Детективы и Триллеры : Триллер : Прощание славянки : Алексей Яковлев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  59

вы читаете книгу




Во время недавнего пушкинского юбилея в Питере происходит целая серия загадочных убийств. Как выясняет герой романа, конспиролог Слава Пименов, борьба идет за бумаги, когда-то принадлежавшие А. С. Пушкину. В старинных масонских документах, которые поэт называл «Философическими таблицами», на много лет вперед рассчитана судьба России, предсказаны смуты, цареубийства и революции. Слава считает, что из-за этих бумаг и был убит на дуэли Пушкин.

«Философические таблицы» не потеряли своего значения и сегодня.

Перед пушкинским юбилеем в один день в городе обнаружены сразу четыре трупа…

Часть первая

ЧЕРТОВО КОЛЕСО


1

Мойка

А началось все с праздника…

С первого июня! Это день защиты детей, если помните…

Белые ночи только начались, но фонари на Мойке уже не включали — экономили, хотя первоиюньская белая ночь походила больше на хмурые осенние сумерки. Накрапывал дождь. Но я возвращался домой по темной, пустынной набережной в самом что ни на есть радужном настроении. Сегодня наконец сбылась моя голубая детская мечта. Сбылась, когда я уже давно перестал и ждать, и верить. Сбылась, когда я и вспоминать забыл свое безоблачное детство…

Я потихоньку вступал в тот опасный возраст, о котором так хорощо спел Высоцкий:


При цифре тридцать семь с меня в момент слетает хмель,
Как будто в душу холодом надуло:
На этой цифре Пушкин заказал себе дуэль,
И Маяковский лег виском на дуло…

Я громко звенел подковками модных сапожек по мокрому граниту набережной, и хмель с меня не слетал, и холодом не надувало, потому что на этой цифре мне не грозило ничье дуло…

Так я считал, идиот, с каждым шагом безнадежно впадая в детство.

В то прекрасное время, когда юная душа отягощена земным ровно настолько, чтобы видеть мир с птичьего полета, не опускаясь на смрадное дно жизни… В то далекое время любимым чтением моим стали кожаные тяжелые фолианты из дедушкиной библиотеки. Перед задней коркой в книги были вклеены разворачивающиеся разноцветные карты с синими стрелами и пунктирами маршрутов. Их мелованные страницы украшали прекрасные фотографии. Над поверженным, словно задремавшим понарошку львом, красиво отставив ноги в гетрах, стояли люду в пробковых шлемах с карабинами «монтекристо» в руках. По зеленым холмам цепочкой поднимались голые проводники-масаи, навьюченные амуницией. Из непроходимых зарослей воинственно потрясали отравленными копьями похожие на злых детей пигмеи. Чернобородые горбоносые работорговцы загоняли на палубы парусных судов скованных попарно цепями удивленных негров…

По развернутым разноцветным картам я бредил Африкой.

В центре Ленинграда моими лучшими друзьями стали храбрые люди в пробковых шлемах: Роберт Стенли, Дэвид Ливингстон, Сесил Роде…

Но однажды меня вызвали повесткой в прокуренное и фязное отделение милиции. Обожженная водородной перекисью и мелко завитая, как негритянка, женщина в милицейской форме сунула мне в руку болотного цвета книжицу с моей удивленной фотографией и попросила расписаться в пожелтевшей, прошнурованной ботиночными шнурками, толстой, захватанной по углам книге.

Я до ночи бродил по мрачному, совершенно незнакомому городу, почему-то вдавленному штемпелем в мой только что полученный паспорт, как место моего земного пребывания. И понял вдруг, что ни Родезию, ни Конго, ни Оранжевую реку, ни кратеры Нгоро-Нгоро мне не увидеть уже никогда… Ни-ко-гда!

Мне стало тоскливо и грустно. Душа моя вздрогнула и устремилась ввысь. Но, не долетев до крестов Исаакия, дернулась, как на привязи, и смирно вернулась туда, где за пазухой холодным булыжником лежал болотный паспорт.

Долго я привыкал к суровому месту своего невольного заточения.

Долго еще ночами мне снились снега Килиманджаро, водопады Замбези, розовые фламинго на озере Виктория…

Пока наконец однажды зимней вьюжной ночью я не почувствовал на холодном граните набережной чуть заметное тепло чьей-то давно умершей ладони… Пока не увидел в дрожащем свете метельного фонаря на Конюшенном мосту быстро промелькнувший силуэт в цилиндре и в шинели с пелериной… Тогда я понял, что мои ночные путешествия по набережной Мойки не менее опасны и загадочны, чем плавания по тропической Замбези… Я уже не чувствовал заточения в мертвом пространстве, я стал профессиональным путешественником во времени. Потому что четко осознал, что время такая же реальность, как и пространство. Оно никуда не исчезает. Оно живет вечно.

И вот через двадцать с лишним лет я получаю в подарок транзитный билет до Найроби через Каир с пузатым аэробусом на картонной голубой обложке.

Именно в День защиты детей!

Это шутка моего шефа. Он любит такие щедрые шутки. Хотя он моложе меня на три года, его образование в сумме точно равняется моему. (У меня 10 классов + 5 лет университета — в сумме 15 лет и у него 8 классов + 7 лет тюрьмы — тоже в сумме 15 лет.) Но он мудрей меня и практичней. И за это я его уважаю. Я занимаю в его фирме пост советника по культуре. Совсем не потому, что закончил исторический факультет нашего университета, а скорее всего потому, что употребляю при разговоре ненужные и вредные слова— паразиты. Как-то: «извините, пожалуйста, будьте так добры, не откажите в любезности…». И прочую, как выражается шеф, «ботву, байду и лабуду». Но он на меня не обижается. Я веду от лица нашей фирмы, так сказать, разведку боем — предварительный договор о намерениях. И здесь без этих моих слов-паразитов никак не обойтись. Ведь я веду переговоры в основном с моими бывшими однокурсниками, которые тоже оказались гораздо практичней меня. Из всего безмерного океана мировой истории они, поразмыслив хорошенько, выбрали вроде бы тихое болото — «историю КПСС». Но! Знание этой хитрой истории позволило им сначала занять в реальности довольно солидные места. А потом неожиданно оказалось, что они занимались и не историей вовсе, а стратегическим расчетом нашего недалекого будущего! Сейчас они в первых рядах его строителей. А я на правах «культурного советника» веду с ними предварительные переговоры, чтобы через несколько дней мой шеф уже без «ботвы, байды и лабуды» расставил все точки над «i» и подписал нужные документы. Правда, потом со мной некоторые из них перестают здороваться при встрече, но шеф меня ценит и я имею от сделок свой определенный процент. Если честно сказать, то, что они перестают со мной здороваться, меня не очень волнует. Моя совесть чиста. Потому что я совершенно не знаю, чем занимается наша фирма. Шеф меня ставить об этом в известность не считает нужным, а я, пользуясь правами «культурного советника», и не стремлюсь влезать в эти непонятные мне грубые дела.

Так я и жил эти последние пять лет, уйдя из аспирантуры по совету одного знакомого моей жены. Он и рекомендовал меня на эту работу. А потом пропал из поля моего зрения вместе с мой женой. Я даже это как-то и не очень заметил. Потому что работал на совесть. Что называется, от зари до зари. Без отпусков. Ведь мои «разведки боем» велись, естественно, не в кабинетах. В условиях, приближенных к боевым, так сказать: на охоте, на рыбалке, на модном курорте, в дорогой сауне… Конечно, за счет шефа…

Я бы и дальше вкалывал без отпуска. Но сегодня вечером ко мне в кабинет входит шеф (что случается крайне редко, обычно меня вызывает к нему секретарша). Шеф садится в кресло напротив меня и говорит:

— Не пора ли тебе отдохнуть, Пимен?

Он меня зовет «Пимен», потому что моя фамилия Пименов. А еще он зовет меня так, потому что любит со мной поговорить. Любит, когда я рассказываю ему о героической истории нашей великой страны. И я люблю ему рассказывать. Мне просто некуда деть все накопленные мной знания. Никто, кроме моего шефа, не интересуется теперь нашей героической историей.

Но сегодня он пришел не слушать. Он пришел говорить сам.

— Ты знаешь, Пимен, какой сегодня день?

Шеф очень не любит, когда я чего-то не знаю.

— Сегодня первое июня, — бодро говорю я, — последний срок погашения кредита в «Альфабанке».

— Ты не прав, Пимен, — нахмурился шеф. — Первое июня — это Международный день зашиты детей!

— От кого их защищать? — не понял я.

— От всех, кто детьми уже не является. От родителей, от начальников, от ментов и прочей лабуды. Сегодня я решил защитить тебя от себя. Я отпускаю тебя в отпуск, Пимен. Ты честно пять лет работал на наше общее дело. Отдохни хорошенько, Пимен. Месяца тебе хватит?

Я представил себе свою неуклюжую однокомнатную квартиру на Мойке, выгороженную из нашей четырехкомнатной при разводе с женой, и загрустил. При разводе я согласился на все, кроме перемены места жительства. От родной, с детства знакомой Мойки я никуда уезжать не хотел. И практичная жена быстро отделила мне самую узкую комнату с отдельным выходом на черную лестницу, а отремонтированные три комнаты с парадного входа продала за зеленые деньги какому-то иностранцу и исчезла из моего поля зрения вместе со своим знакомым.

Мойку я, конечно, обожаю. Люблю усталый возвращаться в свою неуклюжую однокомнатную квартирку. Люблю летними ночами сидеть у открытого окна на подоконнике и глядеть на сверкающие под луной бестелесные, прозрачные кресты Спаса-на-Крови, на единственную из других его Золотую луковицу, которая кажется мне материализованным в золотую каплю временем… Люблю глядеть на неуютный, так и оставшийся в камне сухим чертежом, желтый дом напротив. В нем меньше полугода прожил Пушкин. Здесь на Мойке и умер. Сюда по пешеходной «пушкинской тропе» и ночью тянутся благоговейные ручейки туристов. А я вспоминаю, как из этого кукольного дома морозным днем Пушкин, выгонял с гортанными криками на всю Мойку «старичка» Геккерна, приехавшего к нему с какими-то письмами… Люблю я свою Мойку… Но только не в июне. В июне всю ночь ревут на реке прогулочные катера и волшебная акварельная набережная оглашается весь месяц пьяными песнями всевозможных выпускников: от одичавших от взрослости школьников до прощающихся с курсантской вольницей юных лейтенантов всех родов войск… Вот этого я выдержать не могу. Потому что ночами я вдохновенно работаю. Не на фирму, конечно. Я вдохновенно работаю на будущее. Потому что сегодня моя сенсационная работа по истории России практически никому не нужна. Шеф меня опередил. Именно сегодня я хотел попросить у него разрешения оставаться работать ночами в офисе. Подальше от безумной июньской Мойки.

И я сказал:

— Шеф, что я вам плохого сделал? Я не хочу в отпуск.

— Так надо, Пимен, — нахмурился шеф, — Уезжай куда-нибудь подальше к родственникам, где тебя никто не найдет. В какую-нибудь глухую деревню, где «под окном кудрявую рябину отец свалил по пьянке на дрова».

— У меня нет родственников в деревне.

— За границу уезжай.

— И за границей у меня нет родственников. Меня нигде никто не ждет.

И тут его осенило:

— В Африку вали!

— Что мне там делать? — изумился я.

— Это же мечта твоего детства! — засмеялся шеф. — Помнишь, мне рассказывал? Я дарю тебе твою мечту!

И он прямо из моего кабинета заказал по «трубе» на мое имя в авиакассе билет в Африку.

Шеф оторвался от трубки озадаченный:

— Они говорят, Африка большая. Называй какой-нибудь город. Я там городов не знаю.

Я вспомнил знакомый по картинкам белоснежный город в пальмах и баобабах и назвал Найроби.

Шеф выключил «трубу».

— Полетишь прямым рейсом. Вылет завтра утром. В девять сорок.

— А виза? — я хотел опустить его на землю.

— А виза через час будет, — сиял глазами шеф,— давай свой паспорт.

Я достал из сейфа и передал Адику свой загранпаспорт, по которому еще никуда не выезжал.

Адик отправил своего шофера-телохранителя и лучшего друга в какое-то частное турагентство и достал из моего холодильника бутылку американской водки «Белый орел».

Я залюбовался своим шефом. Он мне напоминал молодых, неудержимых, несгибаемых комиссаров Гражданской войны. Только вместо красных галифе, кожаной куртки и лохматой белой папахи мой шеф был одет в «жлобский прикид», как он выражался. (То есть в просторный костюм от Версаче, дополненный шелковым итальянским галстуком.) Он разлил крепкую водку по хрустальным бокалам.

— Эти жлобы-янки хотят споить нас, как споили своих индейцев. Хрен им в грызло. Они еще узнают наше крутое похмелье! Выпьем, Пимен, на дорожку! За Африку!

Через час шофер-телохранитель и его лучший друг, по прозвищу Мангуст, привез мне голубой красивый авиабилет и что-то прошептал на ухо шефу.

— Ботва! — рявкнул шеф.— Завтра к девяти утра привезешь его паспорт с визой в Пулково два!

— Есть, — по-борцовски кивнул Мангуст, бывший спецназовец, и испарился.

А мы еще пили за Африку и пели, обнявшись: «А-ах, в Африке горы вот такой вышины-ы…»

Когда литровая бутылка опустела, шеф ладонью ополоснул свое мужественное лицо:

— Хорошенького понемножку. На сегодня все.

Он опять обнял меня и загрустил. Мне впервые стало его жалко. Впервые за пять лет мне захотелось спросить, чем же все-таки занимается наша таинственная фирма, но я не успел. Шеф взял меня своей крепкой рукой за затылок, долго смотрел мне в глаза и сказал с трудом:

— Жалко…

— Чего вам жалко, шеф? — не понял я.

— Кончай, — поморщился шеф, — зови меня Адик.

— Чего вам жаль, Адик?

— Жалко, что так и не успел с тобой подружиться, Славик.

У меня защекотало в носу. Шеф впервые назвал меня по имени.

— Ботва,— хлопнул он меня по плечу,— Скоро увидимся. Ты там в Африке не затеряйся, Славик. Ты мне здесь нужен. Очень. Я такую байду задумал раскрутить… Туши лампаду…

Он полез во внутренний карман своего «жлобского прикида» и достал веер пластиковых кредитных карточек «VISA», выбрал одну, посмотрел ее зачем-то на свет и протянул мне.

— Тут десять тонн баков. Думаю, на месячишко тебе хватит?

Я отстранил его руку:

— Спасибо, шеф… Не надо, Адик.

Шеф обиделся:

— Ты чо? Я не извращенец — я на бедность не подаю. Это твои отпускные за пять лет. Это твое. Это ты сам заработал.

И он сунул кредитку в визитный карман моего «жлобского прикида».

— Как говорится, расчет окончен. Караул устал.

Он вышел из моего кабинета, громко хлопнув дверью.

Я проверил ящики моего стола. Брать из них с собой в Африку было абсолютно нечего. Я аккуратно закрыл все ящики и положил ключи в чистую пепельницу. Выставил ее на самый центр стола. На видное место. На всякий случай.

Когда я выходил из пустого уже офиса, из кабинета шефа доносился хруст разрываемых на части бумаг и его сосредоточенное пение:


А-ах, крокодилы, бегемоты,
А-ах, обезьяны, кашалоты,
А-ах, и зеленый попугай…

Только сейчас, уже подходя к своему дому, я понял, как я устал за пять лет свой кошмарной работы без единого отпуска в фирме с двусмысленным названием «Арк-Ан», то есть АРКадий АНисько — так зовут моего шефа.

У открытой двери парадной курил охранник. С парадной у нас теперь живут очень крутые люди. Им очень понравился вдруг исторический центр после Ульянок и Гражданок. Они резко повысили свой культурный уровень. Охранник покосился на меня и захлопнул парадную.

Мне теперь не туда. Мне теперь под арку во двор и налево, на черную лестницу. Я с трудом набрал на кодовом замке четыре цифры и ногой распахнул дверь. На меня дохнуло сырой, вонючей прохладой. Лампочка в подъезде не горела, и я придержал дверь, чтобы по привычке заглянуть в почтовый ящик. Я уже забыл свою жену, честное слово. Но по непонятной привычке ждал от нее весточки. Может, она объяснит мне наконец, чем я перед ней провинился. Придерживая ногой дверь, чтобы не захлопнулась, я стал открывать ключом почтовый яшик и вдруг почувствовал спиной, что на меня кто-то упорно смотрит, а когда я машинально оглянулся, увидел, что человек в черной маске не смотрит, а сосредоточенно целится мне в затылок. Я вскрикнул и кубарем выкатился через раскрытую дверь. Дверь захлопнулась. Выстрела я не слышал. Я увидел, как на моих глазах на закрытой двери образовалась сквозная дырка ниже кодового замка. В долю секунды я понял, что значит первое июня, хруст разрываемых на части бумаг и почему мне не пишет жена…

Я выскочил из-под арки на темную набережную. Я хотел постучаться в парадную. Но вспомнил суровый взгляд охранника. В черном тоннеле арки раздались быстрые шаги и голоса. Я не помня себя побежал. Я бежал к Невскому.

Я знаю с детства все проходные дворы на Мойке. Но сейчас дома на набережной заселили крутые люди и ворота дворов закрылись на кодовые замки и перестали быть проходными. И я бежал к Невскому, к единственной освещенной улице. Я бежал по узкому тротуару у самой решетки набережной. Итальянский галстук весело развевался за моим левым плечом, как собачий язык. У моего дома взревел двигатель. Я замер. Взвизгнув протекторами, от парадной рванул ко мне черный широкий джип. Осветил меня фарами. И я побежал снова, уверяя себя зачем-то: «Я-то при чем? Я-то вообще ничего не знаю!»

Они ехали за мной не торопясь, издеваясь. Они понимали, что мне от них никуда не деться на безлюдной темной набережной. Фары обжигали мне спину. Я стал задыхаться. Они наслаждались моей беспомощностью под мощное урчание своего двигателя. Я бежал из последних сил и проклинал себя за скупость. Мангуст месяц назад предлагал мне восьмизарядную новенькую «Беретту-90» всего за тонну зеленых. А я все думал, что я не при чем. Я не оценил свою жизнь даже в тонну зеленых! Идиот! А Мангуст уже месяц назад знал, что и меня достанут.

Полоса света их фар стала длинней — они меня догоняли. Им надоело со мной играть. Они уже отомстили мне за свой промах в подъезде. Я из последних сил прибавил темпа. И вдруг впереди ровная, как струна, решетка набережной изогнулась и преградила мне путь. Под прямым углом. Я остановился, задыхаясь. А джип за моей спиной начал разгон. Они даже стрелять в меня не хотели. Они просто прижмут меня к решетке, въехав на тротуар. Раздавят, как таракана. Я заорал дико и перепрыгнул решетку. Фары пролетели мимо.

Я упал в гулкую мокрую яму спуска, больно ударившись коленями о гранит. У самого моего лица ласково плескалась Мойка. (Я не понял с испуга, что перила, преградившие мне путь, — спуск к реке.)

Джип, проскочив спуск, остановился. Я промокнул горячее лицо холодной речной водой. Джип наверху злорадно заурчал и стал задом подъезжать к ступеням. Они даже не выскочили из машины. Знали, что мне отсюда не уйти. В этой черной мокрой яме я был как в мышеловке. Я заметался по мокрому спуску, подвывая в злой тоске: «А-ах, крокодилы, бегемоты…» И вдруг! Вдруг слева от себя за гранитным углом я заметил белую корму катера. Наверху хлопнули дверцы джипа. И я, не раздумывая, животом повалился на спасительную корму, отпихивая катер ногами по воде — подальше за угол.

Они подошли к спуску, заглянули в темноту:

— Пусто, — сказал один. — Никого.

— Никуда он не мог уйти,— успокоил другой.— Спускайся. Я сверху подстрахую.

По ступеням застучали осторожные шаги. Задыхаясь, я огляделся. Катер был привязан к чугунному кольцу набережной новеньким белым тросом. Я взялся за трос и оттянул катер от спуска до отказа. Теперь корму со спуска не увидишь.

Бандит остановился за углом в каком-то метре от меня.

Я лихорадочно стал отвязывать катер от чугунного кольца причала. Но кто-то взял меня за плечо. Я оглянулся. На меня немигающими желтыми глазами внимательно смотрело бледное, как луна, лицо в морской фуражке. Я вздрогнул.

— Ну? — хрипло спросил киллер, что остался на набережной.

— Пусто, — раздраженно ответил голос совсем рядом от меня.

— Утопился он, что ли, с испугу? — верхний начал спускаться к реке.

Мы с бледнолицым капитаном молча смотрели друг на друга. Наконец он подмигнул мне обоими глазами сразу и спросил шепотом:

— Покатаемся?

Я быстро кивнул.

Капитан наклонился к моему уху:

— Сколько дашь?

— Сколько попросишь, — ответил я ему одними губами.

Бледнолицый опять моргнул обоими глазами и дернул новенький трос. Морской узел развязался зараз. Катер кормой тихо шлепнулся о гранит набережной.

— Здесь! Он на катере! — заорал бандит, высовываясь из-за угла.

— Стреляй! — орал верхний, время каблуками по ступеням.

Бледнолицый капитан с ходу врубил обороты. Катер присел и прыгнул, ревя, на середину реки, окатив низкий спуск волной. Выстрела я опять не услышал. Прямо передо мной в белой стене рубки на глазах появилась черная дырочка.

— Ёк макарёк, — вскрикнул капитан и дал полный газ.

2

Спаситель

Я никогда в жизни не катался на катерах по нашим гранитным речкам. Я считал это уделом приезжих провинциалов, иностранцев и пьяных гуляк. Я даже представить себе не мог, какое это колоссальное наслаждение! Катер несся к Фонтанке, как торпедоносец в атаку, и узкий гранитный коридор набережной и резкие изгибы реки добавляли веселого ужаса. Только теперь я понял, почему так дико орут туристы на ночной Мойке в июне.

Город высоко над тобой. Ты как на дне колодца. Стены домов по разным берегам будто склоняются друг к другу. Чуть не падают на тебя. В узком просвете неба между домами прыгает в облаках луна. Ну, просто райское наслаждение!

Город, небо, весь мир — там наверху. А ты несешься по глади Стикса, как называли древние реку мертвых. Высоко над головой почти срослись кроны деревьев. Справа — Михайловский сад, слева — бульвар Марсова поля. Черная пауза Садового моста, короткая, как склейка на кинопленке. И новый кадр — справа острая игла Михайловского замка насквозь пронзает зеленую луну.

Адское наслаждение!

Наш белоснежный катер вылетел на Фонтанку у Пантелеймоновского моста. Развернулся, заглушил двигатель, закачался на поднятой им же самим волне. Всю эту безумную гонку капитан стоял спиной ко мне у маленького штурвальчика и только тут оглянулся, снял фуражку и вытер лоб короткой рукой.

— Ёк макарёк! Еле ушли от погони.

— От погони? — засмеялся я. — На чем бы они за нами гнались?

— На джипе. Они только у Марсова поля от нас отстали. Там рельсы трамвайные в колдобинах. Даже на джипе их с ходу не взять.

Я никакой погони не видел, но поверил бледнолицему на слово. Тот потрогал корявым пальцем дырочку от пули в рубке, покачал круглой башкой. Сел на банку рядом со мной и уставился на меня, не мигая.

— Давай рассчитываться.

Я опять вздрогнул, как в тот раз, когда впервые увидел моего спасителя. Он оказался небольшим, крепко сбитым человеком средних лет. И широкое лицо его казалось бледным, потому что он был рыж. Короткий рыжий ежик под мелкой фуражкой и на щеках пушистые рыжие бакенбарды. И ресницы немигающих глаз тоже были рыжие.

— Не бзди,— успокоил он меня. — Здесь они нас не достанут. Мы в Неву можем уйти, а оттуда хоть в Финляндию… Давай. Оплати катание.

Он это назвал «катанием». Я полез в свой «прикид» за бумажником. Наличных оказалось прилично. Две бумажки по пятьдесят и несколько десяток. Мой спаситель взял своей пухлой рукой деньги и развернул их веером перед моим носом. На тыльной стороне пухлой ладони заходило за горизонт татуированное солнце. А над солнцем печатными буквами синела надпись: «В ЖИЗНЕ» и на фалангах пальцев по букве «Л.Е.Н.Я».

«В жизне (так и было наколото) Леня» — сложил я в уме загадочную надпись и задумался: «Если в жизни он Леня, то, во-первых, где он еще бывает, кроме этой жизни? И, во-вторых, кто же он там, и, наконец, где он настоящий?»

Бледнолицый шлепнул меня купюрами по носу:

— Это все?

В ответ я вывернул наизнанку бумажник.

Спаситель мой очень обиделся.

— Почему ты так дешево ценишь свою жизнь?

— Просто у меня с собой больше нет, — оправдался я, — А что, разве мало? На ящик пива хватит…

— Да не в этом дело, — махнул рукой спаситель. — Почему ты в принципе себя так низко ценишь? Как ящик пива! Почему?

Я задумался:

— Ну, а ты меня во сколько оцениваешь?

Спаситель внимательно оглядел мой мокрый костюм от Версаче.

— Я тебя очень высоко оцениваю.

— Спасибо,— скромно поблагодарил я.— Нельзя ли конкретней?

Спаситель поднял немигающие глаза к зеленой луне над Михайловским замком, задумчиво пожевал губами и сказал:

— Конкретно — лимон.

Я уточнил осторожно:

— Старых или новых?

Он посмотрел на меня как на идиота:

— Зеленых.

Я понял, с кем имею дело, и улыбнулся ему очень доброжелательной улыбкой.

— Хорошие у тебя шутки, капитан.

— Какие шутки? — немигающие глаза глядели на меня с вызовом. — Ты сам при уговоре сказал: «Сколько попросишь!» Сказал или нет?

Я кивнул.

— Ты сам попросил меня оценить твою жизнь. Так или нет?

Я опять кивнул.

— Вот я ее и оценил. Лимон зеленых! Гони! — и он протянул мне пухленькую ладонь.

Я улыбнулся ему еще доброжелательней.

— Ты у меня можешь попросить и зеленую луну с неба. Только разве я смогу ее тебе дать?

Спаситель с сожалением посмотрел на луну, а потом обиженно на меня. Я начал оправдываться, сбиваясь:

— Ты спас мне жизнь… Я тебе благодарен. Безумно благодарен… Проси сколько хочешь. Но конкретно. В пределах разумного… Я согласен заплатить… Сколько в моих силах. Пожалуйста…

Спаситель хитро почесал рыжую бакенбарду:

— А ты сам-то знаешь свои силы? Ты уже оценил себя в ящик пива…

Если бы я знал, сколько раз еще мне придется вспоминать эти мудрые слова моего спасителя. Но тут я просто шлепнул его по круглому колену:

— Поехали ко мне. Хлопнем по рюмке и вместе решим, что в моих силах…

Он меня оборвал сурово:

— Нельзя. Я на работе. Через час начнется самый пик.

Я знал, что действительно где-то между двенадцатью и часом ночи на июньской Мойке воцаряется недолгая тишина. А потом ее берега снова огласятся ревом моторов и пьяными криками. Я мгновенно взвесил свои скудные накопления, хранящиеся под корешком любимой книги о некоронованном короле Африки Сесиле Родсе.

— Поехали ко мне. Я оплачу тебе всю эту ночь.

Спаситель улыбнулся одними губами — крупные желтые глаза глядели строго и серьезно:

— К тебе нельзя. Они тебя теперь не оставят.

— Ты-то откуда знаешь?

— Знакомая бригада. Ты у них первый прокол.

Я опешил.

— Ты их знаешь?

— Ну.

— И у спуска… У спуска ты не случайно катер поставил?

— Ну. Я ихний черный джип сразу узнал.

Я смотрел на спасителя с ужасом. Он меня успокаивал.

— У них своя работа, у меня своя…

— Как это?

— Они убивают, а я спасаю.

Зеленая луна прочно сидела на шпиле Михайловского замка, а за Петропавловским шпилем еще гасло зеленое солнце. Все походило на дикий бред. Бледнолицый Спаситель смотрел на меня сочувственно.

— Зачем ты спасаешь? — спросил я у него.

— Голый расчет, — ответил он загадочно.

— Объясни.

И он не торопясь объяснил.

— За то, что они убивают, им платят хорошие бабки. Так?

Я кивнул.

— А если я спасу недострелянного, он мне заплатит покруче. Так?

Я засмеялся.

— И многих ты уже спас?

Спаситель улыбнулся одними губами.

— Ты их первый прокол. Ты мой единственный шанс. И я его не упущу.

От этих его слов у меня мурашки забегали по позвоночнику. И я впервые назвал его «по жизне».

— Леня, что ты от меня хочешь?

Он удивился моей непонятливости.

— Как тебя зовут?

— По жизни? — уточнил я.

— Ну. Мы же здесь пока.

Я сказал обреченно:

— По жизни меня зовут Слава.

Леня подмигнул мне желтыми глазами:

— Покатаешься еще, Славик!

— Зачем? — спросил я тоскливо.

Он мне объяснил очень доходчиво:

— Должен же я узнать — сколько в твоих силах? Сам ты мне никогда не признаешься откровенно. Потому что не знаешь себе цену. А я возьму с тебя ровно столько, сколько ты стоишь!

Я рассердился.

— Как?! Как ты это узнаешь?

Леня встал, подошел к штурвальчику и улыбнулся мне:

— Я тебя буду катать, Славик, пока не определю!

Я рванулся с банки.

— Я не могу кататься… Я завтра… То есть уже сегодня, — я достал из кармана красивый билет. — Утром я улетаю, Леня!

— Куда? — спросил он с интересом и взял красивый билет.

— В Африку! В Африку! — показал я ему взлетающий аэробус.

Леня посмотрел на меня подозрительно и сунул билет в карман своих штанов.

— А говоришь — ящик пива… Видишь, еще не успели отъехать, а уже кое-что выяснили. Ящику пива в Африке нечего делать. Там жарко… Там и цистерны пива не хватит…

— Самолет в девять сорок! — умолял я его.

— Еще уйма времени. Успеем, — успокоил он меня и включил двигатель. — Поехали! Ёк макарёк!

От толчка катера я повалился на кормовую банку. «По-по-по-по-по», — захлопала подо мной выхлопная труба. Катер плавно развернулся. На том берегу Фонтанки сияли огни ночного ресторана. Слышалась тихая музыка Дюка Эллингтона. Я хотел заорать: «Помогите!» Я уже открыл было рот… Но кто бы меня услышал в пустом ночном городе и кто бы помог безумцу, несущемуся посреди реки на белом красивом катере?…

И вдруг мне расхотелось орать и безумствовать. Я задумался…

Первого июня в последний срок погашения нашего кредита в «Альфабанке» шеф Адик отправляет меня в отпуск, хоть в Африку. Почему? Да потому что, хотя я числился всего лишь советником по культуре, на многих документах, оговоренных с моими однокурсниками, стояла моя подпись. Я не вмешивался в их дела, я действительно почти ничего не знал. Но ведь шеф Адик все мог свалить на меня. Как на главного организатора! Черт возьми, он специально успокоил меня детской мечтой, сунул мне красивый билет и кредитку. Он ничем не рисковал. Все бы вернулось к нему обратно. Меня уже ждали нанятые им бандиты! А Мангуст, предлагая мне новенькую «Беретту-90», просто проверял меня, догадываюсь ли я о скором крахе нашей фирмы? Они с шефом Адиком поняли, что я полный кретин. И еще месяц раскручивали свою «байду» до конца… До моего конца… Все их аферы спишутся на мой труп…

— Черт возьми! — громко застонал я.— Черт возьми!

— Славик, — посмотрел на меня укоризненно мой спаситель. — Чего ты все время чертыхаешься? Не надо, Славик.

Меня колотило от моего горького позднего прозрения. Даже если я спасусь от киллеров, меня непременно ожидает тюрьма. А билет в Африку и кредитка станут уликами для следствия. Еще лет десять как минимум в плюс к моему образованию!…

Спаситель обернулся и бросил мне на колени желтое байковое одеяло.

— Укройся.

— Спасибо, — стуча зубами, поблагодарил я.

— С головой укройся,— заботливо посоветовал он. — На нас твои бандиты смотрят.

Я и не заметил, что мы снова плыли по Мойке и приближались к моему дому. Напротив арки ворот, облокотясь на решетку, стояли двое. Курили. Я развернул одеяло и накрылся им с головой. Оставил только щелку перед глазами. «По-по-по-по-по», — как автоматная очередь гудела в ушах выхлопная труба. На мое счастье Мойка опять оживала. Навстречу нам двигался бывший буксирчик, превращенный в прогулочный катер. На его корме стройным хором женщины выводили тоскливо: «Позови меня с собой… Я пройду сквозь злые ночи… Позови меня с собой…»

«Злы-е но-чи!» — стучало у меня в висках.

Леня, пропуская встречный, взял ближе к правому берегу, и мы прошли прямо под киллерами. Они смотрели на поющих женщин. Я задрал голову и увидел над рещеткой их руки в черных перчатках и два склоненных вниз лица. Одно тревожно-настороженное молодое, другое постарше. Печально-грустное лицо. Мне показалось, что я уже где-то встречался с ним… И уже тогда мне стало неприятно от этой неизбывной грусти, от этой вселенской печали. Я понял, что встречи мне с ним не миновать…

Печальный бросил нам вслед горящий окурок… «Как знак третьей пули, ожидающей меня», — подумал я.

— Видел, — наклонился ко мне Леня, не выпуская штурвала. — Они тебя не оставят. Держись меня, Славик! Ёк макарёк!

Его желтые немигающие глаза торжественно сияли. Мой рот перекосила судорога. Спаситель стал мне противен!

Навстречу нам солидно рокотал мощный дизель. Слева по борту к нам приближался ярко освещенный катер с красными и зелеными огоньками по краям невысокой мачты. На корме, за накрытым столом, сидела веселая компания. Юноши и девушки. Они мне показались удивительными. Может быть, потому что ничего не пели. Просто счастливо смеялись в зеленом свете то ли ночи, то ли утра. Я скинул с плеч одеяло. Меня заметила одна девушка и подняла в мою сторону бокал. Они проплывали совсем рядом. Я поднялся, взялся за поручень и закинул ногу за борт. Девушка, смеясь, манила меня руками. Еще бы секунда…

Леня отпрыгнул от штурвала и набросился на меня сзади. Девушка почему-то в ужасе закрыла глаза рукой. Я саданул Леню локтем в упругое брюхо. И тут же оценил всю мощь этого крепкого маленького тела. Он схватил меня за лацканы пиджака, сдавил мне горло, сквозь зубы прошипел, как кот:

— Вот ты какой! Ему жизнь спасли! А он беж-ж-жать! Ёк макарёк!

Он с силой рванул меня так, что голова моя запрокинулась в небо, а из визитного кармана выскочила пластмассовая кредитка «VISA». Леня отбросил меня на кормовую банку, ловко поймал на лету карточку и схватился за штурвальчик:

— Вот ты какой, — фырчал он по-кошачьи. — Обмануть меня хотел! Своего спасителя обмануть!

Леня засунул кредитку в карман своих штанов и выровнял рыскнувший катер.

Я смотрел на его мощную, согнутую над штурвальчиком спину, на его круглый рыжий затылок и ненавидел его. Передо мной был кот, вылитый рыжий кот. Хищный и наглый кот в человеческом образе… Меня осенило! Так вот кем он был на самом деле! Он обернулся ко мне с наглым кошачьим прищуром.

— Вот мы и определили твою цену, Славик. И часа не прошло. А ты боялся.

Я улыбнулся в его хищные кошачьи глаза.

— Ботва! Мы определили мою цену только в этой жизни, Котяра!

Леня закрутил круглой кошачьей башкой.

— Ух ты какой! Ёк макарёк!

Мы проплыли под Полицейским мостом на совершенно пустынном освещенном Невском. Леня вдруг сбросил газ, развернулся лихо и ошвартовался у зеленого Строгановского особняка. У дворца на спуске был оборудован деревянный причал на понтонах. У причала покачивались два катера, ожидая пассажиров. Леня ловко бросил чалку соседу, тот накинул ее на поручень и удивился:

— Леня, ты-то зачем встал в очередь? У тебя же есть пассажир.

— Это не пассажир, — буркнул Леня.

— А кто же? — еще больше удивился сосед.

— Мой должник, — сурово представил меня Леня.

Оба соседа оценили меня взглядами и молча переглянулись. Я возмущался в душе наглостью Котяры: все, что у меня было, — теперь лежало в его карманах, у меня ничего не осталось, кроме пустого бумажника и ключей от квартиры — и он еще считает меня должником! Я хотел обратиться с гневной защитной речью к соседям. Но только я дернулся с места, соседи резко обернулись ко мне и вытащили из-под своих сидений одинаковые короткие багорики. Своим суровым пред— ставлением — «должник» — Котяра вынес мне приговор. Что бы я ни говорил, как бы я ни оправдывался, я был для них теперь самый главный враг — лох, не оплативший катание. Меня колотило. К утру начал выходить хмель.

— Леня, — жалобно позвал я Котяру, — Леня, будь человеком.

— А я разве не человек? — обиделся Котяра. — Кто же я тогда по-твоему?

Мне не хотелось вдаваться сейчас в его загадочную морфологию.

— Леня, — с трудом выдавил я, — все мои деньги у тебя…

— Ну-у? — вопросительно мурлыкнул Котяра.

— Купи хоть бутылку пива. Мне плохо… Понимаешь?

Котяра поскреб грязным пальцем рыжую пушистую бакенбарду:

— Пиво — это громоздко.

— Почему? — затосковал я.

— Потому что компактней сотку коньяку!

Меня поразила исчерпывающая логика Котяры. Я грустно поглядел на темные окна «Литературного кафе» напротив:

— Только где его сейчас возьмешь?…

— В рубке, — отрезал Котяра и подтолкнул меня в спину, — спускайся в каюту.

Каюта нашего катера показалась мне то ли волшебным сном, то ли декорацией исторического кинофильма. Стены и потолок были отделаны янтарной карельской березой. Между сверкающими, начищенными иллюминаторами тускло светились бронзовые бра. По бортам каюты разместились бархатные голубые диванчики. У передней стены перламутровый столик на резных ножках, а над столиком в старинной раме под стеклом висела карта Балтийского моря, почему-то на немецком языке. А над картой портрет сурового солидного мужчины с могучей челюстью. Лицо мужчины мне было смутно знакомо… Но я не успел вспомнить.

Котяра открыл стеклянный бар, достал оттуда упитанную бутылку «Камю», с ловкостью классного бар— мена подбросил ее за горлышко, взбалтывая, и через стеклянную трубочку в пробке накапал мне в бокал, как лекарства, ровно сто граммов темно-желтой тягучей жидкости:

— Лечись.

Я сел на бархатный диванчик у столика, подержал драгоценный бокал между ладонями. Ни с чем не сравнимый аромат «Камю» защекотал ноздри. Я медленно четырьмя глотками выпил это жидкое солнце и воскрес. Солнце взошло в моей беспросветной душе сразу же, как из-за гор. Котяра внимательно наблюдал за мной немигающими глазами цвета французского коньяка. Я закинул ногу на ногу и поставил пустой бокал на столик:

— Леня, выпей со мной.

Котяра брезгливо фыркнул:

— Я эту гадость не пью.

Мне стало весело:

— А что ты пьешь? Валерьянку?

Котяра погрозил мне коротким пальцем и присел за столик напротив меня.

— Не духарись, Славик. Не хмелей. У нас еще все впереди. Лады?

Будущее мне рисовалось уже не таким мрачным, и я кивнул:

— Лады.

Котяра положил короткие ручки на перламутровый столик.

— Я на тебя не обиделся, Славик.

— Ты? — удивился я. — Тебе-то за что обижаться?

— Ты обозвал меня «Котярой». Нехорошо, Славик. Нехорошо, — укорял он меня.

Я показал на его татуировку.

— Леня — ты только в этой жизни. Правда?… Я решил, что в той жизни ты — кот. Разве я ошибся?

Котяра — грустно покачал круглой башкой.

— А ты знаешь, что значит «кот» в той жизни?

— Нет, — честно признался я.

И Котяра мне объяснил:

— В той жизни «кот» — это барыга, который блядьми торгует. Понял?

Я оторопел.

— Разве в той жизни такое бывает?

Котяра приблизил ко мне вплотную свое пушистое лицо.

— О какой жизни ты толкуешь, Славик? Колись!

Я опять показал на его татуировку.

— О той, что за этим солнышком.

Котяра вдруг широко улыбнулся лучезарной улыбкой — весь рот его был наполнен золотом.

— За солнышком — зона, Славик. Только зона, и больше ничего!

Меня как молотком по голове ударило. Так резко я осознал свою роковую ошибку. Придя в себя, я спросил:

— И кто же ты в той жизни?

Леня постучал коротенькими пальцами по перламутру:

— Об этом не говорят… Но тебе можно, Славик. Ты теперь мой. Правда?

Котяра был прав. Вся моя жизнь теперь зависела только от него. И я неуверенно кивнул:

— Правда.

Котяра широко улыбнулся золотыми зубами.

— В той жизни я — Балагур.

— А что это значит?

Котяра закрыл ослепительный рот:

— Когда покорешимся, расскажу… Сейчас не до этого. Сейчас ты расскажи мне дело.

— Какое дело?

— Как это какое? — рассердился Котяра. — Расскажи, откуда у тебя билет и кредитка и почему тебя киллеры ищут?

Я попросил у него еще дозу. И когда он в том же порядке, подбросив бутылку за горло, накапал мне дозу, я, отхлебывая тягучую бодрящую жидкость, все ему рассказал. И про шефа Адика, и про мои мрачные подозрения.

Котяра внимательно слушал меня, не мигая, подперев пушистое лицо короткой лапой. Когда я закончил, он почесал бакенбарду.

— Африка отпадает…

— Почему? — не понял я.

— Без паспорта и без визы туда не улетишь, — трезво объяснил мне Котяра. — Если они тебя заказали и ты жив, они тебя в аэропорту ждут, чтобы там замочить.

— Они думают — я совсем дурак? — обиделся я.

— Ты лох, круглый лох, — не щадил меня Котяра. — И они это знают. Ты перестал быть лохом, только когда первую пулю увидел… Но они-то этого не знают. Поэтому и ждут тебя в аэропорту…

— Что же делать? — растерялся я.

Котяра достал из своих широких штанин мой красивый билет, внимательно его осмотрел с обеих сторон и успокоил меня.

— Билет можно в любой авиакассе сдать.

— Зачем его сдавать? — не понял я.

Котяра возмутился:

— Билет туда и обратно! Тонна зеленых! Мы с тобой не соросы такими деньгами кидаться. Авиакассы открываются в восемь. До вылета больше часа — обязаны принять!

Я опять поразился его трезвой, несокрушимой логике. Котяра достал из кармана кредитку и зачем-то, как мой бывший шеф, посмотрел ее на свет:

— Здесь десять тонн, говоришь?

Я кивнул.

Котяра махнул короткой лапой.

— С ней просто. Обналичим в любой классной гостинице. Не во всех же гостиницах они тебя будут ждать. Бандитов у них не хватит.

— Как ее обналичить без документа?

Котяра почесал бакенбарду.

— Наш-то паспорт у тебя имеется? — и уточнил: — Наш, российский?

— Дома.

— Давай ключи от квартиры,— протянул он мне лапу.

— Зачем?

— Тебе туда нельзя. Тебя там точно караулят. А на меня никто внимания не обратит. Только скажи, где он лежит. Чтобы долго не шарить.

И ключи от моей квартиры перекочевали следом за билетом и кредиткой в широкие штаны Котяры. У меня остался лишь пустой бумажник. Я затосковал.

— А дальше?

— Что дальше? — внимательно уставился на меня Котяра.

— Что будет дальше? — поинтересовался я.

Котяра улыбнулся лучезарно и хлопнул меня лапой по плечу.

— Не бзди, лягушка, болото наше!

Я впервые услыхал его смех, короткий и резкий, будто ножовкой водили по железке: «Их-их-их-их-их».

Наглость Котяры была ошеломительна. Я растерялся.

3

Экскурсия

На причале раздались возбужденные голоса. Соседи шумно торговались с кем-то, как кавказцы на Мальцевском рынке. Но клиент оказался тертый, и сделка начала таять в разноголосице. Тогда один из соседей как последний аргумент крикнул просительно:

— Лень, а Лень, выйди на минутку!

Я понял, что Котяра занимал в профсоюзе катерников солидное положение. Котяра усмехнулся презрительно:

— Что за базар? Пойду разберусь.

Он с кошачьей легкостью взлетел по трапу на палубу. Возбуждение на причале снова достигло своего апогея. Отчетливо доносился хрипловатый фальцет Котяры. Наконец чей-то сытый голос спокойно сказал:

— Молчать!

На причале воцарилась тишина, сытый голос закончил:

— Отдыхайте, недоумки. Надо было в школе в тетрадках писать, а не на лапах наколки. Жуйте сопли теперь… Зеленые сопли вместо зеленых денег… Все свободны.

Я понял, что про наколки — это он о Лене ввернул, и удивился, что наглый Котяра ничего ему не ответил. В полной тишине о причал плюхнулись бортами катера, и в каюту вернулся совершенно убитый Котяра. Он упал на бархатный диванчик и сложил на груди лапы.

— Что случилось, Леня? — спросил я, скрывая интерес.

Котяра грустно махнул лапой:

— Да ну… Такие бабки… и полный облом…

— У тебя облом? Не верю, — подзадорил я его.

— Да ну… — сокрушался Леня. — Интуристы просят их час покатать за валюту. У нас-то как раз время девать некуда. До открытия кассы… И облом!

— В чем проблема?

Котяра тяжело вздохнул.

— Их не просто катать, им о Питере рассказать нужно…

Столбик в двести граммов коньяка наконец-то полностью впиться в кровеносную систему моего организма.

— Леня, неужели ты им ничего не можешь о Питере рассказать? С виду ты такой ученый Котяра.

Леня не обратил внимания на обиду.

— Я ученый, только в другой области. Им гид настоящий нужен. Специалист.

Настал наконец момент поставить на место наглеца!

— Иди зови иностранцев. Я им покажу Питер!

Котяра недоверчиво фыркнул:

— Ты разве гид?

— Я покруче буду, Котяра. Я профессиональный историк! Беги! Пока бабки не уплыли!

Котяра взвился с дивана, бросился к трапу, оглянулся на ходу, оскалил золотую пилу:

— Гляди, Славик, если кинешь — финал!

И Котяра грязным пальцем чиркнул по своему горлу.

На причале снова взвился его хриплый фальцет. Значит, иностранцы еще не ушли. Хотя мне не давал покоя спокойный сытый голос, к иностранцам явно не имеющий никакого отношения. Я захотел увидеть этого человека.

Но прежде я открыл стеклянный бар, накапал себя половину дозы перед работой и чуть усталый вышел на палубу. Соседи сидели в своих плавсредствах, задрав удивленные лица к набережной. Я поглядел наверх.

У зеленого Строгановского дворца белел Шикарный автомобиль. Перед лимузином стоял крупный коротко-стриженый мужчина в светлом плаще с поднятым воротником. Котяра, сложив лапы перед собой, что-то объяснял ему, кивая башкой в сторону катера.

Мужчина открыл дверцу лимузина и сказал:

— Мсье Леон, шкипер клянется, что настоящий гид есть. Историк.

Из машины вышли сразу трое, в полумраке неотличимые: все в ветровках, в кроссовках, за плечами торбочки. Обычные туристы то ли из Рязани, то ли из Архангельска. Но заговорили они по-французски бодро и раскатисто, смеялись чему-то: о-ля-ля!

Мужчина в белом плаще первым спустился на причал и подошел к нашему катеру. Внимательно оглядел меня суровыми серыми глазами. Мой мокрый «жлобский прикид» от Версаче выглядел после всего очень скромненько.

— Ты серьезно историк? — спросил мужчина недоверчиво.

Я кивнул. Мужчина прищурился:

— Ну-ка ответь, в каком году Владимир Ильич Ленин перешел пешком Финский залив?

— Как Иисус Христос?

Мужчина напомнил строго:

— Владимир Ильич атеист. Он залив по льду перешел. Помнишь, в каком году?

Я смущенно пожал плечами и ответил ему, как Котяра:

— Я ученый, но в другой области.

Мужчина сыто засмеялся, обнажив золотую коронку:

— Ты прав, эта история французам ни к чему.

Я решил предупредить его сразу:

— По-французски я не говорю.

— А кто тебя просит? — удивился мужчина. — Они сами по-русски тебя заговорят. Они специалисты по России. Помешаны на нашей истории. Прикидываешь?

Мужчина опять засмеялся. Влажно блеснула золотая коронка. Мне показалось, что я его где-то видел. На какой-нибудь презентации…

— А что их конкретно интересует? — попробовал я уточнить.

— Они сами тебе скажут. Но учти! — предупредил он грозно. — Лапшу на уши не вешай! Месье Леон крупный ученый. Профессор. Нашу историю знает досконально. Если удивишь его, расскажешь что-нибудь необычное, я тебе заплачу от души. Договорились?

Я кивнул, стараясь поменьше дышать на него.

Мужчина обернулся к иностранцам:

— Месье Леон, все в порядке. Я проинструктировал гида. Можно садиться.

Французы дружно загалдели и по шаткому причалу пошли к катеру. Только тут я заметил среди них девушку. Она была в светлой ветровке, в светлых брючках, подстрижена под мальчика, сразу и не отличишь. Я подал ей руку. Но меня опередили. Высокий голубоглазый блондин с роскошной светлой гривой первым прыгнул на борт, отстранил меня плечом и ввел ее на палубу, как королеву. Последним на катер взошел, улыбаясь, небольшой смуглый человек с седым ежиком волос. Я понял, что это и есть крупный ученый месье Леон.

Леня возился на корме, отвязывая причальный конец. Соседи смотрели на него с нескрываемой завистью. Мужчина в светлом плаше взглянул на часы.

— Месье Леон, я вас жду здесь через час, — он строго посмотрел на меня, — надеюсь, вы останетесь довольны.

Но крупного ученого волновало не это.

— Константин, вы предупредили их, что мы им ничего не должны? За все платите вы. Вы их предупредили? — спросил он у мужчины абсолютно без акцента.

Мужчина поморщился:

— Гид предупрежден. За все плачу я. Ровно через час. Счастливого плавания!

Он махнул рукой в золотых перстнях и, не дожидаясь ответа, стал подниматься к лимузину.

Месье Леон хитро посмотрел на меня черными миндалевидными глазами и подмигнул.

Леня включил двигатель и, задом отваливая от причала, важно спросил:

— Куда гребем, интуристы? Ёк макарёк!

Месье Леон хитро засмеялся и взял меня под руку.

— Сейчас мы обговорим маршрут с коллегой.

Мы сели на скамейку по левому борту. У другого борта белокурый красавец о чем-то ворковал по-французски с девушкой-мальчиком.

— Это мои ученики,— представил их мне месье Леон, они не обращали на нас никакого внимания. — Я им преподаю историю русской литературы. Мне сказали, вы тоже историк, коллега?

«По-по-по-по-по», — пыхтела выхлопная труба.

Я задумался, глядя на девушку, она бросила на меня быстрый недоуменный взгляд и снова отвернулась к красавцу. А мне смешно стало: «Во повезло! В одну ночь и французский коньяк, и французская девчонка! После всех страданий. Есть на свете Бог все-таки!»

Месье Леон тронул меня за руку:

— Вы меня не расслышали?

А мне уже нужно было, чтобы меня расслышала она. Только она. И я громко озадачил профессора:

— А разве у литературы есть история?

Ученики сразу насторожились. Это мне и было нужно. И я закончил свою интересную мысль:

— Только плохая литература имеет историю, потому что умирает вместе со своим временем. Настоящая литература вечна!…

— Например? — резко перебил меня профессор.

— Пожалуйста, — щедро поделился с ним я. — «Сказание о Гильгамеше», «Одиссея», «Слово о полку Игореве». Эта литература выше истории.

«По-по-по-по-по», — победно пела выхлопная труба. Месье Леон смотрел на меня своими красивыми восточными глазами, и вселенская грусть отразилась на его смуглом лице.

— Как вас зовут?

— Слава, — улыбнулся я девушке, и она опустила глаза.

— Вы идеалист, Слава,— поставил мне диагноз профессор.— Вы, как все славяне, верите в вечную жизнь.

Я еще ни слова не сказал о вечной жизни, я хотел возразить ему, но девушка попросила меня глазами не делать этого, и я промолчал.

Месье Леон сцепил на колене в замок тонкие пальцы:

— К сожалению, все гораздо проще… Одиссея, Гильгамеш, князь Игорь для нас всего лишь призраки. Завораживающие, прекрасные призраки… Мы не можем понять и сотой доли их смысла… великого смысла… Не зная досконально ни времени их создания, ни судьбы их авторов, нам никогда не понять великой загадки этих великих произведений…

Я опять хотел возразить, но девушка вдруг резко что-то сказала соседу по-французски, и тот удивился приятным баритоном.

— Вот видите! — засмеялся месье Леон. — Натали назвала вас дилетантом.

Я посмотрел на девушку-мальчика укоризненно. Они тряхнула мальчишеской головкой и заговорила по-русски:

— Я не так сказала, Слава. Я действительно назвала ваш взгляд… как это… немножко примитивным. Да?…

Месье Леон вставил быстро:

— Я вам помягче перевел, Слава.

— Но я еще добавила, учитель, — она упрямо решила договорить до конца. — Я сказала, что великую загадку этих призраков… Вы ведь их так назвали, учитель?… Их великую загадку могут открыть только сами призраки. Да?

— Ого! — сказал я.

Девочка-мальчик покраснела и опустила глаза. Месье Леон резко возразил ей по-французски. Красавец примирительно встрял нежным баритоном.

Но тут вмешался Котяра:

— Куда гребем? Ёк макарёк!

Французы удивленно уставились на него. Котяра объяснил:

— У вас час всего. А вы все: «ля-ля-ля, ля-ля-ля». Мы еще никуда не уехали. Решайте. У нас с напарником куча дел.

— Да-да-да, — заволновался месье Леон. — Ближе к делу, — он взял меня под руку. — Слава, я хочу показать своим молодым друзьям литературный Петербург. Они о нем знают все. Но только теоретически. Мы только что с самолета. Они первый раз в Петербурге… Слава, покажите нам душу вашего города, — профессор хитро посмотрел на меня. — Душу, взрастившую столько гениев, Константин вам за это хорошо заплатит…

Месье Леон улыбался улыбкой сфинкса.

Он предлагал мне невыполнимую задачу. Девушка— мальчик исподлобья пожалела меня. Белокурый красавец, обняв ее за плечи, глядел с презрительным инте— ресом. Котяра из-за штурвальчика бросал на меня тревожные взгляды.

Но волшебный напиток стучал в моих висках, и я улыбнулся профессору:

— Душу вам показать?… А зачем вам она? Уж не собираетесь ли вы ее купить?

Белокурый и девушка переглянулись. Профессор сказал раздраженно:

— Если вам моя задача кажется непосильной, мы можем прекратить экскурсию, — он встал, махнул рукой ученикам. — Мы выходим.

Котяра золотозубо оскалился:

— Куда? Здесь не автобус, ёк макарёк! — и вывел катер на самую середину Мойки.

Французы заговорили тревожно. Все разом. С тоской поглядывая на пустынные берега. Белокурый откинул роскошную гриву и решительно встал.

— Надеюсь, вы поняли, что вам сказал учитель?!

И я встал напротив него.

— Я все понял. Задача понятна и проста — показать вам душу города. Разве не так, месье Леон?

Мы с белокурым одновременно поглядели на профессора. Лицо крупного ученого было вместилищем вселенской грусти. Девушка-мальчик что-то робко сказала ему по-французски. Он снисходительно улыбнулся ей и сильно хлопнул меня по плечу:

— Натали просит нас не ссориться.

— А мы разве ссорились? — удивился я.

Он снисходительно улыбнулся мне:

— Будем считать, что вы неудачно пошутили. Вы выпили, Слава. А это нехорошо на работе.

— О, миль пардон,— галантно извинился я и соврал: — Я выпил самую малость… Между прочим, французского коньяка. Я думал, это нам поможет в общении…

Профессор рассмеялся и погрозил мне пальцем:

— Вы большой хитрец, Слава. Не надо с нами ссориться. — Он представил белокурого: — Мой ученик, обладатель черного пояса по карате.

Белокурый кивнул мне, тряхнув гривой. Я спросил:

— Так что сейчас будет? Схватка по карате или экскурсия?

— Профессор улыбнулся:

— Я надеюсь, вы обойдетесь без банальностей. Учтите, Слава, мои ученики прекрасно знают русскую историю.

Французы, довольные, расселись на корме. Девушка-мальчик посередине, мужчины по бокам. Девушка— мальчик достала из своей заплечной торбочки карту и разложила ее на коленях.

— Мы готовы, Слава.

Я встал у штурвала рядом с Котярой:

— Леня, прокати нас до Петропавловки. Как ты меня катал. Полный вперед!

Сердитый Котяра с места рванул катер, и мы понеслись по Мойке, разгоняя перед собой пенные усы. Французы замерли. Наш белый катер летел, как торпедоносец в последнюю атаку. Падали на нас дома, в узком просвете неба прыгала в облаках зеленая луна. Сдавливали по сторонам угрюмые гранитные стены. Французы дружно вздрогнули, когда мы влетели в черную пещеру Певческого моста. На минуту нас обступил гулкий тревожный мрак. Рев двигателя резал уши.

«О-ля-ля», — облегченно пропели французы, когда мы вынырнули из темноты у Зимней канавки. Котяра сбавил газ, круто развернул катер влево и на полных оборотах бросил его в канавку. «О-о-о!» — задохнулись французы от открывшейся вдруг панорамы. Впереди за двумя горбатыми мостиками и повисшем в воздухе стеклянным переходом из одного здания Эрмитажа в другое открылся Невский простор со сверкающим шпилем Петропавловки на розовом фоне нового утра.

Катер влетел в Неву, как застоявшийся в загоне скакун, недовольно урча, запрыгал на утренней зыби, круто лег на правый борт, развернулся на середине реки и замер напротив ворот Петропавловки. Я от души пожал руку Котяре. Французы молчали, приоткрыв рты. Я им не мешал. Я сам впервые видел город с реки. Разведенные мосты. Здание Биржи, как праздничный торт с двумя красноватыми свечами Ростральных колонн. Темную приземистую горизонталь бастионов Петропавловской крепости, перечеркнутую светлой вертикалью соборного шпиля, отразившегося в Невской воде. Неужели так искусен и гениален был за— мысел?… Воздвигнуть на берегу Невы рукотворный крест… Черная горизонталь бастионов и перпендикуляр золотого узкого шпиля с крылатым ангелом на верху. Отраженный в воде перпендикуляр и создавал цельный черно-золотой крест. Архитектор добился немыслимого — он построил крест, используя реку как зеркало. Доказав свою истину: то, что вверху, — то и внизу.

Французы заговорили между собой почему-то вполголоса. Котяра посмотрел на золотые часы и спросил меня на ухо:

— Еще сорок минут… Продержишься, Слава?

Месье Леон среагировал тут же:

— Начинайте, Слава. Мы ждем.

Французы, как по команде, уставились на меня. Я прислонился спиной к рубке, не в силах отвести взгляда от сверкающего в первых лучах восходящего солнца крылатого ангела. Ангел, вытянув к небу руки, трепетал золотыми крыльями, стараясь оторваться от креста. Над ним таял в розовом небе след первого утреннего самолета… Ангел хотел улететь за ним и не мог… И я наконец понял все.

«Господи! Они же распяли ангела!… Господи… Это же покруче распятого Христа. Те распяли его плоть. Эти — дух захотели распять… Распятый дух над тюремными бастионами! Господи!»

— Слава! — вернул меня на землю профессор.— Мы ждем.

Они смотрели на меня удивленно — вид у меня, очевидно, был дикий.

Девушка-мальчик улыбнулась мне:

— Что-то не так, Слава? Да?…

И я улыбнулся ей:

— Все так… Так все всегда и было…

— Что было?…

В блеклом небе черным крестиком обозначился самолет. Он сделал прощальный круг над заливом и уходил на юго-запад. Через несколько часов и я могу, прильнув к иллюминатору, прощаться с этим городом…

— Нет, — сказал я.

— Что с вами, Слава? — спросила девушка-мальчик.

— Не-ет! — повторил я. — Я здесь родился, здесь и умереть должен… К черту! Все Африки, Азии, Европы и Америку! К черту!

Мне стало легко и спокойно.

Профессор смотрел на меня печальными влажными глазами.

— Слава, подождите умирать. Вы ведь еще не начали экскурсию.

Белокурый красавец рассмеялся. И я засмеялся, подмигнув ему:

— Что же мне вам рассказать?… Вы же и так все видите. Вы же и так все знаете… Профессор просил меня показать вам душу моего города. Вот она — смотрите! — я покосился на распятого ангела. — Душу словами не объяснишь. Ее почувствовать надо… Как Наполеон у Толстого почувствовал с Поклонной горы женскую душу Москвы… Ему никто ничего не объяснял. Почувствуйте душу моего города сами… Моя единственная задача — не помешать вам. Смотрите и чувствуйте… — я взял Котяру за руку. — Леня, греби помалу к Медному всаднику…

Я открыл дверь рубки и спустился в каюту. На палубе молчали. Сквозь стеклянную дверь, прильнув лбом к стеклу, на меня уставился Котяра. Я подошел к бару и открыл дверцу. Котяра двумя пальцами показал мне дозу. Я кивнул и накапал себе чуть-чуть. Меня колотило немножко. И катер задрожал.

«По-по-по-по-по», — запела труба за кормой.

Я выдохнул и, сморщившись, проглотил волшебное лекарство.

Катер, покачиваясь, плавно скользил по реке. В иллюминаторе проплывали пучки белых колонн Зимнего дворца. Рот свело оскоминой. Я поискал в баре, чем закусить. Не нашел. И улегся на бархатный диванчик.

Только сейчас я почувствовал до конца все отчаяние моего положения. Шеф Адик смылся, не вернув кредиты. Единственным ответственным за дела фирмы, о которой я не знал ничего, остался в городе я. Меня уже ждут с пистолетом кредиторы. Счастье, что мне подвернулся Котяра. Наглый рыжий Котяра. Все равно счастье… Рассчитаться с ним, отдать ему все, что потребует, и бежать!… Бежать, правда, некуда. С уходом жены обо— рвались все дружеские связи. В последние годы жизнь замкнулась в круг. Днем — фирма. Вечером — работа над книгой. И все… Меня била мелкая дрожь. Я не понимал: это меня колотит или дрожит в такт двигателя катер?… И вдруг я вспомнил то единственное место, где меня никто не найдет! Вспомнил и засмеялся.

Открылась дверь, в каюту заглянул встревоженный Котяра.

— Славик, выползай, интуристы требуют.

Я сел на диванчике. Котяра засипел мне в ухо свистящим шепотом:

— Давай, Славик. Еще двадцать минут. Наплети им что-нибудь. «Люблю тебя петротворенье», «Ленинград-Ленинград, зоопарк и Летний сад». Что угодно плети. Двадцать минут всего, и болото наше! Ёк макарёк!

Я вышел на палубу. Перед восходом стало свежо. Девушка-мальчик сидела, закутавшись в одеяло. Оба француза прижались к ней плечами. Грели ее. Катер стоял напротив Медного всадника, словно остановленный державной рукой Императора. Я оценил побледневшие от холода лица французов и приказал Котяре:

— Леня, по стопке всей команде. Живо!

Котяра, не мигая, уставился на меня.

— Я угощаю, капитан. Тащи коньяк.

Леня пожал мощными плечами и скрылся в каюте. Профессор, обхватив подбородок тонкими пальцами, грустно смотрел вдаль мимо Императора.

— Ну как? — спросил я его. — Поняли вы душу нашего города?

Профессор засмеялся и положил ногу на ногу.

— Вы оригинальный гид, Слава. Очень оригинальный… Я помню то место у Толстого. Когда Наполеон смотрит на Москву с Поклонной горы. Гениальное место! — И он процитировал наизусть: — «Наполеон испытывал то несколько завистливое чувство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни…» Так? Гениально! Хотя ужасно по стилю. «Испытывал, которое испытывают…» До Флобера ему далеко.

Девушка-мальчик и белокурый красавец победно посмотрели на меня, гордясь эрудиций учителя. Тот продолжал свою лекцию:

— А дальше у Толстого еще лучше. «Всякий русский человек, глядя на Москву, чувствует, что она мать; всякий иностранец, глядя на нее и не зная ее материнского значения, должен чувствовать женственный характер этого города; и Наполеон почувствовал его…» Хорошо! — Профессор улыбнулся и закончил: — Наполеон почувствовал и взял эту женщину… Вы сами отдали ее ему!

Девушка-мальчик и белокурый переглянулись. Честное слово, я не ожидал, что события тех далеких времен могут так меня взволновать, оскорбить.

— Осторожно, профессор! То, что Наполеон взял Москву, стало для него самоубийством!

— Но он настоящий мужчина! — не унимался месье Леон. — Он ее взял все-таки! Несмотря ни на что!

Слава Богу, вовремя появился с подносом Котяра. На подносе стояли три полные рюмки, под рюмками лежали три шоколадные конфетки. У хитрого Котяры была и закуска, спрятана где-то про запас.

Белокурый, разряжая обстановку, поднял свою рюмку.

— Мы не так гениальны, как Наполеон. Мы еще не поняли душу вашего города, Слава. Но с удовольствием выпьем за него. Виват, Петербург!

Французы выпили, зашуршали конфетной оберткой.

— О! — сказал белокурый. — Какой отличный коньяк.

— Это наш коньяк, Жорж, — смеялся профессор. — Правда, Слава?

— «Камю», — подтвердил я.

— А по-моему, «Наполеон»,— прищурился француз.

Французы загалдели, радуясь коньяку, как старому знакомому. Я сказал Котяре:

— А мне-то ты что не принес?

— Ты уже, — строго возразил Котяра. — Тебе еще петь надо.

— Что мне надо петь? — не понял я.

— Гимн великому городу. А то ни хера не заплатят.

Я лихорадочно стал вспоминать историю основания города. Сминая даты и имена, в башке теснились чеканные хрестоматийные строки: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел…» Я глядел вдаль и проклинал себя за тупость. А профессор наслаждался моей беспомощностью.

— Друзья мои, — по-русски обратился он к своим ученикам и указал на Медного всадника, — мы находимся в самом сердце Петербурга. Этот великий памятник и есть душа этого города. Так сказать, его genius loci. Посмотрите на него внимательно. Создатель этого шедевра, наш гениальный соотечественник Фальконе, изобразил в нем великую идею… Все дело в пьедестале. В этой угрюмой скале. Если бы монумент стоял на обычном отполированном граните, все выглядело бы совсем по-другому. Русский император на краю пропасти!… Он в испуге сдерживает коня. Посмотрите на его правую руку. Разве это жест победителя? Не-ет. Император видит открывшуюся перед ним бездну и сдерживает рукой идущие за ним толпы. «Ни шагу дальше!» — будто кричит он своим войскам. Россия на краю бездны — вот символ этого шедевра…

Профессор замолчал. Девушка-мальчик спросила его после долгой паузы:

— А что это за бездна, учитель?

— Эта бездна — Европа, моя дорогая девочка,— грустно ответил профессор. — Триста лет Россия стоит перед этой бездной. Триста лет. Судьба этой страны… Ее грагедия…

Я улыбался профессорскому красноречию, но спорить с ним не хотелось, зачем?… Котяра шепнул мне на ухо:

— Нам еще самим придется доплатить за экскурсию.

Я поднял воротник пиджака и засунул руки в карманы. Меня опять колотило.

— Слава, у меня еще осталось. Хотите? — девушка— мальчик протянула мне рюмку и половину шоколадной конфетки.

— Бистро, — сказал я.

— Почему? — не поняла она.

Я впервые увидел ее глаза. Светло-серые, блестящие, перламутровые.

— Почему бистро, Слава? — улыбаясь, повторила она свой вопрос.

Я взял рюмку и конфетку и объяснил:

— Наши казаки влетали в парижские кафе с криком: «Быстро! Рюмку водки! Быстро!» Это так вам понравилось, что вы свои кафе с тех пор прозвали «бистро». — Я повернулся к профессору. — В России ни одна забегаловка не называется «шнель».

Профессор загрустил, даже глаза закрыл — так ему стало печально:

— Это вы к чему?

— Да так, — улыбнулся я. — К слову. О бездне. Ваше здоровье, мадемуазель.

Я выпил глоток коньяку и закусил конфеткой.

— Уже свежо становится, — сказал профессор литературы. — И наш час на исходе. Нам пора на место.

— Полный вперед! — скомандовал я Котяре. — Самый полный!

Котяра посмотрел на меня угрюмо и врубил двигатель.

…На набережной у Строгановского дворца их ожидал уже шикарный белый лимузин. На причале белой глыбой, широко расставив ноги, стоял Константин. Котяра засуетился. Катер взревел и бортом стукнулся о причал.

— Полегче, Балагур,— сказал Константин.— Не дрова везешь.

— Извини, Костя, — совсем расстроился Котяра.

Константин протянул руку девушке-мальчику, улыбнулся, сверкнув золотой коронкой.

— Ну как покатались, Натали?

— Константэн, замечательно! — прыгнула к нему в объятия девушка-мальчик. — Очень здорово!

— Даже так? — Константин протянул руку профессору. — Правда, месье Леон?

Профессор изящно спустился на шаткий причал, но ничего не ответил. Котяра закрутил круглой башкой. Белокурый красавец последним ловко перепрыгнул через поручни катера и встал рядом с профессором. Константин строго посмотрел на меня и спросил профессора:

— Так как, расплачиваться с историком? Котяра от меня отвернулся. Мне было грустно.

Я смотрел только на девушку-мальчика. Та надела за спину баульчик и помахала мне рукой.

— Прощайте, Слава, да? — но не ушла.

— Что-то не так? — спросил профессора Константин.

Профессор взял его за пуговицу плаща.

— Костя, мы можем повторить экскурсию? Только уже по нашей теме. Это возможно?

— О чем базар? — ответил Костя. — А историк-то сможет? — он посмотрел на меня, оценивая. — Может, лучше специалиста пригласить?

— Нет, — отрубил профессор. — То, что расскажет специалист, всем давно известно. Мне интересно его мнение, — и он посмотрел на меня, оценивая, — именно его.

— Такой интересный попался кадр? — сверкнул золотой коронкой Константин.

Профессор подошел к самому борту катера и прищурился.

— На какой теме вы специализировались, Слава?

Я еле оторвал взгляд от девушки-мальчика:

— Семнадцатый век. Самозванец… Диссертацию я недописал…

— Отлично! — почему-то обрадовался профессор. — Сегодня вечером. В девять. На этом месте. Договоритесь с ним, Константин.

Профессор что-то крикнул по-французски ученикам и резво побежал вверх по лестнице. Белокурый красавец прикрыл полой куртки спину девушки-мальчика и повел ее к машине. Та оглянулась через плечо.

— До свидания, Слава. Да?

Я помахал ей рукой. Константин посмотрел ей вслед и подошел к катеру.

— Понравилась? Только губу-то на нее не раскатывай. Жора мальчик очень крутой.

— Какой Жора? — не понял я.

— Молодой француз,— объяснил Константин.— Каратист. Уделает тебя, как бог обезьяну. Понял?

Константин достал бумажник и ловко, как банкомат, выщелкал из него три сотенные зеленые бумажки. Котяра тут же протянул к ним пухлую ладонь. Константин звонко шлепнул по ней новенькими банкнотами.

— Отскочи. Не тебе. Историку,— он протянул мне банкноты.— Аванс. Вечером получишь больше. Если постараешься. Хорошенько подготовься к теме. Понял?

— К какой теме? — спросил я, пряча в карман деньги.

— Месье Леон разве тебе не сказал? — удивился Константин.

— Ничего он мне не сказал, — пожал я плечами.

— Атас! — захохотал Константин. — Месье Леон — главный на Западе специалист по Пушкину. Можешь ты им про Пушника чего-нибудь натрендеть?

— Люблю тебе петротворенье? — вмешался Котяра. — Про Пушкина и я могу, Костя. Любимый мой поэт после Есенина.

— Отскочи, — охладил его пыл Константин. — Я историка спрашиваю.

Я подумал и ответил ему:

— Я еще не знаю, где я буду вечером.

— Как это не знаешь? — рассердился Константин. — Ты здесь будешь! Понял! Только здесь! И нигде больше!

Я представил себе то единственное место, где меня никто не найдет, и ответил:

— Не обещаю.

— Как не обещаешь? — взвился Константин. — Балагур, он с тобой работает? Работает или нет?

— Работает! Пашет! Вкалывает! — ответил наглый Котяра.

— Извините, пожалуйста. Я на катере случайно оказался, — начал я объяснять. — Совершенно случайно… Меня хотели убить…

— И я тебя убью, — схватил меня за грудки Константин.— Гадом буду, убью, если вечером здесь не найду. Я понятно излагаю?

Я посмотрел в его глаза цвета «металлик» и кивнул.

— Вот и лады, — сверкнул золотой коронкой Константин. — Не люблю трепаться, спроси у Балагура. Если подведешь, на краю света найду. Я понятно излагаю?

Я опять посмотрел в его глаза и кивнул. Константин так и не выпустил лацканы моего пиджака.

— Подготовься, как следует, историк. Месье Леон главный специалист, не опозорься. Договорились?

— Договорились, — выдохнул я.

— Пил, — сморщился Константин. — Когда ты успел нажраться, падло?

Но тут мне помог Котяра:

— Так все пили, Костя. И интуристы тоже. Замерзли на речке.

— Гляди, — отпустил наконец лацканы Константин. — И ты гляди за ним, — рявкнул он Котяре. — Головой за него отвечаешь. Чтобы в девять здесь оба, как стеклышки! Я понятно излагаю?

Константин махнул рукой и пошел к лестнице, но остановился, вернулся к катеру.

— Да, историк. Когда им про Пушкина трендеть будешь, ты Дантеса не очень шельмуй. Понял?

— Почему?

— Жорик его родственник. Праправнук, что ли? Жорик обидеться может за дедушку. Тогда пеняй на себя. И жизнь, и бабки можешь потерять. Я понятно излагаю?

На набережной засигналил белый лимузин, и Константин солидно, не торопясь, начал подниматься по спуску.

4

Абзац!

Мы с Леней сидели в нашей шикарной каюте за перламутровым столиком и ели из сковородки жареную докторскую колбасу с картошкой. Вернее, ел он один, хищно сверкая золотыми челюстями. В меня еда не шла. Горло было сухим, как наждачная бумага. Я давился острой пережаренной картошкой. Еду в сковородке Котяра разделил ножом напополам и, уже заканчивая свою половину, боком косил глаз на мою колбасу.

— Ты жуй, жуй. Через силу жуй. К вечеру должен быть как огурец. Слышал, что Костя сказал? Я за тебя головой отвечаю.

До меня только что дошло, что Котяра-то знает этого Костю. И тот его знает.

Котяра, закончив свою половину, рыгнул.

— Жуй, — уставился он на мою колбасу.

— Леня, — отвлек я его. — А ты давно Костю знаешь?

— У-у-у, — замурлыкал Котяра и почесал рыжую бакенбарду, — Уже лет двадцать, наверное, прошло… с тех пор…

— С каких пор?

— Как мы с ним познакомились. На химии досиживали в Вологде… Он совсем пацаном тогда был. Но держался круто. Братва его прозвала — Костя Белый Медведь…

— За что его так прозвали?

— Ты жуй, историк. А то оторвет за тебя мне башку этот медведь.

Я поковырял вилкой в остывшей коричневой куче.

— Не могу, Леня. Честное слово, не могу… Не идет.

Леня рассердился:

— Ты не историк, ты профессиональный алкаш. Вот ты кто. Понял?

Я стал оправдываться зачем-то:

— Я не алкаш, Леня. Я начал пить недавно. Только когда на фирму устроился. Каждый день фуршеты, переговоры, презентации…

— Я и говорю — профи. Жуй через немогу! Жуй!

Я попросил его, стесняясь:

— Леня, плесни чуть-чуть. Тогда поем. Все доем. И спать лягу. А проснусь как стеклышко. Честное слово.

Леня посмотрел на мою колбасу и оскалился.

— Триста баков мне отдай. От греха. Тогда налью.

Я опустил руку в карман. Эти деньги — единственное, что у меня осталось. Эти деньги вселяли надежду, что я попаду в то единственное место, где меня никто не найдет. Я сжал хрустнувшие банкноты в кулаке и покачал головой. Леня приблизил ко мне пушистое лицо.

— Ты же мне должен, Славик. Забыл?

— Я тебе все отдал, Леня. Все, что у меня было. Эти деньги я заработал после нашего договора. Эти деньги мои. Я их честно заработал.

— Их-их-их-их-их, — заурчал Котяра. — Заработал?… Ты же им о городе ни слова не сказал. Позорник. Деньги тебе на дурочку достались! Давай их сюда. Ну!

Леня встал, схватив со стола длинный хлебный ножик с деревянной ручкой.

— Гони деньги, алкаш! Ну!

Острый конец ножика уставился мне в горло. Я крепче сжал в кулаке доллары и улыбнулся.

— Ну, пырни меня за триста баков, Котяра. Пырни. А вечером что ты Косте скажешь? А?

Леня бросил нож в сковородку и сел. У меня неожиданно появился могущественный защитник. Одно его имя подействовало на Леню, как группа захвата. Я решил добить наглеца.

— Вот я еще Косте скажу, что ты ободрал меня, как липку. Все у меня отнял. Я Косте скажу…

— Их-их-их, — заскрипел Котяра. — Будет он тебя слушать. Кто — ты и кто — он! Плевать он на тебя хотел.

— Я ему нужен!

— Плевать он на тебя хотел, — повторил нагло Леня.— Он другого историка найдет. Академика! Лихачева!

И я обнаглел:

— Да не нужен им Лихачев! Слышал, что француз заявил? То, что скажет специалист, всем давно известно. Им я нужен. Только я. Слышал?

Леня грязным ногтем почесал бакенбарду.

— С какого это х…?

Вот это и для меня самого было неразрешимой загадкой. Что во мне нашел француз?… Но сейчас не в этом дело. И я продолжил атаку:

— Я им нужен, Котяра. Костя сказал, что ты за меня головой отвечаешь!… Налей мне сотку! Быстро! Если ты хочешь, чтобы я вечером человеком был! Быстро!

Котяру аж скрутило всего от моей наглости. Но он все-таки встал, открыл стеклянную дверцу бара и накапал мне сотку в фужер, не подбросив бутылку от злости. Пихнул фужер по перламутровому столику в мою сторону:

— Учти — последняя.

— Конечно,— подтвердил я. — Я Косте обещал… как стеклышко…

— Обещал, — ворчал Котяра. — Кто — ты и кто — он…

Я залпом хватил коньяк. Он уже не напоминал волшебный напиток. Он был только лекарством. Горьким и вонючим. Я бодро застучал вилкой по сковородке.

— А кто он, кстати? Ты мне так и не рассказал, за что его Белым Медведем прозвали…

Котяра глядел на меня презрительно и ревниво.

— Жуй. Сейчас пойдем билет в кассу сдавать.

Я положил вилку.

— Если не расскажешь, никуда я с тобой не пойду.

Леня подумал и сел.

— А чего рассказывать? Костя по льду в Финляндию ушел… в шкуре белого медведя. Тогда граница была на замке, как ты знаешь…

Я забыл про еду. Так вот почему Костя спросил у меня про Владимира Ильича, который пешком по льду ушел в Финляндию. А Леня рассказывал с удовольствием:

— Его искали. Вертолеты над нам кружили. А он на четвереньках в шкуре белого медведя так в самые Хельсинки и пришел. Финики в отпаде. А он из шкуры баксы достает и водки просит. Замерз жутко. Ек макарёк!

— Как же он на химии оказался?

Котяра мрачно хмыкнул:

— А кто тогда знал, что финны перебежчиков обратно выдают?

— И его выдали?

— Он же не Штирлицем был. Обычным валютчиком с «галеры». Накопил баксов и решил пожить, как человек, на свободе. А они его обратно нашим пограничникам сдали. Теперь у Кости в Финляндии фирма. «Белый медведь» называется. Чтобы помнили, суки…

Котяра посмотрел сначала на золотые часы, а потом, не мигая, на меня.

— Пора в кассу идти.

Я уже решил отдать ему все, что попросит, кроме того, что у меня в кармане, и согласно кивнул.

— Подожди. Переоденусь,— Котяра скинул курточку, снял через голову тельняшку и начал рыться в высоком шкафчике у дивана.

Я глядел на его мощную розовую спину, усеянную рыжими веснушками, и на нож с деревянной ручкой…

Только на секунду, на долю секунды мелькнула мысль… Котяра уже стоял ко мне лицом. Хищно оскалясь, уставился на меня, не мигая…

— Что, историк, в историю хочешь попасть? Ты уже попал. В такую историю… их-их-их-их-их… Не выкрутишься…

Котяра сел на диванчик напротив меня, положил на колени клетчатые брюки.

— Ссориться со мной не советую. Я хоть и не каратист… — Котяра щелкнул золотыми зубами. — Съем с говном. И не заметишь. Ам — и все! И вся история.

На его широкой розовой груди красовалась наколка. Не наколка даже, а целое монументальное полотно. От соска до соска и вниз до пупка. На полотне неизвестный мастер изобразил подробно и искусно жанровую сцену. За низким столиком, уставленном бутылками, сидели трое. В центре лихой морячок в тельняшке, слева от него голая грудастая красотка с призывно открытым намазанным ртом, справа худой, горбоносый, курчавый, лупоглазый тип с бутылкой в руке. Красотка, прижавшись грудью к морячку, запрокинув голову, ждала поцелуя, хищный курчавый тип наливал моряку водку в граненый стакан. Надо всей композицией синели буквы славянской вязью: «Они нас губят». Я поразился искусству неизвестного мастера. И вдруг отметил про себя, что это же шарж, грубая, похабная карикатура на рублевскую «Троицу».

Котяра, осклабив золотой рот, глядел на меня довольно и презрительно.

— Учись, пока я жив. Слушайся дядю Леню, если жить хочешь. Будешь слушаться, как пес, может, и выкрутишься из этой истории.

Котяра поднял клетчатые брюки за низки, встряхнул.

— Румынские. Еще при застое в Вологде покупал.

— Леня, — очнулся я наконец. — А кто это «они»?

— Какие «они»? — любовался брюками Леня.

— Которые нас губят?

— А-а, — широко улыбнулся Леня.— Икона моя понравилась?

Значит, он знал, что татуировка — пародия.

— Так кто же нас губит, Леня?

Котяра аккуратно положил брюки на диванчик.

— Там же все четко указано. Не врубаешься?

— Не совсем, — признался я.

Котяра, не глядя, ткнул пальцем в красотку.

— Бляди, — потом указал на курчавого, — жиды, — он всей ладонью хлопнул по лихому моряку, — и лучшие друзья. Вот кто нас губит, Славик. Бляди, жиды и лучшие друзья! Ёк макарёк!

Самой большой неожиданностью для меня явилось то, что морячок олицетворял «лучших друзей». Я-то думал, что он является как бы лирическим героем всего произведения. А он оказался лишь ипостасью черной троицы. Котяра оценил мою растерянность.

— На всю жизнь запомни это, Славик. Если пожить еще немного хочешь.

Котяра встал и звонко чиркнул молнией ширинки. Он стянул с себя широкие штаны, попрыгав на короткой мощной ноге, натянул клетчатые брюки, застегнулся и сказал довольный:

— Третий раз всего надеваю. Цени!

Он одевался как на первое свидание. Прямо на голое тело натянул хрустящую белоснежную сорочку, повязал немыслимого цвета старомодный галстук-лопату, шумно вонзил руки в клетчатый пиджак, пригладил рыжие волосы и достал из рабочих штанов мой билет, кредитку и ключи.

— Договоримся сразу, Славик. Чтобы потом базара не было. Авиабилет и кредитка мои. Я их честно заработал. Не то, что ты, позорник. Ты ни слова не сказал, а я жизнь твою спас! Согласен?

Конечно, я был согласен. Но поддел его все-таки:

— Леня, ты же лимон зеленых просил…

Котяра позвенел в воздухе ключами.

— У тебя какая квартира?

— Однокомнатная.

— Однокомнатную в центре за тридцать тонн скинем!

Я растерялся.

— А я?… А я-то где жить буду?…

Котяра почесал бакенбарду.

— Твоя квартира все равно засвечена. Она тебе ни к чему. Дашь мне доверенность у нотариуса, — он обвел короткими ручками каюту. — А ты пока у меня поживешь… Согласен?

У меня внутри все клокотало. Что знал про меня этот наглый рыжий Котяра?! Слишком многое связывало меня с тем остатком нашей когда-то большой и такой уютной квартиры… Но я сдержался и молча кивнул. У меня уже созрел план, как избавиться от ненавистного животного…

— Леня, мне тоже надо переодеться, — я указал на свой мятый влажный костюм. — И паспорт надо захватить. Чтобы получить по кредитке.

Котяра сначала закрутил круглой башкой, но потом нашел выход.

— Ладно. Я сам в квартиру зайду. Скажешь, что тебе вынести и где ксива лежит.

Шикарная каюта наполнилась солнцем. Карельская береза будто светилась изнутри. Я решил, что мои кошмарные ночные кредиторы давно убрались и я ничем не рискую. Я встал.

— Пошли. Тут недалеко.

— Зачем идти? — удивился Леня. — Мы же на катере.

Город просыпался. По Невскому через мост проплыл первый троллейбус. Мощный катер взревел и рванулся с места. Я ухватился за клетчатое плечо.

— Леня, ты на катере живешь?

Котяра, перекрывая двигатель, заорал фальшиво:

— Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский. Союз!

— Откуда у тебя такой катер, Леня?

— Катер не мой. Я его в аренду снял. По лизингу.

— У кого?

— Дол-го рас-ска-зы-вать, — кайфуя от скорости, орал Леня.

Пролетев тоннель Певческого моста, Леня сбросил газ и оглядел набережную.

— Чисто.

Я и сам уже заметил, что у моего дома стояли только знакомые машины соседей. Зловещего черного джипа не было. Леня аккуратно подогнал катер к спуску, привязал швартовый конец к чугунному кольцу.

— Здесь меня подожди.

— Зачем? Сам говоришь — чисто.

— А если тебя в парадняке ждут?

— Вряд ли…

— Не знаешь ты их, Славик. За тебя уже заплачено. Сиди здесь… Только больше не наливай — побью… Какая у тебя квартира?

Мой четкий план рушился на корню. Я ответил обреченно:

— Квартира семнадцать.

— Какой этаж?

— Четвертый.

— Вход со двора?

И тут меня осенило:

— Леня, мне материалы нужно взять. Ты без меня не найдешь.

— Какие материалы? — насторожился Леня.

— По Пушкину. Костя велел, чтобы я подготовился хорошенько. Чтобы не опозорился. Ты же слышал…

— Ну,— нахмурил рыжие брови Котяра.— Про Пушкина я сам тебе расскажу. От и до.

— Ты расскажешь то, что все знают. Они другого ждут… Костя обещал заплатить хорошо. Половина твоя, Леня.

Котяра почесал бакенбарду и задумался. В своем светло-коричневом в клетку костюме он походил на грустного рыжего клоуна. Галстук-лопата съехал набок. Мне даже стало на минуту жалко его. Но я понимал, что это всего лишь талантливая маскировка. Этот клетчатый клоунский костюм наглый Котяра выбрал в Вологде специально, чтобы маскироваться под печального рыжего лоха. Котяра длинно сплюнул за борт.

— За мной держись. Пошли.

Мы поднялись по ступеням спуска на набережную. Огляделись. Я спросил:

— Леня, а чем Костя сейчас занимается?

— Он большой человек, — скупо ответил Котяра.

— А французы ему зачем?

— Костя — генеральный директор фонда «Возрождение». Понял?

Я не понял, кого «возрождает» Костя… Дантеса, что ли?…

И мы вошли под арку. От мусорных баков, как испуганные коты, шарахнулись два оборванца в зимних вязаных шапках с набитыми пакетами в руках.

— Привет, археологи, — бросил им на ходу Леня.

— Привет, красавец, — прохрипел в ответ оборванец в женских сапожках.

Я прошел мимо. Оборванец улыбнулся мне кокетливо. Это была женщина, не старая еще. Я прошел, и они снова зашелестели мусором в баке.

Леня спросил во дворе:

— Какая парадная?

— Налево, — подсказал я ему.

Леня повернулся к оборванцам:

— Эй, археологи, из этой парадной кто-нибудь выходил?

Оборванка в сапожках засмеялась беззубым ртом:

— Спят, суки. Раньше девяти не встают. Господа, ети их мать…

Леня увидел развороченную выстрелом дверь и покачал круглой башкой, оглядев спящие окна.

— Как же соседи выстрелов не услышали?

— И я не слышал. С глушителем, наверное, стреляли.

— Надо торопиться, Славик. Встанут, увидят дырку — ментов вызовут. Пошли скорей.

Я набрал код и открыл ему парадную. Там нас никто не ждал.

В моей прихожей было темно и тихо. Только стучали на стене старинные дедушкины часы. Леня вошел в мою узкую комнату и сразу направился к окну:

— Ёк макарёк! Вид-то какой!… И Спас-на-Крови, и дом Пушкина, и катер мой… За один вид отслюнявят…

Я быстро переодевался для дальней дороги. Надел тренировочный костюм, шерстяную шапочку, сел надевать кроссовки. Леня прошелся вдоль стеллажей.

— Ёк макарёк! Книг-то сколько… Неужели все прочел?

— Не все, — честно признался я.

Леня осклабился:

— Слушайся дядю Леню, тогда, может, и успеешь все прочесть. Давай быстрей. Чего копаешься? Бери паспорт и пошли.

Я завязал кроссовки и встал.

— Я материалы найду, а ты пока квартиру посмотри.

— У тебя же только одна комната?

— Кухню посмотри. Кухня большая. От старой квартиры осталась.

Он пошел на кухню. И я за ним. Он посмотрел на меня настороженно, словно предчувствовал что-то.

— Собирайся, Славик. Торопись.

— Сейчас, — сказал я. — Только кухню покажу.

— А чего ее показывать? Кухня как кухня.

Я подмигнул ему заговорщицки:

— Не совсем. Есть в ней один секрет.

Леня оглядел кухню и увидел низкую дубовую дверь с блестящей бронзовой ручкой.

— А эта дверь куда?

За дверью был чуланчик без окон. Когда-то в нем жила наша домработница Анна Павловна. Давно это было. Потом в этот темный чуланчик, как в карцер, закрывал меня суровый дед, за поведение и двойки по математике. Но я об этом не сказал Лене.

Леня подошел к двери и открыл:

— Что тут? Кладовка что ли?…

Я плечом впихнул его в темный чулан. Захлопнул дубовую дверь и щелкнул широкой бронзовой задвижкой. Я был свободен!

— Дурак ты, историк, и шутки у тебя дурацкие, — сказал за дверью Котяра, еще не веря моей решимости.

Пришлось ему все объяснить:

— Это абзац, Леня. Причем полный. Прощай, Котяра.

Дубовая дверь содрогнулась, словно в нее влетело пушечное ядро. Но широкая задвижка выдержала. Я пошел собираться. Под мощную артиллерийскую канонаду я собрал в дорожную сумку свою рукопись, документы, смену белья. Из любимого фолианта про Африку достал заначку, двести пятьдесят баксов, и подо— шел к дубовой двери. Бронзовая щеколда чуть-чуть прогнулась. За дверью было тихо. Котяра отдыхал перед следующей атакой. Надо было спешить. Но я не уходил. Я сам не понимал, что меня держит, зачем я подошел к этой двери.

Котяра почувствовал мое присутствие:

— Славик… Ты молодец, ты выиграл… Открой. Билет разделим пополам… Идет?

— Не могу,— ответил я,— Извини, Леня. Ты же сам знаешь — за меня уже заплачено. Мне уйти надо, а ты мне уйти не дашь. Потому что ты Костю боишься… Извини. Я пошел…

— Славик, — остановил меня Котяра. — Ты Костю не знаешь. Он везде тебя найдет.

Я представил себе то место, куда я собрался, и улыбнулся:

— Там меня никто не найдет. Так и передай Косте. Я ушел в другое измерение.

Котяра за дверью тяжело вздохнул.

— Славик, хочешь, кредитку разделим пополам?

И тут я понял, почему не ушел, зачем стою перед этой дверью.

— Леня, если увидишь Натали, передай ей… Передай, что она… Что она очень хорошая девочка. Передай, что она мне очень понравилась. Мне так еще никто не нравился… Передашь?

Котяра засопел за дверью.

— А мораль?

— Какая мораль? — не понял я.

— Где у этой басни мораль? А, Славик?

— То, что я тебе сказал, и есть мораль.

— Дурак ты, историк! — долбанул кулаком в дверь Котяра. — Я живу в этой жизни скоро полста лет и еще не встречал таких лохов. Ты же ей тоже понравился, Славик!

Я растерялся.

— Врешь!

— Я никогда не вру! — бушевал за дверью Котяра. — Лох! Ты не видел, как она на тебя у Петропавловки смотрела. Когда она спросила: «Что-то не так, Славик?» Она же покраснела вся! Открой!

Я вспомнил светло-серые перламутровые глаза…

— Открой! — бился в дубовую дверь Котяра. — Такое упускать нельзя, Славик! Надо же до морали басню довести! Ты трахнешь ее, Славик! Я помогу. Жорика— каратиста я на себя беру! Открой, Славик!

Мне стало противно и гнусно, я пошел в прихожую.

— Не будь кретином, Славик! — глухо, как с того света, орал Котяра.

Я перекинул через плечо дорожную сумку и открыл ригельный замок.

За дверью меня уже ждали. Последнее, что я увидел — две черные маски с вытаращенными глазами. Последнее, что я подумал: «И мне — абзац! Полный!»

5

Первый труп

Первое, что я увидел,— глаза «цвета металлик» и влажную золотую коронку. Первое, что я подумал: «Значит, это судьба!»

Я лежал на полу в своей узкой, как гроб, комнате. Константин сидел на стуле, склонившись над моим лицом. Сверкала на солнце золотая коронка — он улыбался:

— Доброе утро, Славик.

— Здравствуйте,— ответил я вежливо.— Значит… Это вы?…

— Что я?

— Вы меня заказали?

Константин улыбнулся еще шире. По комнате испуганно метнулся солнечный зайчик.

— Если бы я тебя заказал, я бы с тобой уже не разговаривал.

Логика была железная. Цвета его глаз. Я дернул чугунной башкой, застонал и сел.

— Извините, пожалуйста… Как вы меня нашли?

Константин от души рассмеялся:

— Я и не знал, что это ты.

Я схватился за шею. Шея болела нестерпимо.

— Как это?… Будьте добры, объясните, пожалуйста…

Константин достал из внутреннего кармана бумагу, развернул перед моим лицом. Я узнал на ней шапку нашей фирмы.

— Я искал советника по культуре Ярослава Андреевича Пименова. Все личные дела ведущих сотрудников уничтожены. А твое целехонько. Я понятно излагаю? — Константин щелкнул ногтем по бумаге.— И адресок, и телефончик…

Я объяснил ему:

— Это они специально мое дело оставили… Все свои долги на меня хотят списать. Но я ни при чем… Честное слово.

Константин протянул мне руку:

— Это и ежу понятно. Вставай.

Он рывком поднял меня с пола, встряхнул за плечи:

— Ну, как ты? В порядке?

Я покрутил шеей.

— Шея болит. А долго я в отключке был?

— Да где-то с полчасика отдохнул. Ты садись, садись, — Константин радушно усадил меня в кресло, а сам, откинув полы белого плаща, по-хозяйски устроился на стуле за моим письменным столом.

— Мы к твоей двери подходим, слышим у вас базар. Крики, грохот. Мы думали, нас опередили. Я дал команду дверь ломать. И вдруг ты выходишь с сумочкой. Я думал — там документы. И приказал тебя вырубить, — Константин широко улыбнулся.— Извини, Славик. Ты завтракал?

Я ничего не понял.

— Какие документы?

— Ты завтракал? — повторил Константин. — Давай кофейку попьем.

— У меня нет кофе. Кончился.

— Есть, — не согласился Константин и крикнул в открытую дверь. — Игорек!

В дверях моей комнаты возник стриженный наголо парень в камуфляже.

— Игорек, два кофе с коньяком, — приказал ему Константин.

— И коньяка у меня нет, — извинился я.

— Есть, — успокоил меня Константин и бросил парню: — Выполняй!

Парень исчез в темной прихожей. А Константин взял с моего стола мою ручку и, подумав, что-то чиркнул на моей бумаге.

— Балагур мне рассказал, как ты на его катере оказался. Повезло тебе.

— А где он?… Где Леня?

— Да на кухне. С моими охранниками трендит. Пусть отдыхает.

Игорек внес мой черный поднос с моими чашками и моими рюмками. Но кофе и коньяк в них были не мои.

— Я кофейный алкаш, — признался Константин. — Не могу без кофе. Везде с собой вожу.

Охранник тихо вышел, а Константин аккуратно стукнул свою рюмку о мою.

— А как у тебя с этим делом?

— С каким?

— Ты-то не алкаш, кстати? А? Балагур мне все рассказал, — и Константин погрозил мне сурово пальцем.

За те полчаса, что я был в отключке, Леня натрендел уже выше крыши.

— Я не алкаш, извините, — проклиная наглого Котяру, вежливо ответил я.

— Смотри,— улыбнулся Константин, сверкнув влажной коронкой, — а то я чудесное средство от запоев знаю.

— Какое? — спросил я чисто механически.

— Клизма из битого стекла, — серьезно сказал Константин. — Ну, будь. До вечера еще время есть.

Я залпом выпил коньяк. Он снова оказался волшебным напитком. Шею отпустило, голова работала четко.

— Подожди-ка, Костя… Извините, что я вас так…

— Нормально, — успокоил меня Константин. — Излагай.

— Если они специально только мое дело оставили… Зачем же им меня убирать? И билет в Африку зачем? И кредитка на десять тысяч баксов?… Не вижу логики…

Константин аппетитно отхлебывал кофе.

— Билет туфтовый. В Найроби нет прямого рейса. Я узнавал. И кредитка, очевидно, фальшивая… Нагрел тебя Адик.

Я не сдавался:

— Пускай. С Африкой он нагрел. А убирать-то меня зачем? Если он дело мое оставил с адресом и телефоном?… Где логика?

Константин допил кофе и полюбовался мой старинной чашкой.

— Об этом ты сам у Адика спроси.

Я только хмыкнул:

— Ищи-свищи. Адик теперь далеко.

— Близко,— сказал Константин.— Адик в моем офисе. В подвале. Вместе с Мангустом. Под усиленной охраной.

Константин поставил чашку на поднос и усмехнулся моему изумлению.

— Мы их с ночного рейса сняли. Час сорок на Мюнхен. Хотел от меня спрятаться Адик среди бюргеров. Думал, в Германии его Белый Медведь не достанет. Напрасно он так думал. Я своих должников не отпускаю.

Теперь мне кое-что становилось понятным.

— Сегодня второе июня. Вчера был последний срок погашения кредита в «Альфабанке»… Вы, значит, на банк работаете?

Константин обиделся:

— При чем тут я и эта грязная лавка?

Я извинился:

— Значит, Адик и вашей фирме должен? Извините. Я не знал. Я вообще о нашей фирме почти ничего не знаю… Честное слово.

Константин рассердился:

— Только не надо песен! — Он достал из внутреннего кармана еще одну бумагу с шапкой фирмы. — А это чья здесь подпись?

В дверях возникла фигура в камуфляже. Константин положил передо мной бумагу.

— Кто рекомендует фирме приобрести прекрасную квартиру на Большой Морской вместе с прекрасной антикварной обстановкой? Чья это подпись внизу? Кто у вас советник по культуре?

Я все вспомнил. Где-то полгода назад мой однокурсник Левка Миронов узнал, что я работаю в крутой фирме. У его родителей была большая квартира на Герцена, теперь на Большой Морской. Диким дилерам старики продавать ее боялись. Левка целый вечер поил меня в «Астории» и уговорил, чтобы я предложил квартиру своему шефу под офис. На следующий день я и накатал эту бумагу. Адику квартира понравилась. Он ее купил. Но офис наш туда не переехал. Адик толкнул ее с наваром какому-то знакомому. Все это я и выложил Константину. Тот слушал меня рассеянно, глядел в окно на золотые кресты Спаса-на-Крови. Когда я закончил, Константин повернулся ко мне и посмотрел на меня глазами цвета «металлик».

— Этот знакомый я. Я купил эту квартиру весной. Но прекрасной антикварной обстановки в ней не обнаружил. Адик обещал найти ее со дня на день. А вчера слинять решил. Теперь он говорит, что за антикварную обстановку ты отвечаешь, Славик… Так где же она?

Я посмотрел на свою убитую тахту и пожал плечами:

— У меня ее нет. Извините, пожалуйста…

Константин достал из кармана еще одну бумагу и развернул ее передо мной.

— Вот опись. Гарнитур первой половины девятнадцатого века. Работа мастера Гамбса. Диван, четыре полукресла, наборный стол, простенное зеркало, часы и двенадцать стульев… Стоимость двадцать тысяч долларов… Что ты на это скажешь?

— Ильф и Петров, — это все, что я мог сказать.

— Смешно, конечно, согласился Константин.— Посмеялись бы мы с тобой вместе… если бы рядом с подписью оценщика не было твоей подписи, Славик… Где мебель?

Я дернулся в кресле, и охранник в камуфляже дернулся из дверей. Я развел руками:

— Знаешь, Костя… Извини, что я тебя так…

Константин попросил меня ласково:

— Не надо извиняться, Славик. Кому вы сдали мебель? Колись. Я ценю откровенность. Очень высоко ценю. Я понятно излагаю? Если же показания придется выбивать из тебя с помощью подручных средств и бытовых электроприборов, все это обойдется мне гораздо дешевле. Выбирай. Щедро оплаченная откровенность или показания, связанные с тяжелыми физическими и моральными травмами… Считаю до трех.

Все это он мне объяснил очень спокойно, даже ласково. Но мне нечего было выбирать. И я уверенно перешел на «ты»:

— Костя, я эту мебель видел первый и последний раз, когда привез оценщика из антикварного магазина. Первый и последний, честное слово, Костя.

Константин взял со стола мою ручку и начал чертить на листе кружочки.

— Адика я знаю давно. Досконально. Он полный жлоб. Он даже не понял, что он купил. — Константин пронзительно уставился на меня. — Но кто-то ему это объяснил. Кто-то объяснил ему подлинную цену покупки…

— Оценщик, — подсказал я.

Влажно блеснула золотая коронка.

— По описи я заплатил. А Адик ее кому-то сдал дороже. Значит, знал. Значит, кто-то ему объяснил. А объяснить ему это мог только историк. Специалист. Я понятно излагаю?…

Я честно признался:

— Костя, тут тот же случай, что с Владимиром Ильичем. Я, конечно, специалист, но в другой области. Диссертацию я про Смутное время писал… Самозванец, Марина… Борис Годунов… Дописать не успел…

— Не надо песен! — оборвал меня сурово Константин.

Он нагнулся и вытащил из-под стола мою дорожную сумку. Чиркнул молнией и достал из сумки толстую амбарную книгу. Громко прочел заглавие, написанное черным фломастером на обложке.

— «Тайная история России. От Гришки Отрепьева до Гришки Распутина». Красивое название. Кто это писал?

Мне стало неудобно, будто меня догола раздели. Мой сокровенный и, как я считал, никому не нужный труд я еще никому не показывал. Константин шумно перелистал книгу.

— Ты до Николая I дошел. Это как раз то время… Так что не надо песен, специалист по тайнам…

За полчаса моей отключки Константин узнал обо мне почти все. Он многозначительно захлопнул книгу:

— Кстати, почему это ты российского императора Николая Павловича в своем труде Николаем Бабкиным называешь? Кощунствуешь!

Пришлось ему объяснить:

— Отцом Николая был гофкурьер генерал Бабкин. Николай был похож на генерала как две капли воды.

— А Павел-то про это догадывался?

— Император Павел I хотел Николая именным указом наследства лишить. Но не успел. Убили Павла заговорщики.

— Бар-дак, — покачал головой Константин. — Значит, уже Николай I к Романовым никакого отношения не имел?…

— Династия Романовых гораздо раньше закончилась.

Константин расстроился.

— Кто же нами правит, Славик?… Бар-дак!

Я воодушевился его искренним интересом.

— Если хочешь, я подробно объясню. Начиная со Смуты…

— Потом! — резко оборвал меня Константин. — Ты мне сначала про мебель объясни. Ты ее хорошенько разглядел?

Я вспомнил старинную мебель красного дерева с потускневшими бронзовыми завитушками.

— Красивый гарнитур. В хорошем состоянии… Только некоторые бронзовые детали утрачены…

Константин наклонился ко мне, грудью налег на стол.

— Но одна-то деталь сохранилась. На всех предметах.

— Какая?

— Маленькая такая медная бирочка, — показал мне пальцами Константин, — а на бирочке надпись по-французски: «Собственность барона Геккерна». Неужели не заметил?

— Нет, — честно признался я.

— Какой же ты специалист? — рассердился Константин. — Какой же ты тайный историк? Фуфло ты!… Если не врешь…

В своей работе я только что подошел к тридцатым годам девятнадцатого века. Скользкая фигура тогда еще молодого голландского дипломата только что появилась в моей картотеке. Но материалы о нем крайне скупы. Либо он был обыкновенной серостью, либо великим конспиратором. Этого я еще не успел решить…

Единственно, где он себя ярко проявил, — это грязная история с женой Пушкина…

И вдруг ночная экскурсия, антикварная мебель и этот допрос слились, как в фокусе.

— Костя, французы сюда за этой мебелью приехали?

Константин откинулся на спинку стула и приказал охраннику:

— Игорек, выйди и закрой дверь с той стороны.

Охранник четко исполнил его приказ. Константин достал черные французские сигареты и закурил.

— Эта мебель по праву принадлежит Жорику.

— Какому Жорику? — не понял я.

— Молодому французу. Он единственный наследник посла.

— Ты говорил, он родственник Дантеса?

Константин осуждающе покачал головой.

— Фуфло ты, а не историк. Неужели, ты не знаешь, что нидерландский дипломат усыновил Дантеса со всеми вытекающими последствиями? Сейчас настоящая фамилия Жорика — барон Жорж Дантес де Геккерн. И на мебели бирочка: «Собственность барона де Геккерна». Так чья мебель по праву?

Я согласился с ним:

— Этого… Дантеса… То есть Жорика.

Константин глубоко затянулся и выбросил окурок в форточку.

— Наконец-то! С правовыми вопросами кончено. Теперь перейдем в главному. К изъятию принадлежащей по праву собственности… Где мебель, Славик?

Я сам не понимал тогда, что заинтересовало меня в этом детективном сюжете со стульями. Нюхом конспиролога я чувствовал присутствие тайны. Но как открыть ее? За время моей работы у меня для этого выработался простой и четкий метод. Как говорил Жак Превер: «Чтобы нарисовать птицу, надо для этого сначала нарисовать клетку». И я попросил Константина:

— Костя, объясни мне, пожалуйста, с самого начала.

Константин смотрел на меня спокойно, безо всякого выражения. Я чувствовал его упругую медвежью внутреннюю силу.

— Что тебе еще объяснить, Славик?

— Все. С самого начала.

Сверкнула влажная фикса.

— Ну, давай сначала. Только коротко. У меня времени нет.

Я взял со стола мое предложение фирме.

— Как Адику попала эта мебель — ясно. Я сам ему I ее предложил.

— И ты не знал, кому она принадлежит? — усмехнулся Константин.

— Я-то не знал. Честное слово. Но ты-то знал, когда ее купил! Знал ведь! Про бирочку!

— Знал.

— Откуда?

Константин сидел расслабившись, засунув руки в карманы белого плаща.

— Мы как-то обедали с Адиком в «Пирамиде»… Адик хлестался, что в гору пошел, что новый офис открывает в самом центре на Большой Морской… С антикварной мебелью… А антиквариат — это мой профиль. Фирма моя называется «Воз-рож-де-ни-е», — влажно блеснула золотая коронка.— Мы возрождаем старую петербургскую культуру… Ну, я и попросил Адика показать антиквариат…

— Там ты и увидел бирочку?

— А как же? Я ведь не фуфло, — Константин наклонился, постучал пальцем по днищу стула. — Вот там я и увидел бирочку. И сказал Адику, что эту квартиру с мебелью я покупаю.

— Для чего?

Константин объяснил дураку:

— Для денег. Я же говорю, Адик жлоб. Он не понимал, что он купил. А у меня в фирме как раз запрос из Франции лежал. Месье Леон от имени родственника барона де Геккерна искал в Питере принадлежавшую Жорику собственность…

— Через сто с лишним лет?

— Он так и написал в письме: «Если это еще возможно. Да поможет вам Бог». Бог помог. Я дал телеграмму, что нашел гарнитур барона. Они тут же перевели деньги…

— Большие?

Константин пожал плечами. Ему надоел наш разговор.

— Побольше, конечно, чем я заплатил… Я поехал к Адику и рассчитался за квартиру и за мебель… Я понятно все изложил?

— Подожди. А квартира-то тебе зачем?

Константин устало вздохнул.

— Ну, во-первых, квартира отличная, в центре… А во-вторых… Адик, хоть и жлоб, но жлоб хитрый. Если бы я только мебель купил, он бы начал землю рыть. Нюх у него, как у крысы. Начал бы узнавать, зачем мне эта мебель? Не продешевил ли он? Стал бы специалистов звать. А вот этого мне было совсем не нужно. Я и обставил дело так, что для меня главное — квартира. А мебель я забираю в придачу. Все?!

— Подожди-подожди, — попросил я его. — Когда же он перепродал мебель?

Это был самый волнующий для Константина вопрос. Он нахмурился.

— Через неделю это падло звонит и радостно так сообщает: «Костик, я все уладил. На хер тебе такая рухлядь? Новую итальянскую купишь. Когда тебе бабки вернуть?» Ты меня понял, Славик? Он уже все уладил! Я понятно излагаю?

— А французы знают, что мебель пропала?

Константин рассердился.

— За кого ты меня принимаешь? Что они про меня подумают, если узнают, что меня кинуло какое-то чмо?! Адик у меня. И ты у меня. Я сегодня же найду гарнитур! Чего бы это мне ни стоило! Я понятно излагаю?

Клетка была построена. Теперь ее нужно было открыть, чтобы заманить туда птицу.

— Значит, кто-то эту мебель перекупил?… За большие деньги…

— За очень большие. Если Адик не побоялся меня кинуть.

— Значит, кто-то знал…

— Что знал?

— Сколько она по-настоящему стоит…

Константин грозно хмыкнул:

— Нашелся специалист.

— Адик не сказал, кому он ее продал?

— Молчит, как рыба об лед…

— Ты бы с ним по-хорошему, Костя.

— По-всякому пробовал. И по-хорошему, и с помощью подручных средств и электроприборов…

— Ни слова?

— Почему? — сверкнула золотая коронка. — Он твое имя назвал. Сказал, что за культуру ты отвечаешь. Разве не так?

Я отмахнулся:

— Это не серьезно.

Константин встал.

— Почему не серьезно? — он крикнул в сторону двери. — Игорек!

Тут же открылась дверь, и вошел охранник. Константин сказал мне устало:

— Поедешь со мной. На очную ставку с Адиком. Там мы быстро поймем, кто из вас трендит. Сегодня же мебель должна быть у меня! Я понятно излагаю? Игорек, надень на него наручники,— и Константин вышел из комнаты.

Пока охранник застегивал на моих руках холодные браслеты, я думал, что в построенной мной клетке приманкой для хищной птички оказался я сам.

Охранник поднял меня за шиворот и толкнул к двери. Из кухни в прихожую вышли бледный Котяра и еще один охранник с дипломатом в руке. Наверное, в нем были коньяк и кофе, с которым никогда не расставался «кофейный алкаш».

Пока охранник закрывал моим ключом дверь моей квартиры. Котяра шепнул мне на ухо:

— Что ты наделал, мудило?! Если бы не закрыл меня в кладовке, мы бы уже далеко были!

— Билет-то фальшивый, — напомнил я.

Охранник толкнул меня в спину, и я побежал вниз, считая ступени, хватаясь скованными руками за перила.

Константин уже сидел в белом лимузине рядом с шофером, курил в открытое окно черную сигарету. Котяра наклонился к окну:

— Костя, если бы не я… Историка бы не было… Может, кредитку-то вернешь? А, Костя?

— Не верну, — ответил Константин. — Кредитка — вещественное доказательство. Я понятно излагаю?

Котяра расстроился:

— Я же историка спас все-таки…

— Вечером поговорим. Будь на месте. Как договорились.

Котяра посмотрел на меня печально.

— Ты же гида увозишь…

— Я другого привезу. Специалиста, — сказал Константин и закрыл окно.

Меня посадили в темную «ауди» между двумя охранниками. Я думал, что дорогой докажу свою непричастность, но Константин не захотел со мной ехать в одной машине. Я его утомил.

…Офис фонда «Возрождение» находился на улице Чайковского, почти рядом с финляндским консульством. От дверей фирмы даже флаг финский виден: белый с голубым крестом. У фирмы была своя парадная, с черной чугунной, как надгробная доска, вывеской. В парадной сверху вкусно пахло заваренным кофе. Но мы пошли не наверх. Охранник подтолкнул меня вниз, на лестницу, ведущую в подвал. Я понял: на очную ставку с Адиком. Я не волновался. Мне нечего было волноваться. Про эту мебель, как и про все махинации фирмы, я почти ничего не знал. Меня вели по тускло освещенному коридору подвала. Под низким потолком тянулись фановые и водопроводные трубы. Впереди белел плащ Константина. Он остановился у серой железной двери. У дверей стоял охранник с автоматом.

— Все на месте? — спросил его Константин.

Охранник улыбнулся, показал на дверь напротив, за которой урчала вода.

— Мангуст в туалете. Обосрался. Со страху, наверное…

Константин подождал, пока я с охранниками подойду, и приказал:

— Открой камеру.

Охранник с автоматом зазвенел ключами, открыл звонкую дверь. Константин подтолкнул меня первым. Я вошел и остолбенел. Прямо перед собой я увидел синее лицо своего шефа. Под правым глазом чернел кровоподтек, нос был свернут набок, подбородка касался высунутый фиолетовый язык. Адик висел у самой двери на тонкой водопроводной трубе. «Прикид» от Версаче был залит кровью.

Константин толкнул меня в спину:

— Проходи.

Я сделал шаг в сторону. Константин вошел в камеру и уткнулся в Адика. Он помолчал и сказал сквозь зубы:

— Тоже мне Есенин… блин…

Охранники вошли в камеру и встали вокруг трупа, не решаясь его снять, ожидая приказаний. Константин осматривал невидную в полумраке удавку.

— Где Мангуст?! Сюда засранца!

В коридоре громко, как выстрел, стукнула дверь туалета, и загремели гулкие быстрые шаги.

— Уходит! — заорал дико Константин. — Взять живым суку!

Охранники одновременно втиснулись в дверь, мешая друг другу. Константин проталкивал их в узкий проход пинками.

— Уволю, сучары! Отродье ментовское! Всех уволю!

Константин стоял у дверей и слушал их дружный топот по коридору. Потом он достал из заднего кармана брюк выкидной нож. Щелкнуло лезвие, и труп глухо рухнул на цементный пол.

Я не знал тогда, что это всего лишь первый труп в банальном детективном сюжете со стульями.

6

«Вересковый мед»

Кабинет Константина походил на музей… Походил? Слово-то какое… И мне далеко до Флобера… Кабинет Константина и был музеем. Старинная ореховая мебель, штофные малиновые обои в золотых листьях, мраморные головки Гудона на дорических колоннах, огромная картина в почерневшей золотой резной раме. «Пастухи Аркадии» — узнал я знакомый сюжет. Константин перехватил мой взгляд, гордо представил картину рукой:

— Авторская копия.

— Неужели настоящий Пуссен? — удивился я.

Константин надменно опустил губы:

— Ватто.

— Извините, пожалуйста, — не согласился я. — Если «Пастухи Аркадии», значит, Пуссен. Только он сделал всего две копии. Обе они на Западе, а подлинник в Лувре…

Константин посмотрел на меня недоверчиво:

— А говоришь «самозванец»?… Проверил я тебя, Славик. Ты специалист… Большой специалист, — Он подошел ко мне вплотную. — Славик, у меня времени в обрез… Говори по-хорошему, где мебель?

Врать мне не было смысла. Я боялся. Я жутко боялся, что он отправит меня обратно в подвал, в полутемную камеру, где у самого входа лежал закоченелый окровавленный труп с вытянутыми скрюченными руками. И я честно сказал Константину:

— Я не знаю, где мебель… Но у меня появились мысли…

— Даже мыс-ли? — цыкнул фиксой Константин на последнем слоге.

Меня поколачивало, и я попросил, стесняясь:

— Костя, не откажите в любезности… Налейте мне чуть-чуть. Будьте добры…

— Али-на! — гаркнул Константин так, что задрожали на люстре хрустальные подвески.

В кабинет вошла высокая, элегантная, гладко причесанная на прямой пробор секретарша в черных ажурных чулках.

— Алина, на полчаса меня нет. Ни для кого. Я понятно излагаю?

Алина склонила балетную головку на лебединой шее.

— А если месье Леон?

— Ни для кого! — сурово повторил Константин.

Мне стало неудобно, что он ее попросит сейчас принести мне стопку коньяку. Мне стало жутко неудобно. Но Константин не попросил. Смотрел на нее глазами цвета «металлик». Давал понять, что разговор окончен. Она еще раз склонила головку и неслышно скрылась за высокой резной дверью.

Я даже про коньяк забыл. Я думал, откуда вдруг появились такие девушки? Где они были десять лет тому назад, когда я женился? Я посмотрел на Константина, он писал что-то за изящным письменным столом. И таких типов тогда не было… Откуда они взялись?… Вдруг, как грибы после дождя… Совсем другие, «новые люди». Случайно я бросил взгляд в зеркало над мраморным камином и подмигнул своему небритому отражению в сером китайском тренировочном костюме и в черной шерстяной шапке: «И ты изменился, Славик, и все изменились… Мутация…»

Константин бросил ручку и показал мне написанную бумагу.

— Вот приказ. Твоя фирма кончилась вместе с Адиком. Я беру тебя на работу к себе. Советником по культуре. С этого дня. Со второго июня. Если договоримся!… Я понятно излагаю?

Он даже не спросил моего согласия. Но я с ним спорить не стал. Только бы мне отсюда выбраться. И я уйду туда, где меня никто не найдет. Уйду в другое измерение. Я только напомнил ему:

— Извините, пожалуйста… Вы обещали налить. Чуть-чуть. Будьте добры…

— Пошли.— Константин встал из-за стола и открыл незаметную дверцу в дубовой панели. — Проходи. В святая святых. Цени.

Что там было святого, я сначала не понял. Маленькая комнатка, обычная модерная мебель: мягкий диван в углу, пара кресел, между ними низкий журнальный столик, а над диваном фотография седого Хемингуэя в водолазном свитере.

Константин закрыл за мной дверь на ключ, снял пиджак в черно-белую мелкую клетку, забросил его на диван и включил проигрыватель.

«Фа-фа-та-ри-ра-ра, фа-фа-ра-ра», — бархатным голосом запел Хампердинк «Тень твоей улыбки».

Константин обернулся ко мне, и я понял, что тут было святого.

Передо мной стоял, улыбаясь смущенно, совершенно другой человек.

— Кайфую от него,— кивнул на проигрыватель Константин, — как последний сучило…

Он достал из бара бутылку армянского коньяка, фужеры и апельсин. Кивнул мне на кресло и, блаженно улыбаясь, развалился на диване.

— Наливай. Коньяк не паленый. Завод «Арарат».

Я налил коньяку и ждал, пока он выкидным ножом снимал с апельсина кожуру оранжевой пружинкой.

— Шапку-то сними. Не татарин ведь, — сказал мне Константин, и я поспешно стянул с головы шерстяную шапку.

Константин разломил апельсин пополам, положил половинки на тарелку и стряхнул на ковер мокрые руки.

— Ты лыжник, Слава?

— Почему? — не понял я.

— Куда это ты так тепло оделся? А?

Я подавился коньяком.

— Вечером экскурсию французы заказали. На речке холодно вечером… Ваше здоровье…

— А-а-а, — не поверил мне Константин, — а я думал, ты на лыжах собрался… от меня уйти… Гляди, Славик… От меня не уйдешь… Хоть в Африку, хоть в Антарктиду… Я понятно излагаю?

В этой комнате даже эта грозная фраза звучала по-другому: добродушно и не страшно. Я напомнил ему:

— А Мангуст ушел…

Константин рассмеялся:

— Куда он уйдет? Ментовское отродье… И деньги его, и документы здесь. Сам ко мне придет… Чтобы я его ментам не сдал…

— За что его сдавать?

Константин отхлебнул коньяк.

— За убийство.

— Кого он убил?

— Твоего шефа. А ты не понял?

Этого я не понял. Передо мной стояло страшное, синее лицо Адика.

— Вы же сказали Есенин…

— И Есенина убили. А ты не знал? Тоже мне специалист по тайнам…

Константин достал из кармана кусок зеленой рыболовной лески, растянул ее в руках:

— Струна. Спецназовские штучки. Гортань перерезает, как бритвой. И при обыске не найдешь, — он смотал струну в колечко и надел на палец. — Улика. Никуда Мангуст не денется. Не волнуйся.

Проигрыватель щелкнул и замолчал. А на лице Константина еще блуждала тень той улыбки.

— Ну, давай, советник, делись своими тайнами с твоим новым шефом.

А перед моими глазами стоял мой старый шеф с высунутым до подбородка фиолетовым языком, в залитом кровью «прикиде» от Версаче…

Я без разрешения налил себе и Константину.

— Твое здоровье, советник, — поднял свой фужер Константин. — Не забывай про клизму из битого стекла. Всему свое время.

— Последняя,— тут же согласился с ним я. — За Адика. Царство ему небесное.

— Стоп! — остановил меня Константин.— Какое, там небесное царство? Адик уже летит прямым рейсом в страну с тоталитарным режимом, где менты с хвостами жарят подследственных на сковородках и загоняют иголки под ногти. Адику есть что им рассказать. Следствие будет долгим… Очень долгим…

Он произнес это уверенно и мрачно, и я поразился его спокойной вере. Неужели Белый Медведь верит в загробную жизнь?…

— Тост остается прежним. Твое здоровье, советник. Ты у меня единственный свидетель остался по делу о пропавшем гарнитуре. Пока он не найдется, можешь считать свою жизнь в безопасности. Излагай свои мысли вслух.

Мы выпили, и я прочитал наизусть:

— «Из вереска напиток забыт давным-давно, а был он слаще меда, пьянее чем вино…»

— Что-то знакомое? — улыбнулся Константин.

— «Вересковый мед». Маршак. «Сказки, песни и загадки»…

— Актуальное название, — хмыкнул Константин.

— Враги просят пиктов открыть им тайну волшебного напитка…

— Ну да! — вспомнил Константин. — И дедушка убивает своего внучка, чтобы он не открыл тайну. Так что ли?

— Примерно, — кивнул я.— Не кажется ли тебе, Костя, что Мангуст убил Адика, чтобы он не выдал тебе тайну? Извини, что опять с тобой на «ты»…

Константин подумал и махнул рукой.

— Какая там тайна, Славик. Мелкая афера. Кидалово. Адик и с меня денежки получил, и с покупателя. Мне-то он так мои деньги и не вернул.

— Он же хотел отдать?…

— Я сам не взял. Я мебель назад требовал, а не деньги. Вот Адик и решил слинять с моими деньгами… Все просто, как соленый огурец.

Теперь я задумался.

— Зачем же его Мангуст убил?

— Спецназовские штучки,— объяснил Константин.— Убил, чтобы самому слинять. Все очень хитро придумал, ждал в сортире, пока мы труп обнаружим. Нас на труп отвлек и слинял…

Я не поверил, зная собачью преданность Мангуста:

— Ты же говоришь, что линять ему незачем… Все равно найдут…

— А кто такой Мангуст? Он, конечно, хищник. Но кто тебе сказал, что ума у хищника больше, чем у человека? Мангуст — это такая большая крыса. А крыса инстинктами живет. Заперли, значит, надо линять. Слинял, начал думать, зачем он это сделал? Мангуст сначала действует, а потом думает…

Я опять не поверил.

Я машинально потянулся у бутылке, но вспомнил про клизму и взял со стола половинку апельсина.

— А в меня зачем стреляли?

— Тоже все просто, как огурец. Адик не только мои денежки хапнул, он все счета фирмы закрыл. Деньги в Эстонию перевел, а чухны оттуда в Европу…

— А я-то при чем?

— А кому в Европе нужен Адик? Только здесь он человек. Там — никто. Он себе возвращение назад подготовил. Он тебя заказал, чтобы все на твой труп списать… Ну что ты на меня так смотришь? Не веришь?

— Это не он меня заказал…


Содержание:
 0  вы читаете: Прощание славянки : Алексей Яковлев  1  1 Мойка : Алексей Яковлев
 2  2 Спаситель : Алексей Яковлев  4  4 Абзац! : Алексей Яковлев
 6  6 Вересковый мед : Алексей Яковлев  8  8 Сюрприз : Алексей Яковлев
 10  10 Покупатель : Алексей Яковлев  12  12 Бенефис : Алексей Яковлев
 14  14 Чертово колесо : Алексей Яковлев  16  16 Тринадцатая страница : Алексей Яковлев
 18  18 Изделие ЗК : Алексей Яковлев  20  2 Лямур-тужур : Алексей Яковлев
 22  4 Статья : Алексей Яковлев  24  7 Наваждение : Алексей Яковлев
 26  9 Маньячный бред : Алексей Яковлев  28  11 Ёкнутый Коля : Алексей Яковлев
 30  13 Кошмарная история : Алексей Яковлев  32  15 Похороны : Алексей Яковлев
 34  17 Сон : Алексей Яковлев  36  19 Женщина : Алексей Яковлев
 38  21 Мышеловка : Алексей Яковлев  40  2 Лямур-тужур : Алексей Яковлев
 42  4 Статья : Алексей Яковлев  44  7 Наваждение : Алексей Яковлев
 46  9 Маньячный бред : Алексей Яковлев  48  11 Ёкнутый Коля : Алексей Яковлев
 50  13 Кошмарная история : Алексей Яковлев  52  15 Похороны : Алексей Яковлев
 54  17 Сон : Алексей Яковлев  56  19 Женщина : Алексей Яковлев
 58  21 Мышеловка : Алексей Яковлев  59  ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО : Алексей Яковлев



 




sitemap