изменяла – не женись. Но мы не об этом. В начале 84-го ограблена квартира художника в Малом Арбатском переулке. Убита девушка-прислуга, похищены картины из его личной коллекции, которые Белоярский никому не показывал. Пропало порядка дюжины картин. Ходили слухи, что после данного происшествия в голове художника что-то провернулось, он начал чудить. Но нас волнуют сухие милицейские строчки. Сыщики прыгнули выше головы и вернули похищенное. Дело в плане огласки не шагнуло за грань дозволенного. Но эксперты-криминалисты каждую картину сфотографировали, фотографии присовокупили к уголовному делу, которое после быстрого осуждения виновных было спрятано в архив на дальнюю полку. Мне удалось добраться до этой полки, просмотреть сфотографированные на цветную пленку «домашние», так сказать, полотна художника. К сожалению, не могу их вам продемонстрировать, поскольку дал слово одному архивному работнику, что дальше меня это не уйдет…

– Объясни мне ради Бога, как тебе удается – получать любую информацию в сжатые сроки? – недоверчиво спросил Вадим.

– Мальчик мой, – высокомерно посмотрел на собеседника Фельдман, – Ты действительно не знаешь человека по имени Артем Белинский?

– Не знаю я никакого Белинского, – огрызнулся Вадим, – Это что, твой биограф?

– Нет, он мне не биограф, но он бы смог ответить на твой вопрос. Я могу не только получать информацию, но и имею обширные связи по всему глобусу. Хочешь спросить, почему я, в таком случае, не проживаю в золотом дворце?

– Так и подмывает, – признался Вадим.

– Потому что деньги в нашей семье тратит ЖЕНЩИНА, – с непонятной гордостью сообщил Фельдман, – А женщина всегда тратит деньги с умом.

– В итоге ни ума, ни денег, – догадался Вадим.

– Вы часто отвлекаетесь, – заметила Лиза.

– Вернемся к нашим великим, – спохватился Павел, – Более мрачных творений я в жизни не видел. Отдыхают Гойя, Пикассо с «Герникой» и Эдвард Мунк со своим похищенным «Криком». С холстов сочатся страшные предчувствия, боль, отчаяние, безысходность, страдание… Он не вырисовывал эти вещи так тщательно, как прочие работы, но настроение передавал с чудовищной достоверностью. Картины без сюжетов, без каких-либо конкретных персонажей, фона, действия. Невероятная мешанина из Сальвадора Дали, авангарда, дадаизма… Особенно впечатлили меня врата преисподней, в которую так не хочется идти простому маленькому человеку…

– Мы поняли, можешь не продолжать, – Вадим поежился, – Правильно сделал, что не показал нам эти картины.

– То есть, помнил, боялся, сознание рисовало готические ужасы. Милиция все вернула владельцу. Что при этом подумала она и другие наделенные властью люди, история умалчивает. Но, полагаю, размышляли они в верном направлении: не прошло и полгода, как наш герой загремел в психушку – был срыв, серьезная эмоциональная вспышка, скандал в Доме художника. Белоярский так орал на президиум высокого собрания, что вороны замертво падали на крышу. А его всего лишь немного покритиковали… Как и в первом случае, никакой информации о болезни, оклемался, продолжал творить на благо партии и народа. Партия вскоре загнулась, Белоярский это событие бурно приветствовал, потянулись к нему деньги, западные партнеры, выгодные предложения… Имелись в биографии периода девяностых подозрения в дьяволопоклонстве, основанные на неких письменных показаниях одного прибранного «магистра», но возмущенная общественность их решительно отвергла, как наветы завистников. И я охотно верю – не было со стороны Белоярского никакого поклонения Сатане, он просто делал попытки как-то вникнуть в предмет своих терзаний. Понятно, что с годами, по мере приближения указанного срока, он чувствовал нервозность, впадал в мистику, становился суеверным, менее терпимым к материальному, терял способность бороться с навязанными мнениями и решениями, которую мы называем критическим мышлением…

– А вот признайся, – сказал Вадим, – Ты напрочь отвергаешь мистическую суть вопроса?

– Мистическую – это какую? – нахмурился Фельдман, – Дьявола, что ли?

Вадим вздрогнул. И Лиза как-то втянула голову в плечи. А закрыта ли дверь в агентство? – с внезапным страхом подумал он. Чушь. Он сбросил наваждение.

– Вот и умница, – прокомментировал Павел, – Не знаю, как насчет… м-м, этого слова, но… Впрочем, давайте покончим с вводной частью. Имеется еще один фигурант. Басардин Анатолий Павлович. К счастью, живой.

– Ты уверен?

– Ну-у… – Павел снова воззрился на свои элегантно-деловые «Сейко» (видимо, ему доставляло удовольствие это делать) и провалился в какую-то математическую задумчивость.

– Хорошие часы, – заметил Вадим, – Дорогие, наверное.

– Не очень. Десять средних российских зарплат. Подарок высококоррумпированного специалиста, которому я сделал отсрочку от зоны. Восемь часов назад Анатолий Павлович был жив и весьма эмоционально настроен. Что мы знаем о Басардине Анатолии Павловиче? Еще один выдающийся вундеркинд. Шесть десятилетий ублажает нежные уши меломанов божественными пассажами и запоминающимися мелодиями. Он разный. С легкостью менял направления работы, но всегда оставался цельным мастером. Эпический размах, совершенство форм, тонкая лиричность, резкие созвучия, заупокойные песнопения, стремление к новаторству, использует алеаторику, сонорику, технику пуантилизма, гм… В семидесятые не гнушался авангарда – произведений в области электронной музыки, искал новые тембры, редкие сочетания инструментов – например, тромбон, арфа, фортепиано… После армии поступил в консерваторию, учился по классу фортепиано, владеет массой других инструментов, спустя пять лет твердой поступью отправился к завоеванию музыкальных олимпов, становился лауреатом каких-то конкурсов, зарабатывал очки на будущую жизнь. В начале пятидесятых исполнил перед музыкальной общественностью свою первую сюиту для фортепиано с оркестром под названием «Осенняя ночь», ввергнув в изумление заслуженных мэтров с мировыми именами. Хлопает сам товарищ Берия. Становится модным композитором. И здесь не все ладно. Известность кружит голову, в итоге – зазнайство, гулянки, пьянство, истеричный скандал в ресторане «Прага», где Басардину, якобы, не доложили мяса, нанесение тяжких увечий официанту нежными музыкальными руками, помещение в камеру предварительного заключения. Заступничество Дунаевского и Прокофьева, работа психологов… впрочем, в те времена они назывались по-другому, женитьба на суровой красавице Полине Юрьевне Мещерской, которая вцепилась в него стальной хваткой и сделала из него настоящего человека, которого несколько лет спустя уже и не стыдно было отпускать на коротком поводке за рубеж. Басардин пишет оперетты, симфонии, увлекается модным в те годы неофольклоризмом – построением мелодий на коротких мотивах, напоминающих народные мелодии; какое-то время дирижирует симфоническим оркестром, водит дружбу с Игорем Стравинским, который в 62-м году приезжал в СССР, занимается педагогикой – был профессором Свердловской консерватории. И пишет, пишет… завораживающую музыку – о погружении человека в глубины собственной души, о жизни и смерти, о духовных и нравственных проблемах… Смену власти в стране принимает всей душой и пару лет спустя обосновывается в Магдебурге – по приглашению господина Штеттера, магистратского чиновника, являющегося по совместительству дальней родней по линии жены. Строит дом, переезжает в пригород. Не сказать, что по уши завален работой, трудится в свое удовольствие – охотно и по мере сил. Его талант востребован и в Германии. Принимает заказы на мюзиклы, преподает в местной консерватории, проводит частные уроки. Сын погиб в 94-м году – работал в Конго, у автобуса переломилась колесная ось, рухнул в реку, кишащую крокодилами, извлекали по кускам. Внук ведет свободный образ жизни, дома появляется редко, крутится в странных компаниях, хиппует по полной программе… Да, забыл сказать, вот уже около месяца Басардин живет затворником в своем доме. Никуда не выходит, гостей отшивает. То есть информацией он снабжен, рефлексы работают…

– Но в желтый дом по жизни не попадал, – догадался Вадим.

– Как ни странно, да. Во всяком случае, отыскать информацию не удалось. Но крайне испуган, взвинчен, страдает теми же недугами, что и покойные друзья, боится за свою жизнь и… похоже, потихоньку избавляется от непосильно нажитого.

– Такое ощущение, что ты лично с ним разговаривал.

Фельдман улыбнулся, изображая неприступную загадочность.

– А как насчет отметин Сатаны в богатом наследии? – подала голос Лиза, – Скажем, симфония «Петя и Зверь» с мрачной, многократно повторяющейся темой, или парочка реквиемов, ввергающих в депрессию…

– Не заострял, – чистосердечно признался Фельдман, – Не моя стихия, знаете ли, музыка. Нет, я, конечно, колбасился в свое время под «Дипов», делал вид, что понимаю «Лед Зеппелин», расшифровывал Гребенщикова, бился в припадке от «Мусорного ветра» Армена Григоряна, но чтобы так серьезно… А теперь подходим к главному, – Фельдман в десятый раз изучил свой навороченный циферблат, – Шесть часов назад, как уже говорилось, я позвонил Басардину Анатолию Павловичу и имел с ним продолжительную небезынтересную беседу…

– Не может быть, – изумился Вадим.

– Однако было, – пожал плечами Фельдман, – Сам в шоке. Только не спрашивай, где я добыл телефон Басардина, на который ему могут звонить только доверенные лица и родственники.

– Однако я попробую… – робко начал Вадим.

– Теряем время, – отрубил Фельдман, – Цепочка получится длинной. Связи, дружище, связи. Ситуация вкратце такова. Басардин морально измучен. Он стар, но с жизнью расставаться не хочет. Боится за жену, боится за внука, которого носит бог знает где, а вернуть паршивца в дом полиция насильно не может. Правовое государство, знаешь ли. Похоже, он вовсю распродает имущество, переводит деньги – поскольку адвокатов и прочих юристов он в дом все-таки пускает. В Дьявола не верит…

– Он сам сказал?

– Поначалу он несколько раз порывался бросить трубку. Но я убедил его не делать этого. Сослался на нескольких людей, которых он не может не знать, и, наконец, рассказал занятную историю, которая «приснилась» внучке Белоярского.

– Ну, ты и наглец, – покачал головой Вадим.

– Имеется такая добродетель, – согласился Павел, – Этот гений бросил-таки трубку, навел где-то обо мне справки по своим каналам и сам перезвонил. Мы результативно поговорили.

– Может быть, не мое, конечно, дело, – робко вставила Лиза, – Но если тут так жутко наверчено… не могли вас подслушивать?

– Меня? – нахмурился Фельдман.

– Нет, этого достойного дедушку…

– Могли, – пожал плечами Фельдман, – Но я сомневаюсь, поскольку перезвонил Басардин с другого номера, который не определился.

«Все равно засада», – подумал Вадим.

– Засада, возможно, – озвучил опасения Павел, – Но защищенной правительственной связи у меня нет, а риск – понятие естественное, а, стало быть, не безобразное. Итак, Басардин не верит в Дьявола, и никогда не верил, но верит в злой умысел и дьявольскую изобретательность. Отчасти я с ним согласен, посудите сами – насколько явствует из легенд и красивых историй, если человек закладывает душу Дьяволу, на этом свете ему уготована долгая и счастливая жизнь, которая вряд ли сочетается со срывами, психическими заболеваниями, гибелью близких и прочими несчастьями, которым наши старцы оказались подвержены. Вторая причина, что Дьявол не при делах. Я навел справки – простейшим образом, через Интернет: в местечке Аккерхау в замке Валленхайм действительно когда-то проживал разорившийся барон Густав фон Ледендорф. Чудаковатый, с инфернальной внешностью, повышенным магнетизмом… в чем, собственно, нет ничего сказочного. Старика не любили, проживал он отшельником в своем ветшающем замке, и что характерно, не замечен в связях с нацистами. Скончался весной 47-го года, похоронен за счет местной казны на деревенском кладбище.

– Проблема, – почесал затылок Вадим.

– Дьявол помереть не может, не тот товарищ, – со знающим видом заявил Фельдман, – Да и наместники его уходят на покой в свои пенаты, видимо, как-то иначе. Третья причина: слуги Дьявола не гоняются за всякими там безработными на битых тачках. Так что действительно проблема. В этой связи, наведший обо мне встречные справки Басардин предложил кругленькую сумму за присутствие моей персоны в его немецком доме. Он считает, что в ближайшее время на него может состояться покушение. Он хочет обезопасить свою жизнь и вычислить преступника. Выбор моих помощников оставляет за мной. В немецкую полицию он не верит.

Вадим уже ничему не удивлялся. Видно, информация, собранная Басардиным о Фельдмане, хорошенько впечатлила композитора.

– Я мог бы послать тебя, собственно, подальше, Вадим, мобилизовать парочку помощников и податься к швабам на заработки, – без тени смущения заявил Фельдман, – Поскольку информацией владею. Но, признавая право на твой приоритет в этом деле… – Фельдман грустно посмотрел на Лизу, которую так захватило происходящее, что она забыла закрыть рот, – Так и быть, делюсь с тобой сведениями.

«Не такой уж он и прохвост», – подумал Вадим.

– Я должен туда поехать, – мрачно бросил он.

– И я хочу, – пискнула Лиза, – Я знаю несколько немецких слов…

Фельдман засмеялся.

– Замечательная увеселительная прогулка. Что с вами, мадемуазель? Вы кошка? У вас в запасе восемь жизней?

– Ты не поедешь, – отрезал Вадим и показал девушке увесистый кулак, давая понять, что энтузиазм у нас пусть неистребим, но наказуем, – Тебя еще не уволили из больницы, точка. Будешь сидеть и ждать меня. Если хочешь…

Она посмотрела на него как-то странно и прошептала:

– Хочу…

– Идиллия, – умилился Павел, – У вас такие нежные отношения, и откуда что берется? С удовольствием сидел бы и любовался на этот закат, но давайте ближе к делу. Важно не то, что когда-нибудь мы проснемся богатыми, а то… что мы когда-нибудь проснемся. Надеюсь, ты не подмахнул подписку о невыезде?

– По-моему, нет, – засомневался Вадим.

– Замечательно. То есть, у органов к тебе существенных претензий нет. На тех, кто хочет тебя убить, мы с гордостью плюем. За границу ты ездил, я помню. То есть загранпаспорт в природе существует.

– Дома.

– Вот уж где точно тебя теперь не ждут, – Павел ухмыльнулся, – Отдай ключи, расскажи, где искать, я подключу своих работников – они по-тихому обнесут твою хату. С визами без проблем, мы получим их в Москве в день отлета. Насчет денег…

– Надеюсь, одолжишь? А то счет в банке, понимаешь, ничейный – ноль-ноль…

– Терпеть не могу давать в долг, – Фельдман поморщился, – Басардин пообещал сорок тонн в европейской валюте, двадцать в качестве аванса, надеюсь, уже перевел. Половина, в принципе, твоя…

Вадим закашлялся. Чудны твои дела, Господи…


Содержание:
 0  Медиум : Александр Варго  1  ГЛАВА ВТОРАЯ : Александр Варго
 2  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Александр Варго  3  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Александр Варго
 4  ГЛАВА ПЯТАЯ : Александр Варго  5  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Александр Варго
 6  вы читаете: ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Александр Варго  7  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Александр Варго
 8  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Александр Варго  9  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Александр Варго
 10  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Александр Варго    



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap